Кукловод

Долой Предисловия

Избавьте мир от предисловий. Зачем их писать? Чтобы их читали? Зачем их читать? В художественной литературе предисловия пишут, чтобы оправдать весь последующий текст произведения, вводят читателя в курс. Хотят сказать, что текст книги появился, мол, неспроста, ни с бухты-барахты, а потому-то и потому-то. Так, к примеру, делал великий Достоевский, и на то у него были свои причины. Авторы закладывают в свои вступления описательную часть, касающуюся характеров, образа жизни, системы ценностей и прошлой жизни героев до момента их появления на «сцене» событий. Делают так, чтобы тем, кто читает, было легче вникать в происходящее, так как повествование подчас начинается не с самого рождения героя, а с какого-то отправного события. Хороший, благородный порыв, не правда ли?

Однако главный недосмотр любого без исключения автора, будь он писатель, режиссёр или даже композитор, кроется в том, что эти мастера недооценивают своего читателя, зрителя, слушателя. Считают себя умнее, что ли? Зачем пояснять очевидное? А если то, о чём идёт рассказ, неочевидно или трудно для понимания, зачем об этом писать? Я не имею в виду научную или техническую литературу. Мой монолог – о литературе художественной.

Автор в постоянном сомнении: поймут ли его? Считая свои мысли, выраженные на бумаге, настолько новыми и неповторимыми, он всегда полагает, что в теме, затронутой им, читатель непременно «утонет». Это не совсем правильная точка зрения. Вот и я, начиная свой рассказ, едва не угодил в ловушку собственных убеждений, а потому – долой предисловия. Сразу к делу, а точнее – к событию!

Событие – это не заголовок в газете и не выпуск новостей с пометкой «Экстренное сообщение». Событие есть отправная точка хорошего рассказа. Если мы читаем, что молодая женщина, укрытая простынями, корчившаяся в муках, вдруг расслабляется и слышит плач младенца, мы понимаем, что произошло событие – в мир явилась новая душа. Это именно та душа, о которой пойдёт речь следующие триста, быть может, пятьсот страниц гипотетической книги.

Вот человек родился, вот сделал первый шаг, вот произнёс первое слово. Первые пятьдесят страниц прочитаны! Вот он пошёл в детский сад, затем в школу, закончил её. Ещё пятьдесят страниц – и, увы, большая половина уже либо выбросила купленную книгу, либо аккуратно водворила её обратно на полку, но читать уже перестала и вряд ли вернётся к ней когда-нибудь. Причина понятна без объяснений. Автор не смог захватить внимание своего читателя. Но я уверен, что сумею захватить твоё внимание и начну с события, возможно, не такого важного, как рождение героя, но способного поменять многое не только в его жизни, но и в судьбах многих людей, так или иначе связанных с судьбой героя.

Мотылёк

Сегодня он пригласил её отпраздновать их сотый дней знакомства. Он был в том положении, когда, ему уже не о чём было мечтать. Всего год назад он спал в убогой коморке, а сегодня Виктор Каменский, тот самый Виктор «Тиски-Модератор[1]1», однажды не пустивший в «Stravinsky» саму Сибиллу Аскани[2]2, жал ему руку и почтительно провожал до столика. Он сидел в модном клубе, а напротив – женщина, чья улыбка или чей хмурый взгляд были для него дороже любых наслаждений. Она была для него воплощённым очарованием. Ему нравилось в ней всё: и томность её скрещённых рук, и тревожная скромность, и царственная надменность, и тихий, почти детский испуг. Он восторгался её порывистостью, с упоением наблюдая, как она кидалась в страсть, точно в омут, оставляя размышления на потом.

В ней жили и спокойно сосуществовали две совершенно противоположные натуры. Он не встречал женщины прагматичнее – и в то же время жертвеннее. Она была смела, но боялась всего на свете. Не доверяла никому, но верила во всё подряд. Считала себя нумерологом и тарологом, увлекалась составлением гороскопов, ведической астрологией, рунами и каббалой. Она знала наизусть дианетику Хаббарда и кельтскую мифологию, а шестислоговая мантра «Ом мани падме хум» стала её «умной молитвой».

