- -
- 100%
- +
– Привыкайте к собакам. Они вас не
должны тронуть. Я надеюсь. Кормить их
будете вы, – жестко подытожила Адель.
Ночью я не спала. Я находилась в стрес-
се. Куда меня занесло?! Зачем я сюда прие-
хала?! Погибнуть на чужбине от зубов зве-
рюг? И кто меня будет искать в этом горном
ущелье, за высоким глухим забором? И ка-
кая тогда уж мне будет разница!
И мерещился мне всю ночь родной дом у
станции метро Позняки, моя жизнь, доселе
беспечная и счастливая. И Вовочка Черня-
ев, наш председатель, грозно потрясающий
в руках решением суда. Вот же выбрали на
свою голову! Ужо тебе! А за окном долго
кричала ночная птица и кто-то ухал.
В десять утра меня разбудил звонок.
Адель. Приглашала в дом, на чай. Я выгля-
нула в окно. С неба падали хлопья снега.
И горы, окружающие дворец, теперь уже
были молочно-белыми. Я напялила на себя
униформу и открыла дверь в сказочный
мир снежной зимы.
Когда я вышла из гостевого дома, меня
окружили собаки. Их выпустили из волье-
ра, а я и забыла о них, и пошла по двору.
«Спокойно. Без паники! Адреналин на
замок!» – приказала молча я себе. А вслух
спокойно произнесла, соблюдая беспечную
и миролюбивую интонацию:
– Ну что, пацаны! Как спалось? Чего
вам там снилось? Как жизнь собачья? А я
вот ни в одном глазу.
«Пацаны» понимающе шевельнули
хвостами. Вернее, тем, что от этих хвостов
осталось в результате упорного вмешатель-
ства человека в личную жизнь собаки. И
сопроводили меня до самого крыльца бар-
ского дома.
– Ой! Я смотрю, вас мои бубочки не тро-
нули! А я и забыла вас предупредить о том,
что собаки выпущены, – изумленно встре-
тила меня на крыльце Адель. – Ларису,
нашу бывшую домработницу, они не при-
няли. Алабай подмял Ларису, сел на нее и
не отпускал до нашего прихода. Она тоже
была из Украины. Откуда-то из Луганска.
«И где же эта Лариса? Не съели ли ее ваши
песики?» – хотелось мне задать вопрос.
Но надо было вести себя сообразно выбран-
ной мною роли безропотной служанки.
– Мы даем вам неделю испытательного
срока. Нам нужен родной человек в дом, —
сказала Адель.
Мы пили чай. Точнее, пила чай я одна.
Хозяйка, очевидно, не желая играть в де-
мократию со своей прислугой, только гово-
рила. О моих обязанностях.
Как выяснилось, обязанностей было
много. Дом в три этажа, баня, бассейн,
спортзал, летняя кухня, барбекюшница,
беседка, крыльцо дома. Все это предстояло
мне держать в чистоте и блеске.
Адель выдала мне тетрадь, с перечнем
моих обязанностей. Это напоминало школь-
ный дневник. И чье-то ослиное упорство.
Понедельник. Уборка: Парадное крыль-
цо. Дом. Баня. Бассейн. Спортзал. Летняя
кухня, барбекюшница, беседка. Стирка.
Глажка. Приготовление еды.
Вторник. Уборка: Парадное крыльцо.
Дом. Баня. Бассейн. Спортзал. Летняя кух-
ня, барбекюшница, беседка. Стирка. Глаж-
ка. Приготовление еды.
Среда и далее все повторялось с ослиным
упорством.
Помимо всего, мне предстояло кормить
собак. По особому рецепту. Мясо нарезать
мелкими кусками, заливать кипятком,
тщательно сливать воду, добавлять олив-
ковое масло.
Кормить трех котов.
Я взглянула на этот «дневник» и ужас-
нулась. Тут нетрудно и загнуться.
«Вот тебе и помощница по хозяйству!
Вот тебе и родной человек!» – обреченно
подумала я и мысленно нащупала дулю
в кармане. Это тебе не мастер-классы по
написанию рассказов, о которых соседка
Светка и не подозревала! Но мне же хоте-
лось сменить обстановку, найти новые эмо-
ции! Хотела – и получила! И моя полная
впечатлений жизнь началась.
Девять утра. Я уже во дворе. Идет снег. И
светит солнце. Горы вокруг поместья вели-
чественные. Слева, сразу за забором, вдоль
каменистого русла, журчит река. А воздух!
