- -
- 100%
- +
© Л. А. Завальнюк, наследники, 2014
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2014
О вечной любви
Мужик ласкает даму,Бежит корявый котТак, словно по удаву,По улице забот.Бежит научный Шницлер.Не тот, но схож весьма.Шипит, не держит ниппельНадутый шар ума.Бежит большая бабаС подзорною трубой.Подобьем баобабаОна трясет собой.Бежит сосед еврея.Он сикх, но званьем чех.Бежит слеза потея,Прикрывши смехом грех.Все, все бежит. И быстро.И каждый – кто куда.А я люблю Канистров,Кадастровых КанистровНездвижные стада.Канистр – он дело знает:В стоянстве есть резон!Стоит вокабул знамя.Под ним стоит Коопзонд.Стоит, ничем не вертит —Ни тем и ни иным.Стоит край поля верба.Красотка, словно дым.Стоит свиньи скотина,Подняв домкрат ноги.Гласит ее щетина:– Кто может, не беги!Стоит она в заборе.Дрожлив ее домкрат.Стоит поэт в дозоре,Целует вечность в хвост.Но не заржем на это.Мы все близки к нему.Ведь каждый был поэтомДо детства, в детстве ль где-то.Так, жизней пять тому.И каждый стыл в дозоре,И всяк дрожал губой,Тая слезу во взореИ вечную любовь!О себе
Я был не грустен и не весел.Жил тяжело.И весил Семьдесят пять кило.У меня были плохие зубы(От лени).Я быстро уставал.Ни против чего на свете не восставал.Нравился сам себе очень редко,Но к этому стремился.Не стал подлецом,Гением.Не застрелился.Хотел жить очень долгоИ от самого хотения получал удовольствие.Мечтал ничего не зарабатывать,Но никто не взял меня на довольствие.Влюблялся редко.Женился часто.Любил выдуманные книги.Иногда почтительно здоровался с начальством.В детстве, как теперь понимаю, многого недополучил.Ничему как следует не выучился.Ни одной болезни по-настоящему не лечил.По временам впадал в прострацию,Что было похвально в мою эпоху.Самое большое удовольствие получалОт вещей общедоступных:От хорошего самочувствия,От друзей.Иногда от поступковСвоих и чужих.От внезапного и сильного понимания чего-то.Но ровное, постоянное удовольствиеДоставляла мне только работа.Писал не потому, что не мог не писать,И не потому, что очень что-то хотелось сказать,А потому, что только когда хорошо сочинялось,Я чувствовал, что живу и что интересен людям.Умом иллюзии ценил, но жил почти без иллюзий.Пил без отвращения,Но ни разу от водки не получил облегчения.Увлечений не имелИ в глубине души презирал всякие увлечения.Любил (умеренно) животных.В основном лошадей и собак.Кошек побаивался неосознанным мистическим страхом.Во многое верил. Главным образомво всякие чудеса:В то, что можно слышать голосаНеизвестно чьи.Вера эта была врожденного свойства,Поэтому никакие чудесаНикогда не вызывали во мне беспокойства.Даже наоборот – рождали покой.Никогда по-настоящему не понимал, кто я такой.Но, особенно в последние годы,Стало мне казаться,Что я откуда-то не из этой природы.И по мере того как я в это ощущение входил,Нормальный страх смерти у меня все больше проходил.А вместо него возникал какой-то другой,То жгуче-тоскливый, то уныло-тупой.Страх этот требовал какого-то толкования,Какой-то расшифровки или хотя бы названия.Я делал немало попыток. Делаю их и сейчас.От этого живу с большой постоянной усталостьюВсему как бы заново учась.Ну что ж, блажен, кто учится.Не знаю, получится ли из этого что-нибудь,Но очень хотелось бы посмотреть:Если получится, – то что,А если не получится,То почему не получится.О сиротстве
Поеду. Эй, неформал, брось палку,поговорим о вселенской бездомности!А у него более современная идея: он бить меня хочет.В Москве лучше.Приеду – моя милиция от всего меня бережет.Что в этом плане удивительно, что умерписатель Копчиков.Тоже сухой был, жилистый, – казалось, всех переживет.Но вообще-то я люблю, когда никтоне умер и каждый каждого уважает.Уважение не то чтобы светится, но что-то от него идет.Поэтому я мог бы дружить со всеми:с неопознанными летающими буфетчицами,с непосредственным начальником, с ежами.И только с кошками – нет. Они на менясмотрят и думают:– Бездомен. Какой идиот!..Впрочем, это я за неимением чудаопять ныряю в плоские чудачества.Господи, сколько раз брался за эту тему,никак не могу до ума довести.Бывало, начну: “Есть где жить, а дома нет…”А мне: “Поезжай на дачу!”– Но дело же не в этом. Не в этом!..– Тогда мы тебя не понимаем. Прости… —Бездомность. Сиротство.