- -
- 100%
- +
***
В 22 я поняла, что страдать не обязательно. В 15 продолжала притворяться своей среди чужих.
***
Сквозь пестрые речи о том, что летняя практика – свет для бестолочей в лице нас, я едва улавливала ободряющее: «все свободны, встретимся завтра! У вас ещё не все деревья побелены, да и лавочки покрасить надо». От одной только мысли, что завтра мне предстоит участвовать в убийстве чего-то красивого внутри меня, чтобы выполнить указания по выкраске скамеек в омерзительный цвет, начинает крутить живот. Это, к слову, естественная моя реакция, без которой не обходится ни один день пребывания в этой коробке, почему-то именуемой МБОУ СОШ. Но, это будет завтра, а пока я могу… да ничего я особо и не могу. Мечтать о замке в мою комнату могу. Этим и займусь.
***
Утро выдалось на удивление спокойным. Меня даже не раздражало солнце. Я его вроде бы люблю, но слегка в другом оттенке. У кого бы ни спрашивала, всем плевать. Ну солнце и солнце, светит и светит, чего тебе надо еще! А я же и тут, блин, отличилась! Я, кажется, улавливаю тысячу оттенков этого солнца, сменяющегося за день. Наверное, это зависит от угла преломления. Наверное, если бы я знала физику, смогла бы это себе объяснить. Наверное, надо перестать так много думать и пойти уже на практику. Сегодня последний день этих мучений, кстати.
***
Выкрашивание скамейки сопровождалось головной болью, ибо на краску у меня все-таки была аллергия, о которой мне не спешили говорить всё моё детство, и презрением к самой себе за совершенное деяние. Я дерзко и уверенно топила кисть во вздувшейся от жары банке, купленной явно оптом и где-то по акции, ведь такой мерзкий цвет можно было втюхать лишь по особому случаю. Если бы я владела магазином хоз. товаров (он, кстати, в нашей деревне всего один: «Жора и Компания») мне пришлось бы вывернуться наизнанку, чтобы заслужить доверие у тех, кто свято верит, что магазин у дяди Жоры – единственный и неповторимый, а все остальное от лукавого. Это не я сказала, это я повторила. Так вот, если бы я владела магазином хоз. товаров, ввела бы цензуру на эту краску.
***
Я всегда себя ненавидела.
Даже как-то жаль, что так вышло. Даже как-то неловко от того, что большая часть моей юности была серенькой и безликой. Ну да ладно. О счастье, к слову, я даже не знала, поэтому и не знала, что теряю, собственно.
Кажется, даже лет в пять я абсолютно точно знала, что чувствуют другие. Чем они живут, как и зачем себя филигранно обманывают, выдавая фантазии о жизни за реальность. Я понимала все. Я знала, когда нужно улыбнуться, чтобы меня похвалили, ну или хотя бы не отшили. И поразительный хаос мироздания, смешанный с экзистенциальной тревогой о бессмысленности всего происходящего, витающий в мыслях каждого из нас, тоже видела. На лицах ваших видела. И на своем.
***
Мне было шесть и я боялась темноты. Мамина подруга посоветовала наведаться к психологу. Мы пошли. Та дала мне листок и пару полузасохших фломастеров. Я улыбнулась. Сказали нарисовать то, чего боюсь. Кажется, я нарисовала кляксу. Потом меня спросили что-то в духе: ну как, тебе стало лучше? Видишь, то, чего ты боишься – всего лишь черное пятно, клякса. Я соврала, что мне полегчало. Уже тогда я понимала, что психолог, наверное, расстроится, если я скажу правду. Если скажу, что давно вас раскусила и вообще не дура, чтобы не заметить, что это всё – спектакль с имитацией бурной деятельности. К слову, темноты я боюсь до сих пор, просто не говорю об этом больше никому.
Поразительно, как я быстро научилась всем угождать. Случай с психологом был не единственным, как вы могли подумать. Терпильность у меня в крови. Внутренний раб, не очень уж желающий вырваться из меня самостоятельно. Что ж, кажется, я надышалась все-таки этой мерзкой краской.
***
Повар Светлана, видевшая, как я сдерживаю порывы тошноты, сжалилась надо мной и договорилась о завершении практики в столовой. Тогда я впервые столкнулась с блатом. Больше, правда, таких щедростей мне жизнь не отвешивала.
Даже не знаю, как теперь просить добавку этих слипшихся макарон, сдобренных дешевым кетчупом, после всего, что я увидела, так сказать, за кадром кухонного производства. Сколько же там тараканов, вы бы знали…
В новом учебном году надо будет сказать, что у меня непереносимость глютена выявили. И как же прискорбно мне сообщать об этом Светлане. Вру я, к слову, так себе. Будет время научиться.