Прозрачен и чист до головокружения. По-
сле загаженного Киева я попала на курорт.
Попала!
Да ладно. Мыслить надо положитель-
но! Представляю, как здесь будет хорошо
весной.
Я убираю крыльцо. От снега. Метлой из
пластмассы голубого цвета. Крыльцо по-
крыто скользкой плиткой. Равновесие удер-
жать сложно. Я, как телушка на льду. Ноги
разъезжаются! Мгновение – и я падаю с ди-
ким криком на пол, получив метлой по лбу.
И какой дурак делал ступеньки из такой
гладкой плитки?! Это же надо иметь такие
мозги! Дятел! Наверное, гастарбайтеры.
Собаки тут же. У алабая глаза какие-то
человеческие. Холодные. Недоверчивые.
Смотрит испытующе. Обрубок его хвоста в
застывшем положении. И я понимаю, что в
любой момент могу стать жертвой нападе-
ния этой хищной твари.
Ротвейлер более простоват. На мои при-
ветливые слова повиливает своей бесхвос-
той задницей.
– Ну что, пацаны! Берите лопаты! И
вперед, снег убирать! Такова жисть!
«Пацаны» смотрят на меня непонима-
юще, но, кажется, нейтрализованы. Есть
меня не собираются. Пока.
Слова хозяйки о том, что алабай спосо-
бен убить человека, меня бодрят. И я, нео-
жиданно для себя, завожу мажорную укра-
инскую песню.
– «Ты ж мэнэ пидманула, ты ж мэнэ пид-
вела…» Эх! Ля! Тра-ля-ля!
Всех слов любимой народом песни я от
страха вспомнить не могу. Но зато источаю
положительную энергетику. Жить захо-
чешь, не то источать будешь!
Зверюги в такт моему пению весело
крутятся у меня под ногами, на скользкой
мраморной плитке. Их лапы тоже разъез-
жаются, и псы как будто приплясывают. У
ротвейлера коричневый копчик крутится
пропеллером. У алабая обрубок хвоста едва
заметно, но подвиливает.
Может, я так хорошо пою? А может, они
вовсе и не злые ребята!
Адель показывает мне, как надо при-
водить в блеск дом. У нее в прачечной це-
лый арсенал подручных средств. Швабры
разных мастей, невиданные щетки, упа-
ковки салфеток и шкаф флаконов с быто-
вой химией.
В доме, кстати, стойкий запах стираль-
ного порошка. И от самой хозяйки пахнет
букетом из французских духов и «Ариэля».
Странные люди! Ратуют за здоровье, за
чистоту дома, а загрязняют свой организм.
Вместо кислорода дышат всякой дрянью. За
здоровьем они приехали в горное ущелье!
Пока я изображаю из себя Золушку, хо-
зяйка тоже не сидит сложа руки. Она бук-
вально ходит за мной по пятам. Контроли-
рует качество работы. Проверяет чистоту
бумажной салфеткой.
Вижу, осталась довольна.
Да я и без контроля честно и добросо-
вестно могу трудиться. Я украинка. Хоть и
притворяюсь филиппинкой! Работящая и
выносливая. Недаром фашисты нас эшело-
нами вывозили в Германию на работы.
И москвичи припахать любят.
Как я доползла к вечеру до своего госте-
вого домика, уж и не помню. Зато спала,
как убитая. И никаких вредных мыслей!
Особенно про Вовочку Черняева.
Я кормлю их мясом и форелью. Собак.
Мясо – свежая говядина килограмма четы-
ре. На двоих. Кромсаю мясо в летней кухне.
Большим ножом. За десять минут целый
тазик. Уже наловчилась. Насобачилась.
Делаю все качественно. И не только пото-
му, что хозяйка постоянно присутствует за
моей спиной. Ведется видеонаблюдение.
Сейчас придет. Проверять, какими куска-
ми нарезано мясо. Если чуть больше по
размеру, начнет выговаривать.
Говядина псам на завтрак. Форель, све-
жайшая, цвета маренго, по две штуки на
нос. Это им на ужин. На обед – тазик су-
хого корма. Надо бы самой попробовать.
Форель.
Мясо в больших черных мешках два раза
в неделю привозит местный фермер. Два
огромных морозильных шкафа до потолка
забиты отборной говядиной для собак. Фо-
рель покупают на рыбном рынке. Кстати,
в озерце у беседки живет живая форель по
имени Фаина.