Иногда она сидела напротив него в «La Scène» или в «Fata», или, как сейчас, в «Stravinsky[1]3». В её руках бокал «Penfolds Grange Hermitage» стоимостью в двенадцать зарплат, которые получает учитель средней школы. Уже четвертый по счету, а значит, в сорок восемь нищенских зарплат. Сегодня он был «при куражах» и хотел делать для неё всё, чтобы она была счастлива. Но она была грустна. Рядом с ним у неё всегда было одно и то же настроение и то самое гложущее чувство, что, как правило, бывает у неверных жён, хотя она не была замужем. Он знал это точно. Возможно, она любила другого мужчину или хотела любить, что давало надежду многим её поклонникам. Может быть, и ему. Но эта женщина была цельной натурой, хоть и сотканной из миллиардов противоречий, а потому шансы всех прочих были ничтожны.

Когда он впервые признался ей в любви, она ответила, что не против, чтобы он любил её. А затем очень деликатно попросила, чтобы по возможности и ни при каких обстоятельствах он не просил её о взаимности. Это удивило и даже несколько возмутило его, так как он был уверен в взаимности чувств и ожидал услышать ни что иное, как: «я тоже». Однако не смотря на всё почему-то тут же согласился, хотя понимал, что на таких условиях может любить кого угодно. Позже, в знак высокого к нему доверия, которое он ни в коем случае не должен был подорвать, она пообещала, что они будут видеться. Иногда. Очень редко, так как у неё ответственная работа! Ему не казалось. Он полюбил её, хоть что-то внутри подсказывало ему не делать этого. Осознание это настигло его в тот миг, когда она, разглядывая спелое яблоко, нервно теребила пальцами шитую золотом салфетку. И вдруг средь праздного гула, откуда-то из глубины зала, он услышал своё имя и хотел было обернуться, но она вдруг сказала:

– Я пришла попрощаться. Не бойся и не вспоминай меня, я полюбила другого. Его зовут …

– Не надо, я знаю, как его зовут, – едва не задохнувшись от отчаяния сказал он.

Едва он это произнёс, как в ушах начался какой-то пугающий гул, а она лишь в легком удивлении вскинула брови. Тот, кто ещё недавно считал, что добился всего и ему больше нечего хотеть от жизни, подался вперёд всем корпусом. Её лицо выражало полное равнодушие. Она достала из сумки миниатюрную золотую кадильницу и кубик ладана из бархатного мешочка.

– Дай мне, пожалуйста, свою зажигалку, – попросила она и подожгла ладан.

У него появилось ощущение, что эта женщина повелевала потянувшимся от ладана дымом. Он стелился параллельно столу по направлению к его носу. Проникал в ноздри, входил в лёгкие. Вторая волна застелила ему глаза. Посетители клуба забыли о содержимом своих тарелок. Развернув головы в их сторону, они застыли в жадном ожидании. Он вдруг поверил во все без исключения теории, ранее выдвигаемые этой женщиной: в спасение, в прощение, сострадание и ещё кучу всего, чего по невнимательности пустил мимо ушей или попросту забыл. Она взяла в руки то самое яблоко, лежащее на самом верху фруктовой пирамиды, на которое долго в задумчивости смотрела, и показала ему. Посетители клуба вдруг ожили, а дым от ладана рассеялся.

– Ты видишь это яблоко? – спросила она. – На вид оно безупречно.

Большой палец её левой руки, украшенный нежнейшего цвета маникюром, вонзился в яблочную плоть в районе впадинки, откуда торчала плодоножка. Она не обратила внимания на несколько капель яблочного сока, упавших ей на блузку. Раздался хруст. Перед ним лежали две половинки яблока, в самом центре которого лениво шевелятся жёлтый червяк.

– Это не червяк, – поправила она. – Это гусеница. Она прогрызла созревший плод, а отверстие замуровала пережёванной мякотью. Если бы яблоко не сорвали, гусеница превратилась бы в бабочку.

Он смотрел на это шевелящееся "нечто" и постепенно начинал верить в реинкарнацию, а она продолжала:

– С точки зрения гусеницы, она просто живёт своей жизнью, и только мы понимаем, что на самом деле она испортила яблоко, которое ты или я могли бы съесть. Но гусеница никогда этого не поймёт, потому что мы не вмещаемся в пределы её мышления.

– Сейчас ты тоже не вмещаешься в пределы моего мышления. К чему ты затеяла весь этот разговор после того, что сказала? – со злостью в голосе спросил он.

– Быть может, ты думаешь так же, как эта гусеница, что просто живёшь, а кто-то, кто не вмещается в масштабы твоего сознания, считает, что своим существованием ты испортил его яблоко? – она кивком головы возвратила его взгляд на лежащую на столе половинку. – Ей уже не стать бабочкой, а ты ещё можешь попытаться. У тебя ещё есть время.

