Культурные особенности. I. Отпуск на «Счастье»

Глава 3. Эрвин. Материк. Самоволка

Технику укрыли рядом, за пляжем, в зарослях туземного камыша. Или того, что на «Счастье» заменяло камыш: Высокие, выше головы стволы, тонкие зелёные листья. В тени, под листьями – грустные морды грузовиков. Исполинские машины дремали, грелись, щуря на солнце глаза – фары. Камыш гнулся под ветром, шумел. Белые семена осыпали дождём клёпанные, тупые капоты.

Крайний в ряду БТР – «транспорт, вездеходный, легкобронированный серия 80», в просторечии бэха, оказался Эрвину машиной знакомой. Восьмиколесный, приземистый, остроносый грузовик, списанный из десанта в гражданку – крыша спилена вместе с башней, кузов открыт, уцелели борта и кабина. И пулемёт наверху, сдвоенный «кольт-браунинг спарка» на турели. Казалось, тоже дремал, уставив в небо тупые стволы. Короба охлаждения на дулах – все в белых, нежных цветах. Эрвин хотел было удивиться – откуда здесь такое старье, но вспомнил порт, экологические законы и Пеггины матюги по поводу сданного бластера.

– Экологически чистый, небось, пулемёт. А машина хорошая, – подумал Эрвин, запрыгивая внутрь. Нагретые солнцем борта отозвались теплом на прикосновение ладони. Управление знакомое – ребристый руль, рычаг передач, три педали – ничего лишнего. Все, как дома, у них на Семицветье тоже был такой красавец вместо грузовика. Только дома кабина глухая и с подогревом а здесь простор – борта откидывались на шарнирах.

– По жаре – хорошо будет, – подумал Эрвин, ища ключи зажигания. Нашёл. В замке и примотан проволокой, во избежание утери флотским стандартным способом.

– Куда едем? – спросил он, вдавив педаль и прослушав ровное урчание ожившего двигателя.

ДаКоста начал было объяснять, то и дело размахивая руками и поминутно косясь в стащенный где-то планшет. Эрвин ловко выхватил его у матроса из пальцев – борта острые, разбить недолго. Посмотрел на карту. Знакомый остров, пролив, кромка берега. Зелёная штриховка джунглей, голубая река. ДаКоста перегнулся через плечо, ткнул пальцем в точку на плане. Почти у берега, чуть вдалеке от воды.

– Город. Деревня, то есть, – пояснил он, улыбаясь.

– И зачем он нам?

ДаКоста щёлкнул ногтем по горлу. Ногтем указательного, чуть выше и левее кадыка. Универсальный жест, хорошо знакомый парню, в детстве мотавшегося на таких бэхах за речку, к соседям на Новую Лиговку. На миг Эрвин задумался, даже в затылке почесал, решая несложную, на первый взгляд задачу. На острове – сотня «отдыхающих» с корабля. Минус Ирина, плюс много – Пегги и прочий десант. Сколько это будет в бочках, чтобы не мотаться второй раз? И в деньгах? Ладно, ДаКоста здесь уже был, ходы-выходы знает. Наверное. Эрвин скосился, посмотрел спутнику на длинную, втянутую в предвкушении рожу и решил держать ухо востро. Приглядывать надо. Но и съездить – тоже, интересно посмотреть, чем планета живёт. Последнюю мысль Эрвин додумал, уже вдавливая педаль. Движок довольно взревел, ДаКосту мотнуло – матрос взмахнул руками, еле удержавшись на ногах. Бэха, как застоявшийся конь, рванулась вперёд, по широкой плавной дуге выехала из камыша и пошла вдоль кромки прибоя. Ветер ударил в лицо, сдул зной, взъерошил и разметал Эрвину волосы. Левая пара колес чиркнула по воде, подкинув с брызгами в небо семицветье радуги.

Проехали холм. Над кабиной вздыбилась, закачалась знакомая длинная шея и узкая голова. Давешнее морское чудовище. Эрвин невольно пригнул голову, снял с руля руку, развернул к себе пулемёт. ДаКоста помахал твари – как старому знакомому, размахнулся, швырнул что-то в небо по пологой дуге. Обёртка сверкнула в воздухе серебром – флотский пищевой концентрат. Морской зверь, лязгнув зубами, поймал на лету, разгрыз, закивал, щуря на солнце довольную морду. Берег уходил вправо, бэха неслась. Взрытый колёсами песок взлетал вверх и дождём ложился в морскую воду. Справа шумел зеленью лес, в ветвях кричали и бились вспугнутые рокотом птицы. В проливе ходила крутая волна, ветер скользил, срывая с валов пенные, белые шапки. Противоположный берег тонул в солнечном свете. Маревом, зубчатой, хрустальной стеной, растущей из белой пены прибоя. Эрвин скосил глаза на планшет, потом на волну, прикинул, до отказа развернул руль и с маха вогнал БТР – носом в чёрную воду.