Псы терпеливо ждут, пока я расклады-
ваю им еду по кормушкам. Кормушки – в
вольере. Я все еще пою бравым голосом
украинские песни, когда собаки рядом. От
страха. Слова перевираю.
– «Нэсэ вода Галю – коромысло гнэться.
А за нэю Йванко, мов барвинок, въеться…»
Алабай носит гордое имя Шерхан. Он
заносчивый и неприступный. На длинных
ногах. И белый, как полярный медведь.
Морда вытянутая, как у трактора «Бела-
русь», зловещая. Глаза азиатские, хитрые.
В сравнении с ним ротвейлер Горд —
простой жлобок. Он не отходит от меня,
тычется носом мне в руки и начинает злоб-
но рычать на Шерхана, когда тот пытается
подойти ко мне близко. Ревнует. Этого мне
еще не хватало!
Шерхан младше Гордика на шесть лет.
Ему два года. У них тут своя дедовщина. В
такие моменты я тышком-нышком улепе-
тываю от греха подальше. За двери летней
кухни.
Сварганила и себе супец. Из «собачьего»
мяса. С луком, специями. Запах – на все
ущелье! Ем. Смотрю предвыборную агита-
цию по плазме. Про Жириновского, жесто-
ко обращающегося со своим ослом.
Где же Адель? Что-то долго ее нет?
Заходит Адель.
– Вы так быстро с мясом справляетесь!
Я вас уже готова полюбить! Я восемь лет
мясо крошила. Вы мне так помогаете! —
приторно-ласково признается Адель, до-
тошно разглядывая размеры нарезанных
мною кусков. И мне кажется, что из ее прозрачно-
серых глаз вот-вот потекут слезы.
Пробует суп. Вскидывает удовлетворен-
но бровки и забирает кастрюлю к себе в
дом. Потом мне приходит смс-ка: «Спаси-
бо. Очень вкусно. Поели с удовольствием.
Завтра приготовьте борщ».
Ну, вот и настал мой звездный час! Зав-
тра я им покажу класс! Украинский борщ
– мой конек!
Но мой борщ, вершина моей кулинарии,
которого я сварганила целую кастрюляку,
так и остался нетронутым! Хозяевам он не
понравился. Они любят жидкие щи. А в
моем борще ложка стоит!
Мы наблюдаем друг за другом. Я за Аде-
лью. Исподтишка. Адель за мной. Шпионит.
С пультом. По плазме. Лежа в подушках на
диванах зала-студии. Я передвигаюсь по
поместью, и каждый мой шаг фиксируется
видеонаблюдением.
Собаки сыты. Сидят во дворе, скучают.
Падает снег. Шерхан ловит пастью снежин-
ки. Гордик тяжело направляется ко мне. Он
тучный, закормлен и с трудом бегает.
Я кидаю им оранжевый мячик, найден-
ный на подоконнике летней кухни. Хочу
развеселить их. Шерхан бросается к мячу.
Но Гордик рычит, становится в боевую
стойку и прячет мяч в пасти.
Выходит на крыльцо Адель.
– Мария! Не надо давать им мяч! Ни в
коем случае! Мы этого не делаем! Они при-
выкнут по газонам топтаться! Или начнут
грызться, и их тогда только водой надо бу-
дет разнимать. В эти моменты вы им, смо-
трите, не попадитесь. Иначе они могут, не
разобравшись, и разорвать. Мои знакомые
все удивляются, как это у меня два кобеля
вместе живут! Вот же, выдрессировала, – с
гордостью говорит Адель.
Мячик я уже не бросаю собакам. Но мне
их жалко. Они скучают, ничем не занятые.
Никто с ними не играет. И хозяйка кричит
на них, когда они начинают бегать по за-
снеженным газонам. Бесцельное существо-
вание. Только кормежка три раза в день.
Я не выдерживаю и, пока хозяева па-
рятся в бане, бросаю каждому псу по па-
лочке, взятой в дровнике. Псы не сразу
понимают, что им надо делать. А потом
носятся остервенело по двору, заливаясь
счастливым лаем. Палочки раздроблены в
пыль. И мне не надо заметать следы моего
самоуправства.
Моя жалость к собакам вышла боком.
Мой пример оказался заразителен. Гордик,
более шаловливый, нежели Шерхан, ста-
щил вязанку дров и уселся грызть их на за-
снеженной клумбе.