Время! То, что мы люди исчисляем при помощи часов. Перед ним висели настенные часы. Они были похожи на утекающее в воронку забвения время. Бесцельно растраченное. Они висели на стене словно размазанные; похожие на детскую игрушку «лизун» с одной лишь разницей – им больше не обрести прежнюю форму. Циферблат – покореженная сфера. Стрелки – сломанные конечности – вырванный с корнем хребет; перебитый надвое и вставленный обратно в сферу. Сейчас он плакал. Без слёз. Он отучил свои глаза плакать ещё ребёнком. Он хотел подняться с мягкого кресла, в котором сидел в модном клубе, встать перед часами на колени и умолить их пойти вспять. Он хотел превратиться в Бенджамина Баттона[1]4 и умереть невинным младенцем.

Огромная черная стрелка; его вырванный с корнем позвоночник, застыла перед своим ежеминутным жестом. Одна секунда и пружина отпустит скобу и стрелка оттолкнётся ещё на одно деление. И инерция её тугого толчка приведет в движение Вселенную. Куда двинется этот мир? Вперед? Назад? Куда двинется вместе с Вселенной он?

– Спасибо тебе, что ты наконец стала так честна, что сравнила меня с гусеницей. Если не ты, я по-прежнему находился бы в сладких грёзах своей романтической инфантильности. По-прежнему думал о любви, как о виде спорта или телевизионной викторине, или о том, что она вправду существует.

– Нет, – искренне запротестовала она, – я сравнила тебя не с гусеницей, – и уже ему в спину она тихо и даже виновато прошептала, – лети Мотылёк. Лети туда, где тебя, быть может, ещё кто-то ждёт.

И в этом прощальном шёпоте, тёплом и печальном, прозвучал последний отголосок чего-то настоящего, что ещё теплилось в её неувядающем теле, но опустевшей душе. Это был последний раз, когда она говорила не как бессмертный идол, а как нежная женщина. Всю свою ласковость, всё умение беречь – она только что отпустила вместе с ним, даже не подозревая, что была в этом нисколько не виновата.

Сначала Ответы

Задавать вопросы, а потом получать на них ответы, гораздо привычнее, нежели наоборот, но что может быть скучнее привычного? Неписаные правила создания романов гласят: всё должно идти от конца – сначала ответы, вопросы потом.

Про них было известно, что натворили они много странных дел, а он добавил к ним ещё и «макиавеллиевские[1]1». Говорили про ту историю долго. Кривотолки и сплетни, цепляющие на ходу целую вереницу самых небывалых домыслов, следовали одна за другой и порой бывали так правдоподобны, что в них никто не верил. Их отношения с самого начала не нравились никому, даже им самим, и все те, кто что-либо слышал о той безумной и бездумной связи, всячески желали, чтобы связь эта прекратилась. И вот она прекратилась?!

Он вышел из «Stravinsky», проклиная клуб, «Одинокий Сад», а заодно и весь Соборный Ряд, как будто в растраченной впустую жизни виноваты были именно они. Тем не менее, проклятый им «Stravinsky» сгорел дотла. Если его мысли не были восприняты Богом буквально, можно считать – он был не при чём. Теперь, когда с ней всё было более или менее понятно, он был готов дойти до края. До того самого края, где он стоит на краю обрыва и внимательно всматривается в разинутую пасть бездны. В эту секунду ему было плевать на того, кто провозгласил «смерть Бога», плевать всматривается ли бездна в его разинутую пасть или в его глаза, или глядит в самое сердце. Эта дуэль, должна была привести его к гармонии творения, ибо самосовершенствование бред. Истинное спасение в саморазрушении! Именно сейчас он вспомнил некогда забытую теорию и в эту минуту решил к ней вернуться.

Однако я предвосхищаю события и для начала дал уже слишком много ответов. Лучше я расскажу, как всё было, и ручаюсь – финал истории никого не разочарует.

