Ломаный сентаво. Побег через Атлантику
- -
- 100%
- +
– Ты? – задержал его Зимон. – Кто бы мог подумать. Помню, как ты рыдал над барахтающимися в воде исландцами.
– Герр командир, – потупился Шпрингер. – Разрешите остаться с вами. Я не мечтаю утопить кого-то ещё, но очень боюсь возвращаться в Германию. Я не знаю, что нас там ждёт. И потом, лодка для меня уже стала как дом.
– Для меня тоже, – подтолкнул его в спину Зимон. – Давай, смелее, сынок!
Два ряда матросских спин медленно перетекали из носа в корму, из кормовых отсеков в носовые, и когда они наконец иссякли, Зимон встал. Сначала он пошёл в корму. Приподнявшись на комингсе электромеханического отсека, он посчитал собравшихся по головам.
– Двадцать два, – произнёс он вслух.
На этот раз его речь была более чем короткой.
– Больше я вам не командир! Теперь, до высадки на берег, вами командует главный инженер обер-лейтенант Ланге, а дальше каждый сам по себе. С наступлением ночи высадитесь на побережье недалеко от датского Фредериксхавена – в крупном городе легче затеряться, и Господь вам в помощь. А сейчас готовьтесь.
Не оглядываясь, Зимон вышел, но не сдержался, чтобы не грохнуть напоследок стальной дверью.
Несмотря на то, что прошла всего пара дней с тех пор, как в Дании капитулировали немецкие войска, побережье светилось заревом огней и лучами прожекторов, словно война закончилась пару лет назад. Вдоль моря по невидимой отсюда дороге, двигались колонны машин с включёнными фарами, без каких-либо признаков светомаскировки. Будто на параде, переливаясь разноцветными гирляндами, невдалеке прошли два корабля. Звёздное небо отражалось в воде россыпью алмазов, отвергая войну и утверждая праздник жизни. Даже воздух, казалось, веет от далёкого города мирным запахом пекарен и сдобных булок.
Зимон глубоко вдохнул и обвёл биноклем линию побережья.
– Поторопитесь, – шепнул он Ланге, спускавшему с командой на воду надувные плоты, куда первыми переместили Кляйна и бесчувственного Крюгера.
Не получилось, как прежде рассчитывали, подойти к берегу в полночь из-за поднявшегося вдруг ветра и встречного волнения. Скоро рассвет, и до его наступления группа инженера уже должна быть на суше. Три плота подпрыгивали на волнах рядом с лодкой, моряки проворно в них запрыгивали, рассаживались, привязывая жилеты к резиновым бортам, но каждый старательно отводил от других глаза, с подчёркнутым старанием проверяя страховочные узлы и петли. Потом все дружно взялись за вёсла.
Прощание было коротким. Вернее, его не было вовсе. Зимон молча наблюдал, как тьма медленно поглощает бледные лица, затем исчезли согнувшиеся силуэты, а дальше и сами плоты.
– Удачи! – вдруг выкрикнул кто-то из темноты.
Но голос прозвучал хрипло и жалко, и ему не ответили. Оставшаяся на палубе команда глядела во мрак и молчала. То ли опасались, что голоса разнесутся далеко, то ли все разом почувствовали образовавшуюся между ними трещину. И чем дальше отплывали плоты, тем эта трещина становилась шире.
– Уходим! – скомандовал Зимон.
Из-за мелководья пришлось идти в надводном положении, и теперь приближающийся рассвет, уже несмело рисующий вдоль горизонта светлую черту, угрожал самой лодке.
– Полный ход! – выкрикнул он в люк, чувствуя, что до того, как они достигнут приемлемых для погружения глубин, рассвет их всё-таки догонит. – Не хватало ещё напороться на какую-нибудь посудину в виде полуночных рыбаков.
– По курсу чисто, – доложил разглядывающий в бинокль сереющую ночь Бауэр.
