Когда придёт Зазирка
- -
- 100%
- +
– Алё, хозяева, чё за фигня? Обещали пиво…
Я юркнула под скамейку. Вадик и баба Нюра резко выдернулись из-под стола-при этом взорвалась лампочка, – и так и сели, поражённые увиденным.
Проглот тоже обалдело взирал на Вадика и беззвучно ловил воздух открытым ртом. Воцарилась гнетущая пауза.
– Чё за фигня!? – первым пришёл в себя Проглот. – Это чё… клон?
Баба Нюра засуетилась, пытаясь подняться.
– Сам ты клон, жирдяй, – в полголоса бросил Вадик, вскочил, помог подняться хозяйке.
– Кто жирдяй? Кто жирдяй? По рылу захотел?
– Ребятки, ребятки! – Баба Нюра встала между ними. – Спокойно, счас разберёмся. Что случилось? Почему задержались?
– Откуда я знаю, задержались или нет! Этот, – Проглот кивнул в сторону деревянных котов, – котяра вонючий, всю малину мне… обгадил! Я с девчонкой был, а он… затянул бодягу: надо лететь, надо лететь, ждут… Что здесь? Центр по выведению клонов?
– Погодь с клонами. Ты скажи: вы сразу вылетели?
– Не, я чё, должен был бросить девчонку и куда-то тащиться? – Проглот уселся на скамейку, закрыв своими ногами-столбами мне обзор. Я снова перешла к дверному проёму. – Котяра обещал мне пиво…
– Забудь, – сухо сказала баба Нюра, пристально рассматривая Проглота. У меня создалось впечатление, что она тоже подозревает подмену. – Вас в пути кто-нибудь останавливал?
– Никто нас не останавливал. Сами…
– Зачем?
– А если бы вас за шиворот тащили на такой высоте? Ну….вмазал котяре пару раз по морде…
– Кретин! – жёстко резанул Вадик.
– Всё, шнурок, ты меня достал! – вскочил Проглот. – Счас я из тебя… это, ну… макраме вязать буду!
– Грозилась синица море зажечь…
– Довольно, петухи! – вспыхнула и баба Нюра. – А ты сядь и охолонь. Я тоже могу психануть: враз оборотю в порося. Хочешь?
Проглот сел, бубня под нос:
– Не имеете права…
– Где же у меня лампочка запасная? С вами позабудешь всё на свете. Там девчонка в пыли задыхается, а мы тут лясы точим! – Баба Нюра – судя по звукам – копалась в ящиках серванта.
Вадик вновь опустился на колени, полез под стол, щёлкнул зажигалкой.
Я выбежала на освещенное место у ножки стола. Пыли здесь действительно было много: я, буквально, утонула в ней выше колен. Вдоль стены вообще пыль лежала внушительными барханами. Похоже, тут не годы, а столетия не убирались.
– Нашёл! – вдруг заорал у меня над головой Вадик.
– Жива? – плюхнулась рядом с ним баба Нюра, игнорируя стёкла разбитой лампочки.
– Живее не бывает, – Вадик положил рядом со мной мозолистую грубоватую ладонь.
– Бедняжка, ты моя, настрадалась ты сегодня, – запричитала баба Нюра.
Я взошла на ладонь Вадика, и он, чрезвычайно осторожно, вынес меня из-под стола. Убедившись, что я в порядке, баба Нюра успокоилась. Меня посадили на восстановленную «тахту», спиной к Проглоту. Он шумно сопел, что-то бубня под нос.
Вадик вышел покурить.
– От, поганец, говорила же: не успеешь! – глянув на часы, ругнулась баба Нюра. – Сынок, позволь мне в подпол слазить.
Проглот встал, отодвинул скамейку. Под ней, оказывается, была крышка люка в подпол. Баба Нюра, спустившись по скрипучей лесенке, минуты две шебуршила и звякала стеклом.
– Помочь? – спросил Проглот, заглянув в люк.
– Да чего тут помогать, – показалась голова бабы Нюры. – Возьми вот.