Вернуть Женщину

Я приверженец теории, утверждающей, что все без исключения действия, совершаемые мужчиной – при условии, что это нормальный и в психическом смысле здоровый мужчина, – кроме действий, направленных на выживание его как личности (обеспечение крова и пропитания), направлены на завоевание женского внимания, на отыскание любви, и лучше всего – любви взаимной. Особенно это ярко проявляется в случаях утраты внимания, а тем более любви со стороны женщины. Проще говоря, когда по зависящим от него или, наоборот, никак от мужчины не зависящим причинам был он женщиной отвергнут. В эту секунду как раз и наступает решающий момент, когда все поступки покинутого, брошенного, отвергнутого мужчины направлены на возврат своего status quo ante bellum[1]1 (если он не истерик, не нытик, не нарцисс и не депрессирующий невротик). Все потрясающие воображение научные открытия, выдающиеся шедевры искусства, начиная с живописных полотен и заканчивая симфониями классической формы, а также гениальные инженерные изобретения появились на свет благодаря именно этому желанию – желанию завоевать или вернуть женщину. И если мужчина правит миром, то женщина и есть этот мир. Если он воин – она его Слава. Она Награда в бесчисленных сражениях со зловещим драконом. Она неограниченная Власть, вырванная из рук врага. Отвоёванная у кровожадного чудовища Свобода. Всё это символизирует женщина. И если это – та сила, что движет миром, представь, на что она способна, когда сконцентрирована на одном-единственном человеке. А потому следуй за мной. Я покажу тебе, на что способен мужчина, который любил по-настоящему.

Знакомься

Представь себе молодого человека – мужчину, лет тридцати трёх. Возможно, немногим более или менее того. Всего каких-то года два вперёд или назад. Говорю так, потому что мы с тобой живем во времена, когда тех, кому суждено было родиться на свет мужчинами, по достижении, скажем, двадцатипятилетнего возраста называют юношами, а по сути они всего лишь подростки. Зумеры. Поколение мужчин, выращенных женщинами. Мальчики, которых любят их мужественные мамы, ласково называющие котиками, зайками. Постящие фотографии своих отпрысков в социальных сетях с подписью: «Мой любимый мужчина». Те, кто никак не усвоит, что женщина, для которой мать растит своего сына, захочет видеть рядом с собой, а ещё лучше – стоять за спиной не зайки или котика, а льва или тигра. В некоторых случаях даже дракона. Однако, общими молитвами, нашего героя миновала незавидная участь вырасти зайкой. Парень рано остался без матери (как, впрочем, и без отца) и свои жизненные университеты прошёл на улице. Была у него бабушка, но и она понимала весь вред слепого материнского обожания, так как имела пример в лице собственного сына – отца героя. А теперь, наконец, настала пора познакомиться с героем как говорится «накоротке».

Итак, перед тобой мужчина тридцати трёх лет. Представляешь его? Каков он на твой суверенный взгляд? Да, да и ещё раз да! Он именно таков, каким ты себе его представил. И ровно такой, каким представила его себе женщина, вот прямо сейчас читающая эту книгу, сидя в вагоне метро по дороге на работу.

Сошедший словно с картинки. Будто бы за ним выстроилась целая очередь, состоящая сплошь из голливудских и британских продюсеров первой величины, включая Харви Вайнштейна и Лоуренса Бендера[1]1. Он высок, но не настолько, чтобы играть на позиции разыгрывающего в «Лос-Анджелес Лейкерс[2]2». Он просто высок. На полголовы выше любой высокой женщины. Я, безусловно, мог бы без труда назвать его рост, выраженный в метрической системе или футах, но не делаю этого сознательно, чтобы у той, кто читает сейчас об этом по дороге на работу, сильней разыгралось воображение.

Вес его был практически в абсолютной пропорции с его ростом. Телосложение имел ладное, хоть не предпринимал для этого практически никаких действий. Качком он не был, но одного лишь брошенного взгляда на его руки хватит, чтобы понять – обладатель этих рук не выпустит из них добычу и будет держать крепко всё, что когда-либо в них попадётся. Лицом был красив, но не смазлив. Брутальности его внешности придавала лёгкая небритость и густая шевелюра, с детства не знающая расчёски.

Он был настоящий трикстер[1]3. Это был высокий ум, упакованный в самый прекрасный футляр и напрочь лишённый чувства ответственности, так как мать его к тому времени… (о ней позже). Тот, для кого понятия «долг» (в смысле обязанности), «идея» (в смысле разумного основания чего-либо), «цель» (в смысле мечты) – не имели никакого значения. Он рано понял, что жизнь – это игра, и не мог позволить себе относиться к ней хоть сколько-нибудь серьёзно. Жил играючи, а точнее – просто играл. Но сама игра его мало увлекала, если он не мог поменять её суть. И он менял суть, оставаясь совершенно безразличным к тому, какого результата в конечном итоге достигнет. Важен был сам процесс.