Глава 14
Кухонные разговоры – лучшее, что было придумано людьми. Кажется, они спасали меня в самые дрянные дни. Нет, в этих днях не было чего-то за гранью, они просто тянулись предательски долго и бессмысленно. Мои ближайшие родственники рано предпочли телевизор живому общению, и потому, думаю, кухонные посиделки с соседями и родственниками случались крайне редко. Оттого это наделяло особым шармом каждого, кто заходил к нам в гости.
***
Мои родители люди славные. По отдельности. Не знаю, как это описать, но общение с ними – будто разговор с трехлетками. Может, я взрослая не по годам. Может, они слегка глупы. Не знаю.
***
Каждый школьный кабинет обладает особой энергетикой. Жаль, что она, преимущественно, негативная. Кабинет биологии, к примеру, место с кладбищенским уклоном. Как не войду туда… хочется, да ничего особо не хочется. Все больше думаю о радости кремации, если честно.
На химии все еще хуже. Я не знаю, но, кажется, если бы я жила в средневековье и случайно забрела бы в Ведьменский куда-то там (где они вообще тусуются, я не осведомлена), чувствовала бы то же самое. Это какая-то едкая смесь тревоги, абсолютно магического отвращения к жизни мирской и презрение. Тонна презрения. То ли от самой химички, то ли от чего-то еще. Но, знаете, взгляд у нее «тяжелый» как говорит наш сосед. А я и соглашусь, пожалуй. Странная женщина.
Но ничего не сравнится с уроками физкультуры. Если спортивный зал с его вполне приемлемыми стенами легкой потертости я могла выносить, но вот девчачью раздевалку…
Самоликвидироваться,
катапультироваться,
да что угодно, только бы не быть там!
Мой юный мозг понимал, что не от высокой самооценки и острого ума они это делали. Однако ничего не оставалось, как тащить свое тело в сторону этой «комнаты позора», уговаривая себя во внутреннем монологе. Они – это девчонки из параллели. Не знаю, какому гению в голову пришла мысль объединить уроки физкультуры с потными, не очень уж приятными в общении старшеклассницами. Ладно, потными были абсолютно все. А это сражало наповал мой нос, не оставляя никаких шансов на его дальнейшее нормальное существование. Каждый раз чувствовала себя неуютно в компании тех, кто таращится на твою скомканной наружности фигуру. Таращится и не отказывает себе в порции комментариев. Лет в 12 это было самым большим личным позором! В 25 – абсолютно плевать. Но вот знаете, тот день, когда физрук посчитал важным ворваться в раздевалку, чтобы выгнать нас на урок, и те чертовы желтые трусы с пони, в которых я простаивала по его величеству случаю, из памяти все никак не выдавливается.
Ну что ж, это далеко не самое травмирующее, что извергает мой мозг в какую-нибудь минуту единения с самой собой. Впрочем, во взрослой жизни теперь таких оплошностей я почти не допускаю и затыкаю наушниками каждую клеточку своего тела.
Глава 15
Светлана перестала мне улыбаться. Может быть, это не особо походит на проблему, но подростку в лице тогдашней меня казалось, будто бы кто-то воткнул холодный скальпель в сердце и прокрутил его. Как-то грустно осознавать, что кроме повара Светланы близких людей у меня, кажется, не было. Ну как близких, были те, которые вроде как притворялись, что любили меня. На самом же деле я просто вела с ними себя хорошо. Не думаю, что кто-нибудь вообще знал меня настоящую. Не думаю, что я сама себя знала настоящую.
***
Как я поняла, что наши отношения, кажется, уже не спасти?
Пюре с комками. Впервые за все эти годы! И кетчуп. Она забыла положить мне кетчуп. Светлана никогда этим не грешила. Помню, как мы всей школой провожали ее на больничный (когда она сломала ногу), и она, будучи привязанной к койке, через директора передавала указания заменявшему ее недо-поваренку из соседнего ПТУ, чтобы он «больше кетчупа клал! А то выиграла школа тонну кетчупа на тендере каком-то, не пропадать же добру!».
В тот день я окончательно убедилась, что в этом заведении мне делать больше нечего.
И вернулась туда на следующее утро. Не удивила, знаю.
