Повести л-ских писателей

Свидетель № 3

Год и место рождения: 1970, Кострома-17 (с 1994 г. – Борск).

В 1989–2002 гг. проживала в Горьком/Нижнем Новгороде.

С 2002 г. живёт в Калининграде.

Профессия: менеджер по персоналу на автосборочном заводе (с 2012 г.).

Образование: высшее техническое.

Даты наводки: 5 сентября 2018, 21 января 2019.

Дата беседы: 16 марта 2019.

Мои родители были режимные физики. Мама рассчитывала что-то сверхсекретное у себя в институте. Папа на Новую Землю ездил бомбы взрывать. Ну, то есть никто мне тогда не говорил, конечно, что на Новую Землю и что бомбы. Просто: «Папа в экспедицию уехал». Иногда на три месяца, иногда на четыре. Когда мы «за зону» ездили – к родственникам в Москву или на Чёрное море летом, – мама мне напоминала обязательно: «Я работаю бухгалтером, а папа геолог, ищет молибден». Это для чужих, для случайных знакомых такая версия была.

Слово «молибден» моих «зазонных» сверстников очень впечатляло. Никто про молибден не знал ничего, все кивали с серьёзным видом. Можно было вешать им на уши, что на язык попадёт. Космические корабли, супербатискафы какие-то для исследования глубин Тихого океана. У меня с фантазией никогда проблем не было. Поэтому и боюсь вам сейчас приврать. Про детство сами же, наверно, знаете, как трудно рассказывать честно: зазеваешься немножко, дашь себе волю – и уже наврал с три короба.

Из того же места, из фантазии неуёмной, растёт моя любовь к фантастике. Реалистическая проза, книжки, где всё «как в жизни», включая нашу великую-могучую классику, – мне в таких книжках всегда тесно было и душно. Как будто степеней свободы не хватало. У меня в институте лучшая подружка была, Иля Асадуллина (мы с ней до сих пор общаемся). Она, когда мы только познакомились, Чеховым бредила и Буниным. И ставила мне на вид постоянно: «Ленка, ну когда ж ты повзрослеешь? Сколько можно эти сказки читать?» По юности всё это ведь страшно важным кажется: что читаешь, что слушаешь, кино какое смотришь… Я даже стеснялась одно время. Фантастику втихую от Ильки читала. Книжку Азимова стыдливо оборачивала газеткой…

А потом прочитала где-то, в предисловии к роману какому-то, что реалистическая литература – это с исторической точки зрения аномалия. Ведь тысячи лет вся литература состояла из небылиц. Считалось абсолютно нормальным, что в историях полно богов, полно чудес, животные разговаривают. Призраки ходят по крепостной стене. Только в Новое время возникла эта странная идея, что нельзя фантазировать как хочется, что нужно фантазировать строго по правилам. Что нужно тупо реальность имитировать, если хочешь быть серьёзным писателем.

Короче говоря, реализм – это не норма жизни. Это новомодный вывих в истории мировой литературы. Вот так вот. Когда я это прочла, у меня прямо эйфория была. Все комплексы насчёт фантастики сняло как рукой.

А в детстве никаких комплексов на этот счёт у меня и подавно не было. Мне повезло, наверно. Это я уже потом, взрослая, поняла. Повезло, что мама была физик, и что школа наша, третья, была с физическим уклоном, и весь город кишел учёными, среди которых довольно много было женщин. Поэтому никого особенно не корёжило, что боже ж ты мой, какой ужас, девочка фантастику читает, ходит в ракетно-модельный кружок, бортинженером хочет быть на станции «Салют». Её ж, дуру такую, замуж никто не возьмёт! Мне мозги не полировали на эту тему никогда.

Правда, бабушка Катя московская, папина мама, сокрушалась, что я в штанах вечно хожу. (У меня, по-моему, в старших классах и юбки-то ни одной нормальной не было, кроме школьной.) Так и слышу, как она восклицает со своей театральной интонацией: «Не девица, а фарцовщик!» Мне родители по большому блату джинсы достали хорошие итальянские… Но к моим увлечениям бабушка Катя никогда не придиралась. Наоборот, я с ней даже влияние невесомости на человеческий организм обсуждала. Она врачом всю жизнь проработала, могла за чаем целую лекцию по физиологии прочесть как с листа.