Но взглянем повнимательнее. Он общителен, обаятелен, мыслит ясно и говорит внятно, а порой – просто красиво. Общаясь с женщиной, он произносит слова, всякий раз вкладывая в них особый смысл. Этот смысл, в подходящей обстановке, украшенный лёгкой недосказанностью и двусмысленностью, производит на слушательницу ошеломляющий эффект. Умело пользуясь этим даром, целей он достигал легко. Всё в жизни давалось ему просто, без особого усердия, с какой-то обыкновенной непринуждённостью. Он был уверен в своей силе и умственных способностях. Знания заходили без стука. Навыки, приобретаемые в ходе жизни, закреплялись с первого дня, словно он владел ими всю жизнь или получил в дар при рождении. Обладание многими талантами он приписывал своему умению отсекать от себя любую информацию, выглядящую, на его взгляд, неприятной. Сам был радостен – улыбка не сходила с лица. Газет не читал, телевидение не смотрел, в сети зависал редко. Прибавь к всему этому блестящую память, изобретательный ум, подвешенный язык и неукротимый напор, соседствующий с необузданной самоуверенностью. Любая «крепость» падала без сопротивления, и он тут же терял к ней всякий интерес, так как был приверженцем не игры как таковой и не завоевания в ней победы, а был увлечён исключительно самим процессом. Всё то, что следовало после победы, было, по его мнению, настолько тривиальным, каждый раз одинаковым, набившим оскомину и до одури скучным, что это навлекало на его голову самые зловещие проклятия всех тех, кого он однажды «отверг», «недооценил», «бросил» или в ком «не разглядел истинную суть».

Однако портрет героя получился уж слишком идеальным, даже каким-то слащавым. Не беспокойся: не всё с ним так грустно, и интуиция как раз подсказывает, что нужно сказать и об оборотной стороне его личности. Добавить в этот нектар горьких трав.

Почитай отца твоего и мать твою

Выше я упомянул о матери героя. Женщина растила сына одна. Отец участия в воспитании не принимал. Он был занят изучением материй более высокого толка. По профессии был он музыкант, а по «высшему» своему призванию – «трагический актёр». Был лгун, а ещё сладострастник и потаскун, вечно рассуждающий о нравственности как об одной из своих многочисленных добродетелей. Был он жалок и беден, слыл человеком бесхарактерным, завистливым и мнительным. Он рано возненавидел мир и не нашёл ничего лучшего, как выдумать себе свой собственный, в котором в итоге и заблудился. Было у него ни с чем не сравнимое качество. Он мог часами рассуждать о верности и любви абсолютной, а потом выйти за кефиром и влюбиться в какое-нибудь мимо проходящее женское лицо или в тело, или, как оно чаще всего случалось, в часть женского тела. Потом напридумывать себе, насочинять, возвести в мыслях своих образ идеальный, ничего общего с живой женщиной не имеющий, и начать поклоняться ему слепо и до того быть уверенным в этом, что начинал душить всех, кто был с ним рядом, кто по какой-то причине взгляды его не разделял. Так же скоро он в другой раз мог опять влюбиться в каблучок туфельки или в строгий контур ноги под блеском чёрного нейлона. Тут же забыть про предыдущую чаровницу и увлечься новой «сказкой», им же самим только что выдуманной. Так он и жил от юбки до выдумки, от выдумки до трагедии, от трагедии до позёрства и получал от этого ни с чем не сравнимое удовольствие.

Жену себе нашёл в самой ранней молодости. В то время он ещё не увлекался актёрством трагического жанра, так как молодость вселяла в его душу определённые надежды. Будущая жена его была натурой творческой, ищущей и глубоко в себе копошащейся, много времени и сил уделявшей самопознанию, или, лучше сказать, самокопанию. Она искала себя долго. Перепробовала все творческие направления, начиная с живописи, заканчивая сочинительством, и нигде себя не обнаружила, чем вызывала в муже-музыканте долгие истерики. У неё были сплошные порывы и попытки, но никакой конкретной цели, даже мечты. Однажды, ещё на заре их отношений, она призналась ему, что хотела бы быть похожей на простую женщину с понятными желаниями и конкретными материальными устремлениями. Мечтать о модной одежде, драгоценностях, богатом и заботливом супруге, но у неё не выходит быть такой. Всё это было для неё просто и скучно. Именно в этом её признании он увидел неповторимую уникальность. Убедил себя в том, что она не такая, как большинство. Что в её голове кроме денег (которых, как он сам однажды решил, у него нет и никогда не будет) есть ещё что-то. Видимо, высоко духовное, но пока скрытое под таинственным покровом её обаяния. Но он ошибся, приняв жизнь за трагическую пьесу. От всех остальных женщин, которые, по его мнению, жаждали лишь материального, её отличало лишь то, что отсутствие высокой мечты она компенсировала отсутствием мечты как таковой. Вообще отсутствием любой мечты. Ей от всего сердца всегда хотелось чего-нибудь хотеть, но не получалось. И появилась вначале пустота в душе, а затем в чреве мальчик. Собственно, тот, о ком я веду рассказ. С его появлением у родителей прибавилось хлопот, стало больше трат, и вечный финансовый дефицит довел их отношения до крайней точки кипения.