В последний момент, когда вздыбилась раздавленная тупым капотом вода – бэха издала холодный, резкий щелчок. Острый нос волнореза поднялся над капотом, раздвигая в стороны волну, рокот моторов стих, потом завелся обратно – на другой ноте. Перестали вертеться колеса, сзади заурчал, выбрасывая столбы воды в небо водомет – бэха была машиной универсальной, оснащённой движками на все случаи жизни. Только летать не могла. Потому её с десанта и списали.

Эрвин крутанул рулём туда-сюда, приноравливаясь к новому управлению, выжал газ и направил импровизированный катер к другому берегу.

Волны толкались, били бэху в скулу, кидая Эрвину в лицо брызги и струйки воды. Ветер свежел, солёный, пахнущий йодом и солнцем. Эрвин довернул руль носом к волне и добавил газ – теперь бэха не плыла – почти летела, скользя плоским днищем с одного пенного вала на другой. Солнце слепило, било прямо в глаза, раскидывая по морю яркие полотнища дорожек и отблесков. Эрвин щурился, ругая себя, что не захватил очки. ДаКоста махал руками, показывая на берег – не туда, мол, плывём, левее бери. Волна подкралась, плеснула воды через борт, вымочив того до нитки.

От солнца, прямо из огненно-рыжей, слепящей голубизны выплыла чёрная точка. Эрвин довернул руль. ДаКоста крикнул, показывая в небо руками. Точка – уже не точка, полотнище, хлопая крыльями, шло – пикировало – прямо на них. Приглядевшись, Эрвин увидел кожаные, когтистые крылья, узкую морду и длинный, зубастый клюв. Родственник птицам в лесу, но больше, много и много больше.

– Здоровая тварь, нападёт – мало нам не покажется, – подумал Эрвин, уводя бэху в вираж, подальше от острых когтей и крыльев. Промахнувшись, крылатый зверь на мгновенье завис, раскинув в воздухе крылья. Как дракон с иллюстрации. Парил сверху, в синем мареве неба, косил красным глазом свысока на людей. Должно быть, решал – съедобна ли ползущая по воде железяка.

Издалека донёсся ещё один звук – тягучий, испуганный рёв. «Дракон» хлопнул крыльями, набирая высоту. Развернулся в воздухе, сложил крылья, ушёл в вираж. Эрвин проследил взглядом полет и увидел на воде – слева от них – знакомую длинную шею. Морской змей ревел, подняв голову, словно предупреждая своих об опасности. Теперь тварь пикировала на него, разинув клыкастую пасть. Бились о ветер, трепетали огромные крылья.

– Должно быть, знакомая добыча, – мельком подумал Эрвин, кладя бэху в крутой разворот. Руль на борт, нога – в пол, до отказа, ревущая стена чёрной воды – в небо, почти перпендикулярно борту. ДаКоста шатнулся и закричал. Эрвин в полете поймал его за шиворот свободной рукой, подхватил, толкнул к пулемёту. Лихорадочно защёлкал затвор. В небе – россыпь оранжевых, ярких огней. Трассера. Короткая, патронов на семь, очередь. ДаКоста понял все правильно. Крылатая тварь, получив росчерк бронебойного в морду, обиженно взвыла и полетела прочь – жаловаться на слишком наглых людей. Морской змей поднял голову, рявкнул ей вслед. ДаКоста рассмеялся и отправил ещё пакет в полет – прямо в треугольную пасть.

– Прикормили зверя – теперь вроде как наш. Флотский. Кушай, Чарли, – смеясь, проговорил матрос, отправляя третий пакет вслед за предыдущими. Новокрещенный Чарли довольно урчал, кивая им вслед любопытной донельзя мордой. Бэху качнуло, в колеса ткнулся песок. Эрвин дал газ. Над головами – скалистый, до неба кряж. Короткий щелчок, потом рёв. Машина качнулась, зарываясь колёсами в грунт противоположного берега.

– Доплыли, – выдохнул ДаКоста, оглядываясь и по-собачьи тряся головой. Брызги летели с черных волос, курчавых и блестящих от морской соли. Ровно урчал движок. Шумел тёмный лес – на скалах, вверху, над головами людей, касал ветвями, сыпал сверху на воду зелёные листья. Эрвин привстал, огляделся и погнал машину по узкому пляжу вперёд, ища место, где можно подняться на скалы. Прибой набегал, струи воды качали машину, били в борт, пенясь и закручивая меж колес узлы и спирали водоворотов.