Глава 16
Знаете, я иногда думаю вот о чем: что, если нас, в смысле людей, высаживают порциями, кучками. Как бы это понятнее объяснить…
Допустим, вот вас штук двести современников-писателей, врачей, танцоров, да кого угодно и все вы будете жить с одинаковым сроком годности лет так до восьмидесяти. Знать о существовании друг друга вы не будете, хотя, возможно, когда-нибудь пересечетесь по интересам. Вы одновременно родились и одновременно будете стерты в звездную пыль. Интересно, где моя куча? И сколько похожих на меня высадилось в этой глуши? Наверное, так «несказанно повезло» мне одной. Знать бы, какой срок годности у меня. Обидно как-то будет прожить там, куда я бы не советовала соваться никому. В здравом рассудке уж точно. А если 25? В 25 лет закончится ваш срок, и вы протухнете, как пакет молока? Да, сравнение до боли банальное, но ничего лучше сегодня не придумывается. Видимо, все силы ушли на прокручивание мыслей о том, как восстановить дружбу с единственным близким мне человеком. Да, я всё еще думаю о Светлане. Может она переключилась на Катьку с 9в? Точно. Она поинтереснее меня будет. Да любая аквариумная рыба поинтереснее меня будет.
Глава 17
Многие боятся взрослой жизни. Я же ее неистово жду, словно слюнявый пес, вглядывающийся в сочную кость.
Почему-то в моей деревне почетное место по пугалкам, то есть навешиванию лапши о том, «какая жизнь на самом деле и как правильно её жить» занимают темы здоровья и того самого взросления, о котором ходят легенды. Наверное, потому что с ним так никто и не столкнулся, продолжая быть инфантилами во взрослых телах.
И если с предречением сдохнуть от рака: «если будешь есть жвачки», ну и с навязыванием пойла из горячего молока и меда, якобы спасающего от всех бед, я как-то смирилась, то с броскими фразочками, вговариваемыми в меня и во всех моих одноклассников про «жизнь – это вам не шутки шутить, вот как окончите школу, вот запоете! Всё, кончится детство!» я мириться не собиралась. По крайней мере, в глубине своего черепа. Я же терпила и спорить с людьми, называющими себя «взрослыми» по определению своему, не могу, да и не хочу.
Кончится детство? Да оно у меня и не начиналось. Все-таки я тот человек, кому лет с шести давали трупы гусей и уток, чтобы я филигранно их очищала от перьев. Обскубывала, ощипывала, много синонимов у этого ужаса, много. Та еще задачка, на любителя, в общем.
Не знаю даже, как при таком бэкграунде я остаюсь законченной оптимисткой. На грани трагикомедии, правда, ну да ладно.
***
Больше всего на свете я не люблю три вещи:
пафос,
беспомощность и
алкоголизм.
Удивительно, как в моей семье умудряются лавировать между тремя этими состояниями одновременно.
Обычно мне достаточно пары секунд, чтобы понять, войдя в комнату, кто в какую игру друг с другом играет. Жизнь, по правде говоря, ничем не отличается от сериала. В моей деревне – это низкосортные мелодрамы, ну на крайняк турецкие сериалы, где тысячная серия копирует десятитысячную и наоборот. Полагаю, в каком-нибудь Риме это было бы нечто более стоящее моего внимания. Артхаус какой-нибудь. Или нет. Не знаю и вряд ли когда-нибудь узнаю. Я вообще дальше 18 лет не загадывала бы, зачем зря расстраиваться.
***
Сегодня у нас застолье. Боже мой, кто-нибудь, катапультируйте меня отсюда. Наша семья «отрепетировала» его заранее. Это не сложно, каждый раз одно и то же, надрессировать можно даже подзаборную крысу.
Вот в 6 утра мать будет скакать по дому, протирая каждую полку от пыли, которой нет (ведь я отдраила весь дом еще вчера).
В 6:30 на фразе «че лежим, а салаты нарезать кто будет, Пушкин что ли?» я подорвусь с диким чувством вины и одновременной опустошённостью. Будто бы порезали меня, а не палку докторской колбасы, предательски ожидающую меня в особом холодильнике «для гостей» на летней кухне.
Где-то с 7 до 12 моя жизнь остановится и обретёт форму рассказа служанки. В 13:00 я снова заживу, но не на долго. Обычно к этому времени всё семейство вспоминает, что наших 20-30-40 литровых запасов самогона недостаточно и нужно бежать в ларек через всю деревню, как и всегда. Пошлют туда, разумеется, меня, снабдив запиской для тети Люды продавщицы о том, что это не для мелкой меня, а для нашего великого застолья! И была б Люда в отпуске, ее бы тоже к нам позвали! Жаль, конечно, что она не станет почетной 37 гостьей на этом торжестве. Кстати о торжестве. Я уже сбилась со счета и не особо веду учет того, что именно мы празднуем. Раньше у меня был энтузиазм и я вела дневник, где помечала, какая насыщенная на праздники у нас жизнь. Но после того, как три раза подряд мы отмечали день рождения 7-юродного брата маминой сестры (я не уверена, что он когда-либо существовал, ну да конечно, 7-юродных не бывает, вроде), оставила эту затею.