Из-за отсутствия финансирования, всеобщего государственного банкротства, того великого хаоса и полного безвластья, филармонический оркестр, в составе которого отец героя числился рядовым скрипачом, расформировали. Филармонию закрыли, и он пополнил своей талантливой персоной армию безработных и абсолютно безнадёжных. Его увлекающаяся и находящаяся в постоянном поиске жена, часто уходившая от мужа и так же часто к нему возвращавшаяся, в то время была увлечена лошадьми. Она была в составе театральной труппы, следовавшей через океан на лайнере, как раз в тот самый момент, когда начался шторм. Лайнер затонул на многокилометровой глубине где-то между континентами. Когда муж узнал, что тел погибших не удалось поднять, так как морская глубина в тех местах не поддавалась воображению, его первая и, признаться честно, напугавшая его мысль была: «сэкономил на похоронах».

Есть у старых лгунов, всю жизнь свою проактёрствовавших, минуты, когда они уже до тошноты наиграются так, что трясутся и рыдают от творимых ими мерзостей, и уже дошли, казалось, до точки и морально готовы признаться себе, тихо шепнуть на ухо или про себя, что: «Я бесстыдник старый, всю жизнь себе навравший, а теперь ещё и кроху-сына заставляю в эту ложь поверить. Да что же я творю, Господи?» А, нет! Трагедия – так трагедия до конца. Не умерла его жена, а бросила. Его и сына. Так вот он решил, чтобы ещё немного пострадать и пожалеть себя вонючего.

– Если бы она сказала: «Разбей голову вдребезги о стену», – я бы сделал и это. Если бы это только помогло… Если бы я только мог при помощи этого или любого другого дешёвого трюка доказать ей, что всё это, всё, что она себе выдумала, – чепуха… будь уверен, я не задумался бы ни на миг, – говорил он, словно искал в сыне поддержки.

Последний раз жена ушла от него, когда он в очередной раз влюбился во что-то неодушевлённое, получил от одушевлённой части неодушевлённого отказ и громко страдал, называя всех бездарностями и продажными тварями.

– Но словами тут уже ничего не докажешь, – продолжил он. – «Когда гремят пушки – музы молчат». Хочется вкусно есть, одеваться так, чтобы все завидовали. Чтобы сын рос и воспитывался сам по себе, а ты только радовалась, глядя на это. Но ты, наверное, забыла, что так не бывает. Ты забыла, что выходила замуж не за дельца, а за музыканта. Музыканта… Не тапёра и не за кабачного скомороха, ждущего от всякой пьяной рожи чаевых. Я музыкант и, к сожалению, моё искусство не приносит достаточного дохода, потому что оно для избранных. А она всю жизнь твердила мне о деньгах. «Будут деньги – будет всё», – любила повторять твоя мать, которая бросила тебя. – он остановился и посмотрел, какой эффект произвела брошенная фраза на малыша. – Кто? Кто сказал, что за деньги можно всё купить? Сколько стоит вдохновение? На каком рынке оно продаётся? Кто имеет право, закинув ногу на ногу и важно раздув щёки, рассуждать о причинах, подвигнувших гениев на создание своих бессмертных произведений? Только такие, как она – невежественные и жестокие, – могут мерить вдохновение деньгами. Копайте и дальше могилы талантам! Довольные своим всезнайством, утверждайте, что «La Gioconda[1]1» и «Las Meninas[2]2» увидели свет благодаря деньгам. Верьте и учите легковерных, что нет на земле силы, большей силы денег. Верьте в это свято, но меня вам не провести, потому что я знаю о существовании силы более могущественной, чем всякая иная. Покажите мне деньги, сумевшие вдохновить Вивальди дать почувствовать сердцам, как дождь купает весеннюю листву. Предъявите мне образец или величину суммы, которая принудила Гауди воплотить свою смелую душу в камне. Покажите мне подпись Бетховена под контрактом, где бы говорилось, что его глухота взяла за горло его же гений, встав непреодолимой стеной между ним и талантом.