Проглот принял из её рук шкатулку, покрытую слоем плесени. Лицо его перекосилось от брезгливости – быстро поставил на стол рядом со мной и отошёл к раковине: вымыть руки.
«Чистюля,»– едко хмыкнула я про себя.
Баба Нюра обтёрла шкатулку сначала мокрой тряпкой, затем сухой. Я обратила внимание, что хозяйка стала какая-то другая: глаза её уже не улыбались, в них трепетала тревога. И лицо больше не излучало доброту, а показывало лишь вековую усталость и, возможно, внутреннюю боль. Она почувствовала мой взгляд, посмотрела коротко, уголки губ дёрнулись.
– Вам плохо?
Не ответила. Закрыла глаза, положив руки на шкатулку, губы зашевелились, произнося неслышные слова.
Проглот замер сбоку, на лице неприятная ухмылка.
Из-под рук бабы Нюры закурился оранжевый дымок, запахло, кажется, свежеиспечённым хлебом. Поднявшись над руками бабы Нюры, дымок стал растекаться по кругу. Вскоре и шкатулка и руки поглотило оранжевое облако-шар. Краем глаза я отметила, как сползла ухмылка с лица Проглота, и он, впервые, нормально смотрел, как обычный мальчишка: с любопытством и чуточкой испуга перед неведомым. Баба Нюра вынула руки из облачка, и оно тотчас опало, светлея и растворяясь в воздухе – через минуту от него не осталось и следа. Пропал и хлебный запах, а на столе возникла овальная чаша на тонкой ножке. Похоже, вырезанная из кости. Чаша наполовину была заполнена густой массой, напоминавшей холодец.
– Колдовать будете? – осторожно спросил Проглот.
Баба Нюра и на этот раз проигнорировала вопрос. Взяла с окна горшок с каким-то чахлым растеньицем в виде прутика стремя прямыми листочками салатного цвета. Наклонив горшок и, слегка встряхнув его, баба Нюра легко вынула растеньице вместе с землей, и что-то взяла со дна. Растеньице вернулось на место, а в центр чаши лёг крупный чёрный камень величиной с куриное яйцо. Держа над ним руки, баба Нюра произнесла несколько непонятных слов.
Проглот приблизился к краю стола, смотрел во все глаза на чашу. А в ней стремительно происходило невероятное: камень вращался по оси, поверхность «холодца» покрылась рябью, при этом и камень и «холодец» ежесекундно меняли цвет. Вскоре «холодец» стал золотистой жидкостью, а камень – прозрачным хрустальным шариком. Он замедлял вращение и погружался в жидкость. Наконец, баба Нюра убрала руки, и в чаше всё замерло: шарик лежал на дне.
– Подойди, дочка, к краю, – глянула на меня баба Нюра, показала, куда подойти. Я приблизилась. Чаша была на голову выше меня.
– Сынок, подмогни.
– Чё? – дёрнулся Проглот.
– Подставь, что ли, коробок.
Проглот подвинул «тахту», я взобралась на неё – теперь край чаши был мне по грудь.
– Опусти руки, – велела баба Нюра и утопила свои в жидкости. Я повторила. Ощущение такое, будто сунула руки в мёд. – Закрой глаза, отрешись, ни о чём не думай.
Жидкость пришла в движение: чудилось, что мои руки не в чаше, а в струящемся студёном ручье. Кончики пальцев покалывало, словно проплывающие льдинки ударялись острыми краями. Когда кисти полностью заледенели, так, что я перестала их чувствовать, голове, напротив, стало жарко. Инстинктивно хотела выдернуть руки, но холод уже сковал и всё тело. А следом, темнота в глазах дрогнула и расплылась в молочно-ржавое пятно, ещё секунда – и я увидела, как на видео, себя! И – живого Зебрика! Мы находились во дворе, за забором, среди гор мусора. У Зебрика уже появились крылья. «Смотри в ладонь,» – устало скомандовал Зебрик. Я подняла руку к лицу. «Скажи: ДОСРУЖ! Закрой глаза».
«ДОСРУЖ! ВОТ ОНО! ЗАВЕТНОЕ СЛОВО!» – завопила я, тщетно пытаясь открыть глаза и выдернуть руки.