Тетя Люда, упаковав пойло в модный пакет цвета сажи (о, ну или цвета новых волос математички) подмигнет мне и участковому (дабы показать, какую великую роль в этой сделке против закона о запрете продажи алкоголя несовершеннолетним исполняет), а потом выдворит меня за пределы ларька. Ну не ларька, а малюсенького магазина. Но выглядит он, как ларек, не спорьте. Хотя кому я это всё рассказываю…
17 часов по Москве – железное время для сбора новоприбывших и новоопоздавших. К 18:00 на нашей маленькой кухне уже будет не протолкнуться. Я, жаждущая сменить гражданство в этот самый момент, буду часов до 22-х менять тарелки, вилки, стаканы. И подносить, наливать, веселить…
Передохнуть получалось в перерывах между сменой кассет в магнитофоне (не то чтобы моя семья – ценители раритета, просто любимый шансон у нас хранился на кассете). К слову, шансон меня совсем не вдохновлял и даже навевал тревогу. А вот «Арлекино» Пугачевой заставлял чувствовать себя особенной, что ли, и победоносно отправляться спать где-то часам к двенадцати ночи.
В моей семье не было алкоголиков, только умеренно и уверенно пьющие, а по сравнению с соседом, это вообще не считается. Опять же, я всех их прекрасно понимаю. Если бы осталась в нашей глуши навсегда, открыла бы алкомаркет.
Глава 18
Иногда меня мучают панические атаки. Догадываюсь, что так было с самого детства, я просто не знала, что это именно так называется. Однажды меня накрыло прямо на уроке, и я как-то чудом не подала виду. Вообще, я имела поразительную способность сдерживать все свои порывы и желания, вплоть до биологических. Наверное, я редкий тип идиоток, но даже отпроситься в туалет на уроке было для меня за гранью. Удивительно, как угроза напрудить в штаны не казалась мне слишком ужасной, нежели надобность открывать рот перед математичкой, химичкой, биологичкой… да и всем этим братством.
***
Мне сложно было жить с этими людьми. Наверное, я была просто не из их песочницы. Мне хотелось, чтобы масляную краску запретили и каждый подъезд (какие подъезды? У нас даже квартирных домов не было, сплошной частный сектор). Ладно, и стены в моей школе обрели человеческий вид. Мне хотелось, чтобы сосед перестал пить и покрикивать ночью под окнами. В особенности, когда моя паническая атака, будто главная героиня в гребаном триллере, ждущая момент, когда же прихлопнет меня, овладевала всем моим телом. Хочется, чтобы все мои удивительные родственники перестали тыкать друг в друга и в меня (если честно, я больше о себе думала) колкими фразочками. Живем же вместе, под одной крышей, а выкапываем ложкой друг другу могилы. Филигранно, прямо-таки заботливо вызываем друг у друга отвращение к жизни, к людям и к самим себе. Мне казалось, они думали так же, как и я, просто запутались немного. Мне казалось, что им тоже бывает неимоверно противно от некрасивых стен, покосившихся заборов, грубого голоса математички, сборов в актовом зале, где на очередном собрании рассказывают, как надо жить их детям. Я думала, они тоже считывают по лицам, кто из соседей блефует по жизни и только делает вид, что счастлив. Нет. Увы. Я одна это видела. Оказалось, всем вокруг нормально и только я какая-то не очень к жизни приспособленная. Влюбленная в эту самую жизнь. Горячей, нездоровой любовью, видимо.
***
Чреду депрессивных мыслей разбивало мое по истине любимое мероприятие. Проходило оно строго раз в год и отмечалось в нашей школе с размахом. Это был парад тщеславия с нотками неловкости. Переводя на язык современности, с нотками кринжа.
В этот день патологически запрещалось надевать мятые фартуки, галстуки и что там еще можно помять. Не приветствовались больные, косые, хромые, сопливые люди в радиусе 5 км от школы. Портили картину идеальности, сами понимаете. А она давалась руководству школы ой как не просто. Дыры, украшавшие стены родной МБОУ СОШ, замазывались буквально в ночи, туалетная бумага, мыло и всякое прелестное действо, напоминающее о цивилизации, так же волшебным образом обнаруживалось в самых потаенных углах. И всё ради той самой встречи делегации из районного центра. Ничего примечательного, это была просто кучка людей в пиджаках из поселка чуть крупнее моего родного болота.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.