И вдруг Зимон, чувствующий спиной на тесном мостике спину сигнальщика, ощутил, как тот вздрогнул всем телом.
– Там, кажется, человек, – произнёс он удивлённо.
Зимон взглянул за корму, куда показывала рука сигнальщика, и увидел сначала проснувшихся в поисках добычи чаек, а затем то возникающий, то исчезающий в волнах предмет. Зная по опыту, что чайки будут кружить лишь над тем, чем можно поживиться, он здраво рассудил, что, скорее всего, море несёт утопленника. Но Бауэр подумал иначе:
– Это кто-то из наших! Я вижу спасательный жилет! С ними что-то случилось!
– Не может быть, – покачал головой Зимон. – Перевернись плот, ему уж никак нас не догнать даже на сильном течении. Мы идём на семи узлах.
Но как ни спорь со здравым смыслом, а в душу закралось сомнение, и он отчаянно махнул рукой.
– Стоп машина!
Замедляя ход, лодка совершила на циркуляции плавную дугу и теперь нацелилась носом на приближающийся объект. То, что это человек, Зимон уже видел и невооружённым глазом. Оставалось лишь неизвестным – жив ли он?
– Не наш, – неожиданно поменял мнение Бауэр, продолжая разглядывать человека в бинокль, несмотря на то, что тот уже покачивался рядом с носом лодки. – Наши жилеты оранжевые, а этот красный. Нет, точно не наш.
Свесившись через ограждение мостика, Зимон внимательно смотрел не на жилет, а на кружащуюся над человеком чайку. Приспосабливаясь к размеренно раскачивающимся волнам, она постепенно снижалась, паря на воздушных потоках, затем, выставив лапы, села на голову человека и крепко вцепилась когтями ему в волосы. Секунду на прицеливание, потом сильный удар клювом в темечко. А дальше Зимон увидел то, что хотел. Даже в глубоком беспамятстве нервная система отреагирует на боль. Голова дёрнулась, и чайка испуганно взмыла, смешавшись с продолжавшей кружить стаей.
Изумлённо хмыкнув, Зимон склонился над люком и сложил ладони рупором:
– Адэхи с багром наверх, и ещё троих в помощь!
Как ни парадоксально, но от длительного нахождения в морской воде у человека наступает обезвоживание. И даже в относительно тёплой воде обязательно придёт переохлаждение. Обменные процессы в организме замедляются, затормаживаются, пока вовсе не останавливаются. Исчезает координация, чувство равновесия – кажется, что паришь в невесомости. Энергия уходит, затем отказывают органы: почки, печень, и наконец наступает очередь сердца. Всеми этими наблюдениями Клим бы поделился, если бы мог произнести хоть слово. Сейчас же он чувствовал себя бревном, выброшенным волной на твёрдый берег. То, что его выбросило, подсказывало исчезнувшее чувство невесомости и навалившаяся свойственная бревну тяжесть. Затем начал возвращаться слух. Нет, он не пришёл полностью в себя, но сквозь густую чёрную вату вдруг начал слышать голоса. Разные голоса, вовсе его не касающиеся.
– Дышит, – прозвучало сразу со всех сторон.
– Потри ему щёки.
– Может, ещё пощекотать подмышки?
Кажется, это была шутка, потому что потом прозвучал больно ударивший набатом в голову смех. Молодость брала своё, и, разом почувствовав тягу к жизни, погнала по венам кровь, встряхнула сердце, и Клим неимоверным усилием открыл веки. На него глядело множество лиц. Они склонились над ним, закрывая собой сумрачное небо. Затем протянулась рука и похлопала по бесчувственной, словно деревянной щеке.
– Ты кто?
– Он тебя не понимает.
– Значит, не немец.
– Никак не разберу, что у него на жилете!
Затем лица отстранились – теперь они смотрели ему за голову.
– Чёрт, звезда! Да он русский! Командир, это советский Иван!