«Видео» выключилось – и всё вернулось: я легко открыла глаза, руки были на месте и «мёд» сохранял покой. Только, по– моему, шар стал чуточку матовым.
Баба Нюра улыбалась мне каждой чёрточкой лица, точно я любимейшая внучка, нагрянула в гости.
– Я вспомнила!!!
– Знаю. Теперь давай-ка, поставим тебя на пол. Повтори все, как было, только слово заветное скажи наоборот. Справа налево. Поняла?
Я кивнула. Собралась с духом и повторила всё, как надо. Ощущения были те же самые, один к одному. Быстро открыла глаза, когда всё закончилось. И сердце с бешеной радостью заколотилось о рёбра: Я БОЛЬШЕ НЕ БЫЛА ДЮЙМОВОЧКОЙ!
– Дай я тебя обниму, страдалица ты моя! – Баба Нюра с чувством прижала меня к груди.
Проглот смотрел на меня широко открытыми глазами, силясь, что-то сказать. От его гонора не осталось и следа: у печки стоял растерянный и… милый толстячок. Похоже, он только сейчас, всерьёз, осознал, во что влип.
За дверью послышались шаги, и вошёл Вадик, на руках у него был третий кот. Деревянный.
– Охламон, говорила же, – счастливое настроение бабы Нюры испарилось. – Паразит неблагодарный! Где подобрал?
– Возле бани.
– Ладно, что ж теперь поделаешь. Поставь, сынок, их на сервант, пусть дальше пыль собирают. С Варюшкой мы разобрались, теперь с вами ребятки… Что-то тут не так, – баба Нюра пристально всмотрелась в мальчишек, спросила у Проглота: – Кличут тебя как?
– Дмитрий. Дима.
По просьбе бабы Нюры, ребята подошли к Чаше и опустили руки в «мёд». Проговорив несколько невнятных слов, баба Нюра тоже сунула руки в Чашу.
– Отрешились, ребятки! Закрыли глаза, и ни о чём не думаем.
Я же, напротив, распахнула: любопытно было со стороны посмотреть процесс – изнутри уже знаю.
К моему огорчению, ничего особенного не увидела: стоят трое над Чашей и… спят. Лица расслабленные, спокойные. На пухлых губах Димы трепетала лёгкая улыбка. Разочарованная, заглянула в Чашу – вот здесь было любопытное: «мёд» жгутами закручивался в спираль, а шар из матового стал малиновым, точно в нём зажгли ёлочную лампочку. Так продолжалось минуты три, затем спираль принялась раскручиваться, свет в шаре погас, но и матовость таяла. И вот в Чаше… светлый «мёд», а на дне прозрачный шар.
«Спящие» проснулись и, явно, не в хорошем расположении духа.
– Теперь понятно, – сказала баба Нюра. – Мои опасения не оправдались: подмены нет. Что ж, ребятки, радуйтесь: вы – братья кровные, близняшки.
Вадик и Дима недоверчиво глянули друг на друга.
– И не сумлевайтесь. Фамилии у вас, верно, разные, а мать с отцом единые. Вас ещё в младенчестве разлучили.
– Прямо индийское кино! – невольно вырвалось у меня.
Дима ожёг меня ледяным взглядом, Вадик хмуро смотрел себе в ноги.
История, действительно, «мыльная»: молодая семья и года не выдержала свалившихся трудностей с появлением близнецов; ситуация обострилась настолько, что родители видеть уже не могли друг друга. И решили разбежаться. Как ни странно, детей надумали поделить. Отец остался в Новгороде с Димой, а мать с Вадиком вернулась под Псков, на малую родину. Разбежались и, напрочь, забыли друг о друге, подтвердив народную мудрость: с глаз долой – из сердца вон. Впрочем, помогли забыть и глобальные перемены в стране: перестройка, развал СССР и масса неприятностей в связи с этим. Вот так и получилось, что прожили Вадик и Дима 16 лет, не ведая, друг о друге. Дима рос в достатке и праздности, Вадик – в бедности и каждодневном труде. Типичнейший сюжет «мыльной оперы». Теперь вот с ненавистью поглядывают друг на друга. Хороши попутчики, нечего сказать. Кстати, пора бы уже ввести нас в курс дела: для чего собрали и куда отправимся?