В Борске… У нас, кстати, всегда говорили «Борск». Другие названия – Кострома-17, Кострома-72, Краснозвёздный – это в документах только было, да и то в секретных. А говорили только Борск. До войны, до основания города там деревня была, называлась Лисий Бор. Из неё, видимо, «Борск» и получился. Стихийно…

Книжный магазин в Борске всё моё детство был один: на площади Ленина. Он и сейчас на том же месте, я вам фотографию найду в интернете. Так, секундочку…

Вот, на углу здания, видите? Крыльцо с треугольным козырьком? Это одно из первых зданий в городе, в самом начале пятидесятых построено. Уже при Горбачёве второй книжный открылся в одном из новых микрорайонов, в позднесовковом стиле. После этого их начали различать: «Новый книжный» и «Книжный на площади». Но это за считаные месяцы до моего отъезда в Нижний случилось. Так что «Новый книжный» – это уже не моя история.

В старом книжном, в «Книжном на площади»… Бог ты мой, там же ещё и запах этот был… Он исчез потом, в нулевые уже, после евроремонта. Вы ведь представляете себе запах советского книжного? Такой… плотный… бледно-фиолетовый с оранжевыми пятнышками тут и там. Дразнит и успокаивает одновременно… Вы не пугайтесь, у меня синестезия просто. Довольно редкая разновидность: я запахи «вижу» в цвете. Не все запахи. Но промышленные, химические – их очень часто «вижу».

В восьмидесятые три отдела было в книжном. Налево, как входишь, начинался самый большой, с официальной литературой. Партийные брошюры, всяческий политиздат, какие-то бесконечные серии про революцию. Стояли, пыль собирали. Этот отдел никого не интересовал. Всех интересовал отдел подписных и дефицитных изданий – он был как бы в глубине основного зала, надо было пройти мимо стеллажей с партийной бурдой. Туда приходили хорошие книжки, по две-три штуки, и их сразу расхватывали. Самое удивительное, что расхватывали по-честному, в явочном порядке: кому повезёт, тот и хапнет. То есть без блата совсем.

Это, я думаю, с продавцом отдела было связано. Игорь Трофимович звали продавца. Вылитый книголюб-интеллигент: очочки с круглыми стёклами, бородка аккуратная с проступающей сединой. Начитанный до умопомрачения. Видно было, что не просто на работу ходит, а любимым делом занимается. Держался со всеми приветливо, но дистанцию соблюдал. Невозможно было представить, что кто-то может к Игорю Трофимовичу подойти и сказать: «Игорь Трофимыч, у нас полочка одна недозаполнена в чешском гарнитуре. Не отложите мне Сте́ндаля по старой дружбе? Я вам с путёвочкой в Болгарию помогу». Совершенно за гранью воображения было такое. Поэтому, я думаю, никто к Игорю Трофимычу и не подходил с такими просьбами.

Максимум, до чего он мог опуститься, – это сказать: «Знаете, у нас во вторник будут новые книги, подходите, может быть, вас что-нибудь заинтересует». Он ко всем обращался на «вы» – ну, кроме совсем уж младших школьников, наверно.

У меня так и звенит в памяти: «Вы, Лена…», «Вам, Лена…» А Лене, представьте, тринадцать лет, Лена удрала с физкультуры, потому что ну физкультура же! И потому что новые поступления в книжном обещаны. Лена месяц на полдниках экономила, пятнашки откладывала карманные, чтоб «Лунную радугу» купить какую-нибудь… Вбегаю, запыхавшаяся вся, руками в фартук вцепившись: «Здравствуйте, Игорь Трофимыч!» «Доброе утро, Лена! Что же вы опять пренебрегаете своим ученическим долгом…» Он всегда с высокопарными оборотами говорил. Как будто бы строго, но на самом деле совсем не строго…

В Борске, вы не подумайте, народ так-то вежливый был, воспитанный. Всё-таки учёные сплошные, техническая интеллигенция. Но Игорь Трофимович даже на этом фоне был особенный. Ну, мне казалось, что особенный, по крайней мере. Я нигде больше, ни от каких больше взрослых такого уважения не чувствовала, элементарного уважения ко мне как личности, которое подростку так нужно. Особенно по сравнению со школой. В школе-то меня песочили постоянно. За упрямство, за своенравие…

Ой, увлеклась воспоминаньями. Чуть не забыла про третий отдел. А ведь в нём-то всё и случилось. Именно там в руки мне попал сборник, который вы ищете.