Сторонним взглядом, уверенный, что всё это его по-прежнему не касается, Клим смотрит, как одно из лиц отдаляется, превращаясь в смутное пятно, и человек хлопает себя по бедру, где обычно носят кобуру. Но, кажется, ничего не находит и исчезает, цедя сквозь зубы:
– Сбросьте его обратно!
– Отставить, Бауэр!
Появляется ещё одно лицо, увенчанное фуражкой, и закрывает остальные.
– Любопытно, как он здесь оказался?
Обладатель фуражки также бьёт его по лицу, и на этот раз Клим чувствует удары. Он всматривается в мерцающую на белой фуражке кокарду, внезапно постигая, что нет для него ничего сейчас важнее, чем эта кокарда. А дальше его как будто ударяет электрическим током. Он неожиданно всё вспоминает, понимает, приходит в себя, и помогает ему в этом раскинувший на фуражке крылья орёл. Орёл, сжимающий в лапах свастику. Волосы сами собой поднимаются дыбом. Рядом фашисты! Руки шарят вдоль тела в поисках несуществующей гранаты.
Всё ещё с трудом веря в происходящее, но припоминая, что где-то он уже слышал о подобном, Клим тяжело поднял голову и онемевшими губами прошептал, чётко произнося немецкие слова:
– Война окончена. Вы проиграли. Я готов принять вашу капитуляцию.
Ответом ему был грохнувший хором хохот.
– Что скажете? Каково вам? – произнёс сквозь смех обладатель орла. – Сдадимся на милость русскому?
– А он мне нравится, – ответил второй, со свисающими из-под пилотки длинными прямыми волосами. – Герр командир, почти все мои механики сбежали, разрешите, я возьму его к себе?
Глава третья
– Помню, когда ещё ходил в сорок втором с Ваттенбергом на U-162 к Америке, то мы насадили на торпеду какого-то торгаша. А он перевозил в трюмах мелкую живность. Ну там свиней, курей. Всплыли, а они вокруг нас барахтаются. Вот радости-то было! Мы уже два месяца как в море, на одних консервах, а тут такое счастье. Так сами в воду бросались, чтобы свиней спасти. Да… было время.
– Сто шестьдесят вторую, кажется, потом утопили?
– Угу. Меня отправили учиться на механикер-обер-ефрейтора, а они через три месяца снова пошли на Карибы. Там, на дне, где-то сейчас и лежит моя девятка. Хорошая серия, просторная, не то что наша семёрка.
– Ничего, теперь у нас тоже стало попросторнее. А вот мне ни разу свиней не попадалось.
– Да, свининки бы не помешало, – протяжно вздохнули сразу несколько человек. – Со жратвой у нас дерьмово.
– Мартин просил ему картошку почистить, перебрали, так одна гниль.
– Везучий ты, Олаф, вовремя от Ваттенберга свалил. Его экипажу такого не скажешь.
– Угу. Я счастливчик. Смотри, сейчас покажу, – в возникшей паузе хлопнуло деревом по дереву, и что-то тяжело упало на пол. – Да где же она? Темень, как у медведя в жопе. Ага! Сейчас к плафону поднесу. Видал?
– Что это?
– Медаль, смотри, не порежься. Это я на «дойной корове» U-461 впервые экватор пересекал. Боцман нарядился Нептуном, экипаж – чертями. Меня торжественно сбросили в воду и с полмили проволокли за лодкой на канате. Потом заставили выпить какую-то гадость – жуткую смесь из морской воды и масляного дерьма из трюма. Кроме меня ещё трое новичков было, так их сразу наизнанку вывернуло, а я держался. Командир мне на шею вот эту самую медаль, вырезанную из консервной банки, вешает, а мне его обблевать жуть как хочется. Но выдержал. Всё думал тогда, – как же мне повезло. И командир у меня известный, уважаемый лично адмиралом Дёницем, капитан третьего ранга Вольф Штиблер, и экипаж как семья, а по-настоящему, оказывается, мне повезло, когда позже малярию подхватил и улёгся в госпиталь. В следующий поход лодка ушла без меня. А не прошло и недели, как недалеко от Испании её накрыли австралийские «Сандерленды». Вот так-то. Наша рыбка у меня уже третья, и если я с вами остался, то значит, и везение тоже с нами осталось. Судьба меня хранит.