– Ребятки, я понимаю, о чём вы думаете. Что ж поделаешь, раз так сложилось, – баба Нюра сочувствующе вздохнула. – Я вас прошу, нет, заклинаю: перетерпите! Не держите зла друг на дружку. Там вам никак нельзя сторониться. Иначе погубите себя и Варьюшку…
Мы все вскинулись, переглянулись: погубить? Серьёзно говорит или просто пугает в воспитательных целях?
Баба Нюра была предельно серьёзна:
– Да, родные мои, дело вам предстоит трудное и опасное. И, поверьте: я бы многое отдала, чтобы не посылать вас… Но не могу! Не мной решено, не мне и отменять. Да и не в силах мне… Я ведь только Задвижка на двери…, -Глянула на часы, глубоко вздохнула: – У вас остался ровно час. Давайте-ка, я скоренько расскажу, что к чему. Потом сходите, помоетесь в баньке, и будем собираться.
Мы молча расселись, кто где, приготовились слушать.
Глава 5
Вот что поведала баба Нюра, разумеется, в моём пересказе:
… Сейчас многие поклоняются Христу, почитают апостолов и святых. И никого не смущает, что, как говорится, бабка надвое сказала, был ли Христос сыном Бога или нет. И святых сами назначают…
А ведь было время, когда о Христе на Руси и слыхом не слыхали, свои Боги судьбы людей вершили. Являлись и в образе людском и в обличье зверином. Кому с подмогой, кому с советом, а кого и наказать по злым делам его. И царил в мире Лад, а правила Правь.
Но случился разлад меж Богами. Кто был зачинщиком, о том не сохранила память. Боги вовлекли в свои дрязги людей, и рухнул Лад. В ход пошло оружие, а с ним коварство, доселе неведомое, и ещё худшее-предательство. Был умерщвлен Сварог, коварством и тёмной волшбой-колдовством. Следом последовала расправа со Сварожичами: кого заклятьем заточили в заповедные места, кого оборотили в животных, наложив неснимаемые чары. Чем меньше становилось Светлых Богов, тем больше прибавлялось сил у Тёмных. Согласия, однако, и меж ними не было: каждый хотел быть Владыкой и остальных в подчинении. То всю полноту власти захватит Чернобог, то Кощей в содружестве с супружницей Марой.
И настал момент, когда люди устали от дрязг и битв Богов, стали терять веру в них. Тут и воспользовались ушлые, принялись насаждать нового Бога. Где огнём, где мечом – разрушались Капища, подвергались осквернению Идолы. Семена Зла, щедро посеянные Тёмными, дали сильные всходы среди людей. Кровь людская лилась, как водица. Целые народы-племена исчезли с лона земли…
Чудом избежавшая расправы, дочь Перуна Магура – Перуница собрала всех уцелевших волхвов, ворожей и чародеев, дабы общими усилиями создать мощный Оберег для любезного славянского народа – сварожьих внуков. В те времена сильный колдун Морок, правая рука дряхлеющего Кощея и возможный его приемник, решил раз и навсегда извести племя зачарованных. Хитростью заманил самых сильных в Тридевятое царство, где прочно обосновался Кощей, якобы для перемирия. Перуница почувствовала подвох, но было уже поздно…
Произошла Последняя Битва Светлых и Тёмных. Были задействованы все силы с обеих сторон. Тёмные одержали верх… Перуница, израненная, и девять её верных ворожеек вернулись на Русь, а здесь уже шла полным ходом «охота на ведьм». И топили бедняжек, и жгли живьём, и на кол сажали… Одурманенный жрецами нового Бога, народ действовал, как один человек…
Увиденное, лишило последних сил Перуницу. Умирая, она совершила последний подвиг: закрыла Проход в Тридевятое, а живым Замком (Задвижкой) определила одну из верных чародеек. Ей была доверена личная Чаша Мокоши со слезами Земун – коровы и зрачком Ящера. На долгие века Задвижка получала советы и руководство от Чаши. Так однажды Чаша известила, что пришла пора снять Проклятье Перуницы – наложила в горячности, сжигаемая обидой, за их предательство – над сварожьими внуками. К сожалению, Чаша не ведала, как это сделать, но была уверена, что Зерно заклятья надо искать в Тридевятом. И ещё Чаша поведала: раз в 15 лет рождается русская девочка, отмеченная Ладой – ей предначертано найти Зерно и снять Проклятье. Та, которой сие удастся, получит Великие Силы Светлых. С ней связаны надежды на освобождение заточённых Богов и восстановление Лада и Прави. И ещё Чаша поведала: раз в 1блет рождается два мальчика, которым предначертано быть сопутниками и телохранителями Избранной. Сообщив это, Чаша велела ровно через неделю, в три часа ночи на мгновенье приоткрыть Проход.