Этот отдел, комиссионный отдел, был справа, как войдёшь. В него сдавали старые книги и периодику. Там часто маячил определённый контингент, комиссионная мафия: три или четыре человека в общей сложности, все мужчины, суетливой такой наружности. Стоят, листают без конца, что на прилавке разложено. Якобы им интересно. Только кто-нибудь с книгами появится – они оживляются сразу, шеи выгибают, подходят. И вежливо так: «Здравствуйте-здравствуйте, а давайте мы посмотрим, что у вас». С таким подтекстом, что не спешите сдавать, мы вам за ценный экземпляр больше отстегнём.

Игорь Трофимыч к комиссионному отделу отношения не имел. Там был другой продавец, женщина. Не помню, к сожалению, имени. Помню, что рост у неё был небольшой, не выше меня тринадцатилетней. Ещё волосы иссиня-чёрные и лицо смугловатое, южное, с крупным носом. У нас мало таких лиц мелькало в Борске. Почти все жители были типичные славяне восточные – что по физиономии, что по паспорту. Русские, украинцев немножко. Белорусы тоже были, наверно. Эту расовую чистоту в Борске поддерживали с основания города. Считалось наверху, что остальные национальности неблагонадёжные, их нельзя к бомбе подпускать, все секреты сразу американцам разболтают.

Продавщица комиссионного отдела мне долгое время не нравилась. Вернее, мне не нравилось, что она мафию свою листающую не разгоняет. Я пусть и своенравная, но всё равно же маленькая была: побаивалась взрослых мужиков, которые там толкались. И побаивалась, и вообще не любила их, потому что они все хорошие книжки перехватывали, фантастику в том числе. Можно было даже на прилавок не смотреть.

Но, как говорится, в один прекрасный день… Я в седьмой класс ходила. Наверно, зима была. Зимой в седьмом классе я много болела, постоянно была освобождена от физкультуры. Поэтому во время физры в библиотеке сидела (у нас чудесная была в школе библиотека) или неслась в книжный с чистой совестью, с Игорем Трофимычем общаться… Если по годам смотреть, получается конец восемьдесят третьего – начало восемьдесят четвёртого. Не могу, к сожалению, вспомнить, умер Андропов на тот момент или ещё не умер.

Так или иначе, прибегаю я в книжный. Утро или начало дня. В магазине пусто. Из комиссионной мафии – никого. Настоящий праздник на Лениной улице! Вместо мафии стоит в комиссионном отделе женщина. Молодая, вряд ли сильно старше тридцати. Может быть, я бы девушку в ней увидела, а не женщину, если б сама тогда была постарше. И вот интересная деталь: одета она была странно. Хоть убейте, не помню, как именно, но помню: глаз было не оторвать. Как-то явно не по-нашему, не по-борски она выглядела.

Так я, наверно, и стояла, глазела на неё исподтишка. А она разговаривала с продавщицей комиссионного отдела. Вдруг продавщица меня замечает и подзывает к себе: «Леночка, подойди-ка сюда. Тут как раз по твоей части принесли». А я и не подозревала даже, что она знает, как меня зовут, не говоря уже о моих литературных пристрастиях. Но подошла, конечно. Что там, дескать, у вас такое по моей части.

Книга называлась «Фантастические повести латышских писателей». В этом я уверена на девяносто девять и девять десятых. Поймите, книга была у меня на руках целую неделю. Я раза три прочитала её от корки до корки. Засыпала с ней, просыпалась с ней. В школу брала. До жути боялась потерять, но всё равно брала. Не могла с ней расстаться ни на минуту. Хотелось начитаться ею впрок, напиться ею. Как будто чувствовала, что отнимут её у меня.

Это во-первых. Во-вторых, почему я уверена, что писатели были латышские: потому что маму расспрашивала про Латвию потом. Они с папой ездили на Рижское взморье после свадьбы, когда меня ещё не было. Две недели жили в каком-то посёлке к северу от Риги – не помню названия. И я долго, долго приставала к маме после того, как сборник прочитала: а как там в Латвии, а что за люди латыши, а давайте летом в Ригу поедем. Я надеялась, что в Риге эту книжку проще будет найти, раз она латышская.