– Хотелось бы верить, – произнёс осипший голос. – Адэхи, я включу лампу? Мне книгу чуть-чуть осталось дочитать.
– Нет. Я не знаю, сколько ещё на аккумуляторах предстоит идти. Нужно экономить.
– Да что от одной лампы-то, убудет?
– Я сказал: нет!
– Ты бы не заигрывался, вождь. Слишком тебе понравилось мнить себя главным инженером.
– А я и есть теперь главный инженер. А если не согласен, то надо было проваливать с Ланге.
– Да согласен, согласен, – осипший голос примирительно хохотнул, затем вдруг перешёл в кашель. – Чёртова сырость!
Сырости действительно здесь хватало. Закрыв глаза и делая вид, что спит, Клим прислушивался к разговорам, чувствуя, как за шею капают липкие капли. Сквозь дренажные отверстия палубы, на которой он лежал, уткнувшись лицом в рукав, тихо плескалась вода. Влажность ощущалась в наэлектризованном и пропитанном гарью воздухе, в витавшем на уровне глаз сыром тумане. Чуть приоткрыв веки, Клим осмотрелся. Лежал он на циновке, расстеленной на металлическом настиле, вокруг образовалась лужа, натёкшая из мокрой одежды. Кто-то сидел рядом, на этой же циновке, и его голос Клим слышал лучше остальных. Тусклый, едва позволяющий разглядеть тёмные силуэты, красный свет освещал тесное помещение со шкафами в два ряда, оставив по центру лишь узкий проход. Вдоль прохода сидели на полу человек шесть, а над их головами зелёным фосфором светились стрелки приборов.
– Кто знает, куда мы идём? – спросил сосед Клима, бесцеремонно навалившись локтем на его ноги.
– Говорят, кэп намеревается пустить на дно какой-нибудь боевой корабль англичан. Эсминец, а ещё лучше что-нибудь покрупнее. Они с японцем задумали подстеречь его поблизости от Скапа-Флоу.
– Нашему кэпу не дают покоя лавры Гюнтера Прина, да только сейчас не тридцать девятый год. Ещё одного «Быка Скапа-Флоу» из него не получится. Там сейчас прослушивается каждый метр дна.
– Как раз сейчас-то может и получиться, – возразил голос из дальнего угла. – Англичане празднуют победу, а тут мы со своим подарком. Кэп знает, что делает, он не дурак, и утопить нас по глупости не даст.
– Ну-ну… хотелось бы верить, – засомневался уже знакомый сиплый голос. – Но лучше бы, как обычно, какого-нибудь торгаша или танкер. Из танкеров хорошие факелы получаются – далеко видать, залюбуешься.
– Как-то раз наша стая терзала американский конвой, а мы опаздывали и неслись на всех парах, чтобы успеть тоже кусок пирога отхватить, но штурман говорит: до места бойни ещё часов десять гнать надводным ходом – не успеваем. Я на вахте, гляжу в бинокль, а прямо по курсу совсем недалеко зарево в небо поднимается – потом оказалось, танкер горел. Да вот же, говорю, – конвой! Рядом! Немного осталось! А прав оказался штурман – прибыли, как он и говорил, через десять часов. Свет ночью обманывает, всё кажется ближе.
– Да сколько ж можно? Противно уже! Ну вот что ты, Олаф, за трепло? Что ни скажи, то ты всё знаешь, всё видел, всех топил, а если по делу, так наслушался в пивнушке всяких баек и травишь нам, как последним идиотам.