Чародейка исполнила всё как надо. В щель проскользнула белая кошка. Она едва жива была от ран и голода. На рассвете кошка родила трёх котят, истратив остатки сил. Чародейка, решив, что она померла, завернула тело кошки в свой старенький передник и вынесла в сад, где собиралась похоронить. Однако, пока ходила в сарай за лопатой, кошка исчезла; остался лишь развёрнутый передник…
Чародейка выходила слабеньких котят, поила козьим молоком с добавкой настоев трав. Котята оказались необычные, ибо росли не по дням, а по часам: через неделю это были уже взрослые коты. Чародейка запросила Чашу: для чего ей посланы дивные коты? И та ответствовала: будут доставлять к Проходу Избранных. Чаша сообщит лишь время перехода и место проживания Избранных. За 12 часов до перехода у котов открывались волшебные способности: начинали говорить, как люди, а на спине вырастали два птичьих крыла.
Как-то раз, ещё до первого перехода Избранных, коты напросились гулять на ночь. Чародейка отпустила. А утром у крыльца обнаружила три деревяшки в виде котов.
Чаша повинилась, что в своё время забыла предупредить: котам категорически нельзя было вступать в связь с кошками, ибо включалось наложенное на них заклятье. Положение, частично, можно исправить. По спецрецепту была спешно приготовлена мазь, которой чародейка покрыла деревяшки, сказав заветные слова. Отныне, поведала Чаша, коты раз в 15 лет, за 15 часов до перехода будут из деревяшек оборачиваться в живых, а, выполнив задание, вновь станут деревянными. Но если они не придут к месту Прохода за 3 часа до открытия, то станут деревянными уже навсегда.
Двадцать веков минуло с тех пор. Сварожьи внуки всё ещё под тягой Проклятья Перуницы. А очередная чародейка – Задвижка – каждые 15 лет приоткрывает Проход и отправляет тройку Избранных. Что происходит там с ними? почему до сих пор никто не вернулся? – о том не ведает даже Чаша…
– А что вы думаете? – спросил Вадик, когда баба Нюра закончила рассказ.
– Я, сынок, думаю: моих наставлений не соблюдали. Коли нет единства, так по одиночке погубят. Вот и вам, детки, скажу: держаться надобно, как пальчики на одной руке. Коли все в растопырку будут, каков толк с такой руки? Ни подмочь, ни оборониться…
– Я могу отказаться? – вдруг вскрикнул Дима. – Ещё не поздно?
– Ты что, придурок, или притворяешься? – тотчас вспыхнул Вадик.
– Почему сразу придурок? – обиделся Дима. – Если я не хочу всех этих ваших сказочных путешествий. У меня нормальная жизнь… мне не от чего… это, ну… убегать. И это… ну, есть что терять. Я не хочу!
– Сынок, что ж поделаешь, раз тебя избрали. Благое дело…
– Всё это слова! – резко оборвал бабу Нюру Дима. – Меня нынешняя жизнь устраивает и я… это, ну… не собираюсь тащиться неизвестно куда, чтобы… это, ну… отблагодетельствовать народ.