Можете даже у моей мамы справки навести. Она вспомнит, как я на Латвии была помешана в седьмом классе. Всей семьёй мы так туда и не выбрались, но году в девяносто первом родители снова ездили вдвоём в тот же посёлок – по боевым местам своей молодости. Мама говорила, что это из-за моих расспросов и приставаний. Из-за них у неё в голове засела идея вернуться в Прибалтику на их с папой серебряный юбилей.

А я сама… Я, если честно, вряд ли бы сегодня в Калининграде жила, если б не латышская фантастика. Конечно, всем рассказываю, что переехала из-за работы. У нас, на тогдашней моей работе, в начале нулевых вакансия открылась в калининградском офисе. Я как раз тогда с первым мужем развелась, хотелось обстановку сменить. Но всё равно не решилась бы на переезд, не потащила бы дочку за полторы тыщи кэмэ, если б не мои девчоночьи мечты о Латвии, где живут самые лучшие фантасты. Из Нижнего же кажется: что Кёниг, что Литва с Латвией – всё в одном месте…

Извините. Вас, конечно, книга интересует, а не мои мечты. Постараюсь описать, что помню. По габаритам это была совершенно обычная советская книжка. Вот вроде этой…

[Примечание курсивом.]Напомню, что разговор с Негиной происходил в Риге, в баре Dakts на Лачплеша. (Это, кстати, в двух шагах от той самой «Планеты», где Вита купила свой сборник.) На стене рядом со столиком было несколько полок со старыми книгами – в основном советскими, на латышском и русском. Негина наудачу выдернула и продемонстрировала мне одну из них: сборник произведений Андрея Платонова, 1988 год, Москва, «Современник», формат 84×108 1/32.

Только чуть потолще… Здесь сколько… Здесь пятьсот шестьдесят страниц. В той страниц семьсот было, не меньше. Обложка была глянцевая, красивая очень. Корешок сочного изумрудного цвета, который очень подходил к запаху страниц – тот мне тоже казался зелёным и ярким. С корешка изумрудная краска как бы переливалась на обложку – и с лицевой стороны, и сзади. И на обложке, из этих полосок изумрудных вдоль корешка, как бы вырастал орнамент – то ли абстрактный, геометрический, то ли с растительными мотивами, точно не помню. Помню, что там, кроме зелёного, ещё белый был и разные оттенки синего и голубого. И помню, что узор меня завораживал. Он… фантастический был. Фантастический. Иначе и не скажешь.

Буквы на обложке были, кажется, белые. Возможно, с окантовкой. Помню, что название читалось отчётливо, нигде с фоном не сливалось. Шрифт назвать, к сожалению, не смогу. Не спец я по шрифтам. Не курсив – это точно. Ровный, прямой шрифт. Современное впечатление производил. На тот момент современное.

Что не забуду никогда – так это цену. Сзади на обложке, в верхнем углу, белой краской по какому-то синему элементу орнамента: рупь семьдесят восемь. Один, запятая, семьдесят восемь. Безо всяких «рэ» и «коп». Только цифры и запятая.

Цена мне врезалась в память, потому что у меня, естественно, не было с собой столько. Продавщица спрашивает: «Ну что, Леночка, заинтересовала книжка? Будешь брать?» А я уже предисловие глазами пробежала, полистала туда-сюда. Мне уже так эту книжку хочется, что прям умру, если не прочитаю сегодня же. При этом в пальто у меня, в кармане, то ли пятнадцать копеек, то ли двадцать. Точно не больше двадцати.

Стою и чуть не плачу. Мало того, что мне рупь семьдесят восемь не наскрести. Я знала уже, что умный человек хорошую книгу по госцене всё равно не продаст. Сколько, думаю, эта женщина в странных одеждах заломит за свою латышскую фантастику? А вдруг целых пять рублей? А вдруг десять? У меня и папа, и мама прилично зарабатывали, по советским меркам (в Борске тогда вообще все прилично зарабатывали). Но мне больше полтинника единовременно не выдавали никогда, чтоб не баловать. Мама приговаривала: «Надо знать цену деньгам!» Вот я и знала. Думала, десять рублей – это целое состояние.