Адель увидела эту картину и вышла из
дому с плеткой в руках. Она жестоко била
Гордика и кричала на него. Он лежал на
брюхе, поджав уши и обхватив лапами мор-
ду. А плетка мелькала в воздухе со свистом,
беспощадно. Под Гордиком на белом снегу
образовалась трусливая желтая лужица. И
я, чувствуя себя виноватой, убегаю подаль-
ше, чтобы не видеть этой печальной сцены.
За сетчатым забором, позади дома, гро-
хочет горная река. Чистая, каменистая. Я
прижалась к сетке, глядя на воду и горы.
Скоро весна! Будет солнце! Сойдет снег
с гор, и они станут зелеными. Можно будет
купаться в этой реке. А в хозяйском озере у
беседки растает лед и покажется наконец-
то рыба Фаина.
Звонок на мобильный. Это моя подруж-
ка Мэрилин фон Брунненштрассе из Гер-
мании!
– Привет, Маруся! Как ты там, в творче-
ской командировке? Роман начала? Мужа
хозяйского соблазнила?
– Ни то, ни другое.
– Ты чего, работать туда поехала? Я бы
на твоем месте…
Машка никак не уймется! Свою карьеру
писательницы она начала с детских стиш-
ков. В Германии, в маленьком городке
Кляйнштатте, уже вышли три ее книжки.
Для детей.
Но ни денег, ни мировой славы Машка
пока не добилась. Хотя была уверена, что
ее детские стишки скоро переведут милли-
онными тиражами на все языки мира. И,
может быть даже, издатели купят у нее ав-
торские права! Пожизненно. Как у Андрея
Куркова, известного везунчика!
Машка не унывала. Она бегала по шко-
лам и детским садам, договаривалась о
встречах с сопливыми детишками, своими
читателями, и их родителями. Она писала
красочные объявления. Клеила их на стол-
бах, в центре Кляйнштатта. Приглашала
горожан на платные «лезунги» – чтения.
За пять ойро! Однако на «лезунги» народ
упорно не желал ходить.
– Наверное, все дело в моем имени! – ре-
шила Машка.
И придумала себе звучный псевдоним.
Мэрилин фон Брунненштрассе. Частица
«фон» – для пущей важности. Признак
дворянского рода, владеющего богатыми
и могучими княжествами или графствами.
Типа, писательница вам не халям-балям!
Не лаптем щи хлебает! А голубых кровей.
Хотя чваниться новоиспеченной дво-
рянке было абсолютно нечем: ни земель, ни
замков у Машки, эмигрировавшей в Гер-
манию из Казахстана, не было. Был дом на
несколько семей, который Машкиной се-
мье выделило государство в аренду. А ря-
дом с домом – сиротливый старый колодец.
«Бруннен» по-немецки.
Вот Машка его и приватизировала. В
своей новой фамилии.
И сейчас по немецкому Кляйнштатту
разъезжает на велосипеде настоящая Мэ-
рилин фон Брунненштрассе. Владелица,
блин, колодца. В городке Машку все уже
знают. От мала до велика. Улыбаются ей
при встречах, когда она выписывает на ве-
лике за «бротхенами» с маком и повидлом.
Но стишки так и не покупают, жадюги!
– Наверное, стихи для детей – это не со-
всем мое, – сделала как-то открытие Маш-
ка. – Может, мне на роман замахнуться?
– Ну, замахнись! Все может быть! Рома-
ны имеют коммерческую ценность.
– А про что роман-то лучше написать?
– Ну, лучше, наверное, про любовь! Са-
мая благодарная тема.
Так Машка с моего благословения при-
нялась за роман. Сменила читательскую
аудиторию. От детишек к их родителям. И
наваяла шедевр под названием «33 эроти-
ческих сна».
– Мария! Закройте собак в вольере! —
кричит мне Адель. – Пришел Радик. Впу-
стите его. – И видя мое недоумение, уточ-
няет: – Это наш дворник, таджик.
– Гастарбайтер? Я не одна такая! – сры-
вается у меня.
– Мы снимаем таджику дачу рядом, —
рассказывает Адель. – Собак мы всегда за-
крываем в вольере, когда он приходит. Не
хотим собак к нему приучать. Не доверяем.
Закрыть собак! Легко сказать! Эти зве-
рюги уже у ворот. Чуют чужого. Напряже-
ны. Я беру «вкусняшку». Свиное ухо. И бо-
дро кричу псам.