– Слушай, заткнись, а! – не выдержала и я, крайне поразив саму себя выходкой. – Противно слушать: ноешь, как баба. Трусишь, так и скажи, а то развёл демагогию.
– Это не демагогия, а это, ну… мировоззрение, – парировал Дима. – Вы эти… как их?… ну, которые любят людей забесплатно… Вот и идите, спасайте человечество. Я лучше в зрительном зале посижу.
– Дармоед! – взвился Вадик. – Как с таким идти? Он же первый в удобный момент… продаст или ногу подставит! Может, пусть катится к чертям собачьим?
– Я бы рада, сынок, всех вас спровадить по домам, только не мной порядок установлен. На вас печать заветная, особый знак, по которому Проход признает и позволит мне его открыть. Только три вместе знака составят целое – пропуск. И заменить некем: следующий Избранный только народился…
– Значит, пойдёшь! – ожёг брата Вадик. – И только вякни… жирдяй.
– Раскомандовался! – Дима вскочил, сжал кулаки. – Я тебе что, шестёрка? Уже и сказать ничего не могу, да?
– Можешь, Дима, можешь, – сунулась я, всё больше поражаясь себе, – только не ной и не скули, а говори по существу. Я, лично, тоже не в восторге от всего этого, но сам видишь: у нас нет выбора. Я верю: если мы исправно выполним инструкции бабы Нюры, то благополучно вернёмся домой. Потом ещё будем смеяться над нашими страхами. Дим, всё же интересно побывать в параллельном мире, в сказочной стране…
– Лучше по видику…
– Ага, и при этом жрать не переставая, – съязвил Вадик.
Дима что-то буркнул, тяжело опустился на скамейку.
– Всё, ребятки, нет времени рассусоливать и рассиживаться. Давайте, сынки, первые в баню отправляйтесь. Счас полотенчики дам. – Баба Нюра сходила в комнату и вернулась с двумя махровыми полотенцами.
– Ступайте. Шибко не размывайтесь: Вареньке тоже надобно ополоснуться. В предбаннике увидите два ведёрка с водицей. Из красного плеснёте на каменку, для пару, а из синего ополоснётесь, когда вымоетесь. Не перепутаете?
– Нет, – за обоих ответил Вадик.
– Только без глупостей там. В смысле, не подеритесь.
Ребята посмотрели на меня как-то странно, будто я заглянула в их головы и прочла мысли, или того хуже, подсмотрела нечто интимное.
Мальчишки ушли. Баба Нюра суетливо стала рыться в шкафу, что-то искала. Я вызвалась помочь.
– Нечего, доченька, помогать. Я вот всё голову ломаю о твоих сопутниках. Не таких бы надоть! Боюсь, хватишь лиха с ними. Прямо не знаю… не хочется отправлять вас в таком разладе. Ума не приложу, как быть.
– Не терзайтесь вы так. Вадик серьёзный парень, а Димка… Балованный, конечно, тунеядец, жил без проблем, а тут такое… Не беспокойтесь: мы возьмём над ним шефство…
– Ох, дочка, кабы ведала, что ожидает вас, так може и не беспокоилась. Скольких уже отправила… и за каждого сердце кровью обливается…. Вёдра слёз выплакала. Ничем, ведь, подмочь не могу…
– А у вас… свои дети были?
Баба Нюра замерла, наполовину скрывшись в шкафу, тяжко вздохнула, заговорила севшим голосом:
– Были, как же не быть… тридцать две девоньки народила на свет и мальчонку, последыша…. Всех кровинушек потеряла… Они с младенчества были отмечены… Вершили благо, но во все времена их объявляли пособниками неведомого Сатаны… и прилюдно отнимали жизни у моих дочурок….Иные сгинули в лихолетьях. Девять, как и тебя, отправила туда. И последыша, сынулю…
Я готова была расплакаться от нахлынувшей жалости к бабе Нюре. Столько пережить и остаться в здравом уме, продолжать исполнять три века назад возложенную миссию… Уникальная, святая женщина! Какими мелкими и незначительными показались все мои личные беды и огорчения. В эти минуты мне хотелось в лепёшку расшибиться, найти злополучное Зерно и, главное, ВЕРНУТЬСЯ. Чтобы хоть раз за триста лет баба Нюра была рада и счастлива, чтобы не болели сердце и душа… Чёрт возьми, заслужила она покоя и счастья! Должна же быть справедливость! А иначе, зачем все эти походы?!