Переключатся с колес на воду пришлось ещё дважды – огибали длинные, торчащие в море каменные мысы. Хитрая прибрежная волна налетала, казалось, со всех сторон, обдавая борта потоками терпкой, солёной влаги. Скалы над головой – массивные серые валуны, охра и камедь гранита, в трещинах – зелёные деревья и потоки воды. За третьим мысом – широкий пляж и промоина. Разрыв в гранитной стене, вроде ущелья или русла реки. Узкий, заросший, но лучше, чем ничего. Эрвин, щуря глаз, примерил высоту, воткнул первую и повёл тяжёлую машину вверх, под рев, птичий гам и шорох вылетающей из-под колес гальки. Ровно урчал мотор. Ломались под бампером стволы – не то деревьев, не то грибов, не поймёшь, высокие, коленчатые, пустотелые. Без листвы, лишь моток сухих, серых жгутов на макушке. Когда очередное дерево падало – резко, с сухим щелчком – с вершины сыпались дождём мелкие белые споры. На парашютах, как земные одуванчики. Исполинские белые одуванчики, клубились и били метелью в лобовое стекло. А потом земля перед глазами мотнулась вверх, вниз, опять вверх. За стеклом – синева неба, охра и зелень земли. Взревел мотор, бэха перевалила кряж и вышла на ровное место.

Белый вихрь утих. Эрвин откинул стенки. Вокруг опять – зелень леса и шорох листвы. И дорога нашлась – не дорога, но хорошо протоптанная тропа, БТРу в обрез – протиснуться между стволами. ДаКоста погадал на планшете, ткнул пальцем налево – нам, мол, туда, почти на месте. Эрвин повернул руль, вдавил газ и бэха – осторожно, на малом ходу – поползла по лесной дороге. Вверх по холму. Потом вниз, по руслу реки. Опять вверх. Дорога расширилась, меж узловатых стволов качались на лианах знакомые алые цветы тары. Раскрывались, поворачивали головы, щеря вслед кусачие пасти соцветий. Кричали птицы.

С ветки, размотавшись на длинном стебле упал пятипалый цветок. Перед носом машины, прямо людям в лицо. Эрвин отшатнулся. ДаКоста протянул руку через его плечо, ткнул ладонью прямо в алые лепестки.

– Не боись, не вредно. Наоборот, – подмигнул он, слизывая с пальцев пятна жёлтого, тягучего сока. Глаза его затуманились, голос поплыл…

Слева, от тропы – мелодичный, переливчатый звук. Словно звон колокольчиков. Или смех. Эрвин повернул голову и увидел. Слева от дороги, в тени, под шелестящими на ветру ветками исполинской секвойи…

Фотография в планшете не врала. И сделана была вполне качественно, зря Эрвин ругался тогда на размытые контуры. Просто – женская фигура под деревом размывалась и дрожала в глазах, пропуская свет. Будто кожа её из хрусталя и прозрачного, колдовского тумана

– Нет, – Эрвин невольно потряс головой, – тогда черть-и-что было бы видно.

Туземка словно закручивала свет. Ловила, скручивала, играла – так, что Эрвин смотрел ей в лицо, а видел солнце. Яркий луч разбегался волной по высоким скулам, переливался, дрожал на веках и лучился озорной серебристой искрой в глазах. Царской короной – лесной цвет на ресницах, алым, зелёным и охряным ожерельем, диадемой во лбу. Парень моргнул раз, другой. Опять – мелодичный звук, похожий на звон колокольчиков. Теперь понятно, что смех. Глаза освоились, привыкли к чуду. И Эрвин сумел – таки рассмотреть её. Именно её – под кожаной курткой высокая грудь, тонкие руки, чёрной волной – длинные, прямые волосы, на висках – жемчужные перья незнакомой птицы. Куртка и юбка – длинные, увитые бахромой. И россыпь точек по лицу и рукам – густо, на лбу и щеках. Вьются, сплетаются в хитрый узор – от лба, по скулам и вискам – изломанной, яркой спиралью.

Опять вспомнился экраноплан, дурацкие шутки и Пеггина вводная. «А росчерк на лбу – это длинна ножа ее мужа». И точно – над бровями волнистая полоса, кривая, как лезвие флотской навахи.