Говорю продавщице: «А сколько стоит?» Продавщица кивает на женщину: «За сколько уступите?» Женщина смотрит на меня, улыбается. «Так на обложке же, – говорит, – написано. Книжка как новая, помарок нет. За что купила, за то и продаю». Что-то в этом роде она такое сказала.

У меня, с одной стороны, от сердца отлегло. Не десять рублей! Не пять даже! С другой стороны, в кармане по-прежнему двадцать копеек только. «Можно, – говорю, – я деньги попозже занесу? У меня сейчас с собой нет, но через неделю точно будет! Честное пионерское!»

А женщина говорит: «Через неделю меня не будет». Это не моя реконструкция – это именно так она и сказала: «Через неделю меня не будет». Единственная реплика, которую дословно помню из того дня. Наверное, из-за отчаяния, в которое меня эта реплика повергла.

Отчаяние продолжалось недолго. Продавщица меня выручила. Она рассчиталась с женщиной. Может быть, прямо из собственного кошелька. Или, может, по кассе как-то провела, не помню. Так или иначе, с меня было взято торжественное обещание, что я не позже чем через неделю занесу всю сумму, то есть рупь семьдесят восемь, минус двадцать или сколько там копеек, которые сразу заплатила. Как я была счастлива – вы себе не представляете. Схватила книжку, сунула под пальто и бегом оттуда, пока никто не передумал.

Женщина в странном, кажется, ещё стояла там, когда я убежала. Что могу сказать с уверенностью: больше я её у нас в Борске не видела. Я бы её обязательно узнала, если б увидела. Наверно, она уехала из города, как и сказала. «Через неделю меня не будет». Наверно, поэтому она тогда и принесла книги: избавлялась от лишних вещей перед переездом. Там же у неё не только латышские фантасты были. Какие-то ещё стопки книг стояли между ней и продавщицей. Думаю, не меньше десяти других книг. Я не запомнила из них ни одной. Видимо, фантастики среди них не было.

После физкультуры у нас в тот день было ещё два или три урока. Еле-еле я эти уроки вытерпела. Страшно хотелось бежать домой, книжку читать. На биологии меня к доске вызвали, а я не могу сосредоточиться, вылетела вся биология из головы. Сыпанулась на каком-то вопросе, как троечница последняя. Хорошо, Лилия Андреевна, биологиня наша, пожалела меня. Для порядка сделала вид, что ставит трояк в дневник, а на самом деле написала только в строчке, где биология: «Лена сегодня витала в облаках». Так-то я по биологии хорошо успевала. В олимпиаде городской третье место заняла в восьмом классе.

Первая повесть в сборнике называлась «Можно только уйти». Повесть про енотов. Это из-за неё я чуть не схлопотала тройку по биологии. Пересказывать сейчас не буду, ведь всё равно получится пересказ пересказа – моего же собственного. Вы знаете, что все повести из той книги у меня в тетрадке. Не полный текст, само собой. Фабулы в общих чертах и детали кое-какие. Всё, что я смогла восстановить по памяти в восемьдесят восьмом году, когда училась на втором курсе в Нижнем. Я сегодня утром отсканировала эту тетрадку наконец. Переслала вам.

Вы уже посмотрели?.. О, и распечатали даже… Первые четырнадцать страниц – это «Повести латышских писателей», собственно. А две последние страницы – контрольный пересказ «Часа быка» Ефремова. Это сиквел «Туманности Андромеды». Не сиквел, точнее, а просто в той же вселенной действие происходит, через много лет. Особой фанаткой «Туманности» я никогда не была, но здесь тот редкий случай, когда продолжение на голову выше первой книги. «Час быка» – один из немногих текстов, которые на меня в детстве произвели впечатление, хоть как-то сопоставимое с латышскими повестями. Причём читала я его примерно тогда же, на летних каникулах после седьмого класса. Ещё важно, что Ефремов был не наш. Папин сослуживец мне дал почитать старые номера «Молодой гвардии» – там «Час быка» печатали в конце шестидесятых. Его же почти двадцать лет не переиздавали, редкость была страшная. Мне, по крайней мере, он больше не встречался до перестроечных изданий. Чище эксперимента не придумаешь!