– Пацаны! Смотрите, что я вам дам! Ах,
как это смачно! Гордик! Шерик!
Псы неохотно идут на ухо. От еды их уже
воротит. Их уже ничем не удивишь, ника-
кими вкусняшками.
Скорее они идут на мои эмоционально-
восторженные слова. Я бросаю свиные
уши каждому в кормушку, жду, когда со-
баки неохотно зайдут в вольер, и быстро за-
крываю за ними калитку на засов.
Заходит дворник. Лет пятидесяти сухо-
щавый азиат. Взгляд вопросительный. Ми-
гом считывает мою социальную принад-
лежность. По страшненькому прикиду и
синему в горошек переднику. Смотрит без
одобрения. И даже высокомерно.
Я чисто из вежливости здороваюсь пер-
вой. Таджик отвечает на приветствие и тут
же удивленно спрашивает:
– Вы собак не боитесь?
– Не-а… Они ласковые, как кошки.
«Полоумную домработницу взяли», —
вероятнее всего, подумал таджик. И тут
же меня припахал. Заставил включить ру-
бильник у ворот. Открыть окно в бойлер-
ной, выключить горячую воду в кране у
дровника. А я, по наивности, услужила. С
какого-то переляку. То сделала, то откры-
ла, то включила. Хотя это его работа.
Я прытко бегаю по поместью, с готов-
ностью выполняю указания таджика. И
вдруг отчетливо понимаю, что меня тупо
используют. Будто я подписала договор об
оказании бытовых услуг этому таджику.
И понимаю, откуда ноги растут. Таджик в
доме уже два года. А я новенькая. Как сол-
дат первогодка. И тут дедовщина! А может,
просто ревность? Или азиатская хитрость?
А снег валит! Целый день. Мой гостевой
домик уже в белом плену.
Таджик расчистил двор от сугробов, про-
рубил лопатой дорожки от барского дворца
к воротам. Заваленный снежными горами
вход в мой домик оставил нетронутым. И
мне пришлось самой откапываться.
Адель худеет. Ничего не ест. Пьет толь-
ко соки фреш, которые я выжимаю каждое
утро из яблок, моркови и тыквы. Диабет
тут ей обеспечен, если верить Елене Ма-
лышевой с ее программой «Жить здорово».
Мне тревожно за Адель, и я, скинув с себя
обличье кроткой филиппинки, говорю ей
об этом.
– Я сама знаю, как мне жить, – высоко-
мерно осаждает мой пыл Адель.
И изнуряет себя на тренажерах. В спорт-
зале. Потом становится на весы, разочаро-
ванно смотрит на цифры. Сбросила всего
триста граммов. Ревностно всматривается
в меня и… предлагает мне взвеситься. У
меня – минус два килограмма. Я таю на
уборке дома.
Мы наблюдаем друг за другом. Мне она
уже понятна. Я же для нее, кажется, еще
загадка. Колбасы-сосисок не ем, от ветчи-
ны отказываюсь. Творожки в глазури игно-
рирую. Сгущенку и майонез с презрением
отвергаю. Насмотрелась «Среду обитания»!
Только здоровая пища!
Адель в недоумении.
Мы с ней в бассейне.
Я вылизываю бассейн. Шваброй с мах-
ровыми забубонами.
Бассейн шикарный, цвета белого золота.
Вода в нем – словно идеально обработан-
ный голубой топаз. Потолки высокие, как
в храме. Подсветки с бриллиантовым бле-
ском. Колонны величественные. Как зим-
ний кавказский хребет за высокими окна-
ми бассейна.
Адель кайфует в бассейне. Устраивает
показательные заплывы. В одну сторону
брасом. Назад кролем. И уже плывет на
спине. Демонстративно фыркает, нежится
в теплой глади, распластавшись лягушкой.
Я не люблю воду. Наверное, в прошлой
жизни я была «Титаником».
Фендебоберная махровая швабра, ку-
пленная вчера за тысячу рублей, все время
ломается. Спадает с ручки. И мне прихо-
дится помногу раз налаживать ее хитрый
механизм. Дорогие игрушки для богатых
лохов! Дурят наш народ, как хотят.
Адель все плавает. Я все на швабре
летаю.
А с потолка шикарного бассейна падает
штукатурка. По дорогим стенам и окнам
струится потный конденсат. А по углам
расползается зловещий грибок, любитель
влажности. Что-то не так сработали строи-
тели. Халтурщики!