Удар был такой, что бэху почти развернуло вокруг оси. Руль, как живой, прыгнул в руках. На губах – солёная кровь, в глазах потемнело на миг. Движок, захлёбываясь, обиженно взвыл, истошная ругань ДаКосты слилась, смешалась с рёвом мотора. Эрвин мотнул головой, машина лязгнула передачей и замерла. Стало тихо – вдруг, только звенел в ушах мелодичный смех. Туземке было над чем смеяться – бэха, под мудрым руководством заглядевшегося Эрвина свернула с дороги и с маху врезалась в дерево, почти своротив бампером могучий ствол. ДаКоста ругался, потирая ладонью ушибленный лоб. Скрипела над головой могучая ель, белый древесный сок сочился и капал из надрубленного ствола на крылья и бампер. Эрвин выругался. Лязгнул под рукою рычаг. Бэха отпрыгнула назад, Эрвин выпрыгнул, на звенящих от долгого сидения ногах обошёл машину, глянул – повреждений нет. Лишь стесалась краска на броне, да в решётку радиатора набились лохматые, белые щепки. Потом запрыгнул обратно, сунул ДаКосте индивидуальный пакет и сказал, виновато пожав плечами:

– Извини.

– Ладно, проехали, – махнул рукой тот, поднимая голову. Сморгнул и уставился, вытаращив глаза, в одну точку – вдали, за деревьями.

– Точнее, приехали. Глянь…

Эрвин глянул. И впрямь, за пологом зелёных, колючих кустов – ровные, залитые солнцем поля. И холм, пологий, полукруглый холм, заросший высокими, прямыми, как мачта соснами. Широкие кроны трепетали высоко в синей вышине. А между деревьями – деревянные стены, какие-то колья – густо, частоколом и невысокие дома, под крутыми остроконечными крышами. Над крышами – тонкий, серебристый дымок. Город. Точнее деревня…

– Та самая, – медленно, ухмыльнувшись во весь рот проговорил ДаКоста. У его плеча закачался алый цветок. Матрос ткнул ладонью соцветие, слизнул с пальцев тягучий сок, ухмыльнулся и медленно проговорил.

– Обожаю эту штуку…

**

Эмме Харт хватило половины дня, чтобы понять – алый цветок тары она ненавидит. Всем, что осталась от потрепанной жизнью души. Хищный, отвратительный глазу цвет, пять лепестков, щерящихся на человека зубастой пастью. Слепые жёлтые глазки, на шипах – сок, тоже жёлтый, тягучий и страшный настолько, что Эмму передёргивало от одного только вида. Люди, захватившие её, не церемонились. И на разговоры время не тратили. Просто ткнули стволом в спину и повели. Два изнурительно-долгих часа ходьбы, сквозь шумящий, полной неведомой жути лес, потом низкий барак, частокол и какой-то важный тип у ворот – как все туземцы полупрозрачный, раскрашенный дикарь во потрепанной форменной куртке, с эполетом но без штанов. И со стеком в руке, тонкой белой тростью. Набалдашник в форме драконьей головы, вырезан искусно и зубы роговые, острые. Это Эмма на собственной шкуре узнала, когда погнали в барак. Без лишних слов, которых она все равно не понимала. Накормили хоть, и на том спасибо.

А потом в лес – с длинной палкой в руке и корзиной на шее. Листья тары собирать. Свежие, зелёные листья, гроздьями – у основания алых цветов. Ткнуть палкой в раззявившие пасть лепестки, перехватить стебель свободной рукой, оборвать, кинуть в корзину, повторить. И так – весь бесконечно длинный день. Болела спина, исколотые колючками руки, ноги, сбитые и изрезанные о траву. Кружилась голова – не от усталости, её листья тары растворяли надежно а от общей безнадеги. Корзина понемногу заполнялась, ремень натирал и стал резать плечо. Эх, ей бы дома, на земле такую корзинку. Хватило бы и дом в нормальном районе купить и судью-собаку, что приговор читал. Купить, да швейцаром поставить. Или ещё куда, куда госпоже Харт будет угодно. Эх, панели резные, потолки высокие, лепнина и зеркало в прихожей – в человеческий рост. Эмма такое однажды видела – за стеклом, в дорогом магазине. Высокое, золоченое с завитушками и ящиками по бокам – подробнее она разглядеть не успела, охранник прогнал. Дотащить корзинку с содержимым до земли – как раз хватит на такое. И на господина собаку, то есть судью, пусть стоит в прихожей да кланяется, открывая перед госпожой дверь.

Боль полоснула руку, словно ножом. Эмма отпрыгнула, баюкая руку и чертыхаясь. Замечталась, задумалась – и лес свое не упустил, вогнав в ладонь острую, кривую колючку. Солнце нещадно палило сквозь листву, яркое – безумно. Пот заливал глаза, тек противной струей по спине и ладоням. Да, это не Земля.