– Заткнись, недоносок! У меня уже третья лодка, а ты ещё в штаны ссался, когда я под глубинками нырял, да от эсминцев по дну ползал!
– Что?! Так это у тебя штаны с тех пор обоссанные, от тех глубинок?
– Ах ты, ублюдок! Да я…
Сосед Клима вскочил на ноги и бросился в темноту. В ту же секунду оттуда донёсся щелчок лязгнувшей челюсти, и он поспешно вернулся обратно. Однако так быстро сдаваться не хотел и, занеся над головой кулак, снова ринулся вдоль прохода.
– А ну хватит! – рявкнул уже знакомый голос, и возня в отсеке тут же стихла.
– Вождь, ну ты же сам знаешь, я если и приукрашу, так самую малость, остальное всё правда.
– Это правды у тебя самая малость, – сосед вернулся на место и заглянул Климу в лицо. – О! Кажется, наш Ванюша очухался.
Отсек пришёл в движение, и экипаж, толкаясь вокруг Клима, образовал плотное кольцо. В глаза неприятно ударил луч фонаря, за плечо тряхнули, заставляя принять сидячее положение, попутно двинули кулаком в бок.
– Как водичка? Откуда ж ты к нам приплыл, Иван?
– Наверное, из Москвы! – хохотнул кто-то, рядом с фонарём протянулась рука и, вздёрнув Клима за подбородок, развернула его лицом к свету.
– А что? Мы у Африки один раз итальянца выловили. Он себя к роялю привязал, да так с ним и плыл от самой…
– Олаф, заткнись! Дай русскому хоть слово вставить, он, кажется, чего-то сказать хочет. Ты нас понимаешь?
– Понимает.
– С чего бы это он тебя понимал?
– Так он нас чуть всех в плен не взял. Забыл?
– Да это он так… заучил пару фраз.
Клим попытался отвести фонарь в сторону, но тот снова упёрся лучом в глаза, а в плечо прилетел ощутимый тычок. Тогда он закрылся ладонью и на безупречном немецком произнёс, словно читал с листа:
– Очевидно, вы ещё не слышали, но война уже окончена. Послушайте радио, об этом говорят все радиостанции мира. Ваш Гитлер покончил с собой, армии сдаются, в Берлине уже наши войска. Мир! Вы меня слышите? Пожалуйста, если не верите, послушайте, что передаёт радио! Вы сами во всём убедитесь. Хватит убивать и погибать. Я вам помогу. Сейчас вам следует сдаться или нашим советским войскам, или союзникам, а я обязательно доложу, что вы меня спасли, и это всем зачтётся. А если хотите, мы можем плыть сразу в Росток, там у меня знакомый комендант подполковник Хлебников. Он очень хороший человек. Я обещаю, что с вами будут обращаться по законам международной конвенции. Никто не будет продавать вас в рабство и стерилизовать. Это всё враньё! Ваши газеты врут. Но даже они пишут, что войне конец.
Не видя обращённых к нему лиц, Клим прислушался. Кажется, его слова возымели эффект. Больше никто не пытался шутить или ударить его. Какое-то время было слышно только жужжание ящиков с приборами, да рокот электродвигателей.
– Ты погляди, как Иван по-нашему лопочет! – удивился сиплый.
– Меня зовут Клим. Сдавшись, вы можете на допросе доложить, что спасли переводчика коменданта города Росток по имени Клим Судак, а я всегда подтвержу. Уверяю, вам это обязательно зачтётся.
– Значит, переводчик. Вождь, не получится из него механик, ты на его руки посмотри.
– Да, прав был обер, не стоило его брать. Адэхи, он гаечный ключ от молотка не отличит – пустая затея. Только лишний рот на шею, лучше уж тогда кого-то из торпедистов обучим. Их побольше, чем нас осталось.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.