Адель потеет во французской маске,
спрятав лицо в махровое полотенце. Она
лежит на диване в шелковых подушках.
Тут же ее Гена, в синем халате и с сигарел-
лой в зубах. Пялится в телевизор.
Я потею, протирая лестницу из ценно-
го бука, на трех этажах господского дома.
За эту буковую лестницу хозяева отвали-
ли миллион рублей. А она хрупкая и кро-
шится, как вафельные пирожные. На ней
уже оставлен четкий след от тапочка Гены,
как символ искренней веры хозяев в кри-
стальную честность строителей. И теперь
по лестнице все ходят бережно и босиком,
делая основной упор на поручни.
Сейчас я на уровне зала-студии, где раз-
леглись хозяева. Пот с моего лица льется
струями. Как конденсат по стенам их бас-
сейна. Поры открыты, кожа очищается!
Лицо сияет. Лучшая очистка для кожи,
между прочим! Натуральная.
Бутафорские очки сползли с моего мо-
крого лица. Косынка спала. Длинные шоколадно-
карамельные волосы рассыпались
по плечам. Мое бесформенное серое платье
из «Хуманы» сегодня в стирке. И я в узких
розовых брючках и в голубой футболке.
Чувствую, что он на меня смотрит.
У меня выражение лица предупредительно-
исполнительное, как и подобает настоя-
щей филиппинке. Маска, которую я не
снимаю уже почти месяц. У него… Да хрен
его знает, какое у него! Я не смотрю в их
сторону. Мое дело – швабра! И я продол-
жаю беззвучной и незаметной тенью пере-
двигаться по их дому.
Собакам от говядины и форели уже тош-
но. Они едят вяло и равнодушно. Я украд-
кой бросаю им сухарики и сыр. Но и от это-
го у них никакой радости.
Шерхан вообще воротит морду от миски.
И с любопытством наблюдает за черной
птицей с длинным оранжевым клювом, ко-
торая повадилась питаться с собачьего сто-
ла. И уже прописалась у вольера, на раз-
весистом дереве, а завидев меня, начинает
требовательно кричать, широко раскрывая
свой яркий клюв. И мне будто слышатся ее
каркающие слова:
– Маруся-я-я! Да-а-ай сыра!
Птица нагло ходит прямо у собачьей
морды, клюет только сыр «Пармезан», а су-
харики игнорирует. Разборчивая! И ухом
не ведет, что лишь миг – и она может по-
теряться в пасти волкодава.
Что это за птица? Я открываю ноутбук и
ищу птицу с оранжевым клювом. Она! На
фото – наша наглая приживалка. Это чер-
ный дрозд. Надо придумать ему кличку.
Коль уж он приручился и меня за свою хо-
зяйку принимает. Пармезан! Чем не клич-
ка для дрозда?
Адель вернулась из спортзала. Набега-
лась по дорожке. Красная и раздраженная.
И от нее пахнет «Ариэлем». И только в лет-
ней кухне воздух свежий. А на улице он
хрустальный.
Хозяйка собралась в город за покупка-
ми. Таджик Радик моет ее машину.
У Гордика сегодня день рождения. Адель
спрашивает меня, чего я хочу из еды.
– Да спасибо. Все есть. Разве что конфет
дешевых.
Адель молча уставилась на меня. В ее
глазах я читаю недоумение, злость и даже
обиду. И мне кажется, что вот-вот слезы
польются из ее прозрачно-серых глаз.
– Мы даже своим кошкам никогда ниче-
го дешевого не покупаем.
Вечером Адель принесла мне в летнюю
кухню два пакета с дорогими шоколадны-
ми конфетами. А собакам – куры-гриль в
серебристой фольге. И торт из фуагры. Псы
нюхнули торт и отвернулись.
Да, уж!
Таджик со мной не здоровается. Мужик
называется! И я делаю вид, что в упор не
вижу его, занятая своими обязанностями.
Я в доме. Он во дворе. Но мы все же пере-
секаемся, и эти встречи неприятны мне. Он
хмур и неприветлив. И умудряется почти
каждый день припахать меня. По мелочам.
А мне как-то неудобно отказать.
Два гастарбайтера в барском доме, объе-
диненные одним рабским положением, от-
кровенно враждуют!
И я начала закрывать дверь своего го-
стевого дома на ключ, чтобы хитрый азиат