– О чём закручинилась, девонька? – Баба Нюра уже сидела на кровати, развязывала холщёвый мешочек.
Я не знала, что ответить: истинные мысли, почему-то, не хотелось выдавать. Промямлила, мол, ничего серьёзного, пустяки. Странно: на ум пришли… месячные.
Сколько времени прошло – дома я бы не раз сбегала в туалет, да и самочувствие было не ахти, – а ничего не напоминало о них.
Баба Нюра добродушно усмехнулась:
– Забудь пока о бабьем недуге. Я, когда косточки твои вправляла, напоила травкой. До поры не будет напоминать о себе. Зачем в дороге лишняя помеха, верно?
– Верно. А что это?
Баба Нюра, наконец, развязала мешочек и высыпала на покрывало какие-то клубочки, лоскутки, кусочки кожи – стала перебирать.
– Это вам в дорогу, – отложила три кожаных треугольничка на тонких, почти невидимых, шнурках. – Личные обереги. Из кожи самого Черноморского Змея. Изготовлены его дщерью Девоной для детей и внуков. Отпугивает Тёмные силы. И, напоследок, – Баба Нюра показала нечто непонятное, сложенное конвертиком, быстро разобрала его и моим глазам предстала рубашка с длинными рукавами и круглым, как у футболки, воротом. Рубашка была из тончайшей ткани, вроде капрона для чулок, и по размеру подошла бы трёхлетнему ребёнку. – Это ваши защитные одёжки.
Видимо, на моём лице было сверхсомнение, ибо баба Нюра улыбнулась, протянула мне рубашонку:
– Примерь.
Взяла я и, невольно, вскрикнула: рубашка, точно живая, приникла к рукам, стала расти. Я опомниться не успела, как в моих руках уже была моего размера рубашка. Сунула голову в ворот, руки в рукава – рубашка плотно обхватила моё тело, приятно наполняя теплом и силой. Стало так уютно и покойно, что захотелось прилечь и нежиться, блаженствуя, как дурочка безмозглая. В коридоре забухали шаги, дверь резко рванули: ввалился Димка.
– Козёл деревенский! Вы скажите ему: если будет цепляться ко мне… я это, ну… урою его!
– Ну, что у вас стряслось? – вздохнула баба Нюра.
– Выпендривается, вот чё! Замочу в сортире!
– Успокойся, никого ты не замочишь, – сказала я. – Он твой брат и наш товарищ. А злость свою будешь там гасить… на других. Запомни это и прекращай скулить.
– Спелись, да? Вы хорошие, а я дерьмо…
– Не пори чушь! Никто так не считает. Сам напрашиваешься.
– Охолонь, сынок. Будь поумнее: задирается, а ты пропускай мимо ушей…
– Легко сказать, – буркнул Дима, остывая.
– Ты уж постарайся, Дим, пожалуйста, – заглянула я в его лицо. – Нельзя нам ссориться, нельзя.
– А я чё? Он первый начинает…
– Ну, прости его. Это ревность и обида в нём бушуют. Посуди сам: что ты имел, а что он.
– Я чё ли виноват?
– Нет, конечно. Но, согласись, обидно. Поставь себя на его место и поймёшь. Я тебя очень прошу. Договорились?
Стрельнул в меня глазами и, смутившись, сухо выдавил:
– Ладно….это, ну… попробую.
Приоткрылась дверь, и Вадик крикнул в щель:
– Баня свободна.
– Я пойду, приготовлю травки, – сказала баба Нюра. – А ты, девонька, через пяток минут приходь.
– Хорошо.
– Я бы… это, ну., съел чё – нибудь… – остановил у порога хозяйку Дима.