Мне очень важно было знать – не для других, а для себя важно, – что я правильно помню латышские повести. Как я ещё могла в этом убедиться? Только по аналогии, только при помощи контрольного эксперимента. Сначала записала всё, что помнила из «Повестей». Потом – вдогонку, не переводя дыхания, – всё, что помнила из «Часа быка».

У сокурсника было как раз новое издание, только-только вышло тогда. Со звёздочками на обложке, Волго-Вятского издательства. Он в институт его приволок по моей просьбе. Я хорошо помню, как присела где-то в коридоре с Ефремовым и с тетрадкой своей, как жадно бросилась воспоминания с оригиналом сличать. Бог ты мой, сердечко замирало от волнения… Хотя, в общем-то, напрасно замирало. Оказалось, не так уж я много и переврала четыре с лишним года спустя. Впрочем, вы не полагайтесь на моё слово. Сравните сами. Там уж решите, насколько мне можно верить.

Я (героически, прошу отметить) перечитал «Час быка» и сравнил его с пересказом в тетради Негиной. В романе Ефремова около 400 страниц (зависит от издания). В пересказе – две тетрадные (тетрадь в клеточку, почерк убористый, текст в каждой строчке, всего около 700 слов). На первый взгляд, не густо, но после того, как я сам попробовал изложить в письменном виде роман Сорокина, прочитанный года два назад, мнение моё сильно изменилось.

Более того, пересказ Негиной довольно точен. Имена героев она, правда, за четыре года подзабыла, но это немудрено, потому что героев там зовут Мента Кор, Олла Дез, Хонтээлло Толло и т. д. Из этой ономастической кунсткамеры Негина запомнила «Фей Родис», главную героиню (у Ефремова «Фай Родис»), и «Чуго Чагаса», главного злодея (у Ефремова «Чойо Чагас»).

Общий сюжет романа изложен в тетрадке без каких-либо заметных мне расхождений с оригиналом.

Мой героизм, кстати, не ограничивается чтением «Часа быка» как такового. Журнальная версия 1969 года в «Молодой гвардии», равно как и версия в «Технике – молодёжи», а также единственная доперестроечная книжка 1970-го выходили с цензурными купюрами. А Волго-Вятское издание 1988 года содержало уже полный авторский текст. Я специально прочитал и авторскую версию, и урезанную застойную. Следствием установлено: тетрадка Негиной не содержит ни одной подробности, которой не было в «Молодой гвардии».

Но я не досказала вам про книгу. Ровно через неделю я зашла в магазин после уроков, чтобы деньги отдать. Рубль, помню, у мамы выпросила, остальное из своих копеек наэкономила. Книга у меня с собой была, в портфеле…

До сих пор больно об этом вспоминать. Кляну себя, что не оставила книгу дома… Мама меня потом пыталась утешить, безутешную. Говорила, что они бы всё равно к нам за книгой пришли – продавщица или кто её так припугнул… Но мне не верится. Не верится, что кто-нибудь в восьмидесятые годы пошёл бы у девочки тринадцатилетней сборник фантастики отбирать. Тем более у нас в Борске. Поймите, у родителей же целые папки самиздата всю жизнь лежали по шкафам: там тебе и Солженицын, и Войнович, и «Гадкие лебеди» Стругацких, и статьи даже какие-то диссидентские. У знакомых самиздат брали читать, сами давали читать. И никто нас никогда не трогал. В режимных городах это было в порядке вещей. Учёные-оборонщики жили как в хорошем зоопарке: вольер большой, кормят на убой, резвись как хочешь в пределах колючей проволоки. Им позволялось запрещённой литературкой баловаться…

И, ну честное слово, ну что там в ней такого было, в этой фантастике? Вы почитайте мои пересказы. Чего там такого ужасно антисоветского, чтобы мандраж вызвать у бедной продавщицы? Как она на меня налетела… Я только вошла в магазин, радостная вся, в кулачке заветный рупь с мелочью, а она сразу выскакивает из-за прилавка: «Леночка! Ну слава богу, пришла! У тебя не с собой, случайно, книжка?» Мол, кое-что проверить надо для отчётности. Я как дурочка расстёгиваю портфель. Достаю книгу, протягиваю ей. В одной руке книга, в другой деньги. А она буквально вырывает книгу у меня из руки! И отскакивает от меня, представляете? Отскочила – и бегом за прилавок. Видимо, чтобы барьер между нами был.