Уж очень не ко времени меня на этом заклинило.Но что же делать, если пригляжусь, сквозь все годаЛюбые чувства прерывисты.И только это – сплошная линия,Идущая неизвестно откуда и уходящая неизвестно куда.Вот на этой жалкой нитке времени,что двумя концами где-то в неведомых звездах,Я все ижу, ищу свой дом, двор,свою деревню, которая давно умерла.Хочу обнять хотя бы воспоминания о них,а обнимаю воздух.Или как будто еду, еду куда-то в последне лодке,и осень, и тихо, и только одинокие капли с весла.Где бы ни жил, жилище мое – темная нора,и железный паук в ней живет с каплей.Меня не трогает. Иногда даже отводит беду.Но само по себе соседство с ним где-тов глубине потихоньку скапливается.И вдруг:– Плети паутину!– Не буду!– Не будешь?! Ну что ж, я еще подожду!..Облака, облаканад весной, надо мной, надо всеми.Иной раз кажется: вот, вот – поймал!А посмотришь – опять пустота в горсти.Бездомность. Сиротство… Что это – плод, не дающийся в руки,или какое-то неведомое, нездешнее семя,Которое упало на землю и не может,вот уж тысячи лет не может никак прорасти.цА тетя выпивши
А тетя выпивши. Не трогайте.Пускай блюет сквозь версты и года.А дядя выпивши. Не трогайте.Пускай с ножом резвится.Не трогайте страну, пока она не протрезвится.А, впрочем, трогайте. Не тротрезвится никогда.Покуда есть бродильный чан судьбыи боли самогонный аппарат,От заложения за галстук не уйти пожалуй.У мамы новый муж,а старый папа заложил и рад.А мальчик стал свиньейи всходит над державой.Мы порченые в чреве. Червь тоски живойУже не глистный паразит души,а член большого симбиоза.Свобода? Пей!Достаток? Наливай!Пророк? Ну нет, нас не объедешь на кривой!Мы ждем пришествия Христа.А ждать в бездействии возможно ль без наркоза?!О чистоте жизни
Оботраная женщина пришла.Оботраные мысли принесла.В оботраном саду они сиделиИ на закат оботрано гляделиОботраные люди мимо шли.Оботраные хлопоты несли.Оботраный щенок в кустах пищал.Оботраное небо тихо меркло.А некто сверхоботраныйСмотрел на это сверхуИ чисто-чисто вечность обещал.Земля детей
То мытарь – к горлу нож. Дитя он, хоть подонок.То некто Книга Поперек – младенческий аскет.То государство вдруг заплачет, как ребенок:– Отдай валюту, дедушка поэт!А разве ж то валюта, если разобраться.Красивый франк…Вот лира…Шекель – чуть надорван край…Сиротский мизер. Фантики. И так охота поиграться.Но на пол пал Минфин и ножкою сучит:– Отдай! Отдай! Отдай!Мы – детский сад. Магометанин, православный, иудей…Воздушный змей парламента превыше звезд взвивается.Мы не страна, не этнос. Мы – земля детей.И повзросленье к нам не прививается.По детски аморальны мы, по детски и безгрешныПо детски любим всей гурьбой за хвост тащить кота.Не потому ль так долго и успешноНам папа Сталин делал а-та-та?!Земля детей… И если там, в грядущемгде-то очень взрослый к нам нагрянет,Увидит он все то ж сквозь жизни суету:Жестокость нашу детскуюИ дерзкую негрязность,Прозренья, слезы детскиеИ мира детскую мечту.Апельсины давали
Апельсины давали. Бабку сильно давили.Ее вывел ханыга:– Ты жива ли, маманя?– Жива…И зарезал он очередь. И, дивясь его силе,С неба Люди сошли. И сказали такие слова:– Ты велик, ты герой. Мы представим тебя к награждению.Будешь рядом с предвечным сидеть.И при этом не с левой, а с правой руки.И ответил ханыга:– Вы представьте меня к нерождению.Я такой себе надо?Ох, не надо, не надо, братки!Разойдись! Разойдись, говорю!И сошедшие с неба исчезли,Кто в нездешнюю даль уходя, кто в незримую тайную близь.А ханыга кунял на вокзале в колченогом ободренном кресле.И порой пробуждаясь орал:– Р-разойдись! Всех порежу! А ну разойдись!Пришел однажды человек…
Пришел однажды человекИз книги “Да”,Пришел однажды человекИз книги “Нет”,Пришел однажды человек-звезда,Пришел однажды человек-поэт,Пришел однажды человек кретин,Пришел однажды человек смола.Пришел однажды человек ”Да запретим!”,Пришел однажды человек “Свобода позвала!”Еще пришли слизняк и дуболом,Еще пришли великий понимай и некумек.И все они сидели за столом.И это был один и тот же человек.И я сказал:– Да-нет, налей-ка нам вина!И Понимай не понял, а налил Кретин.И тихо с неба молвила луна:– Окстись! Что за спектакль, старина!Нет никого. Ты за столом один.Большое, бедное…
От детской крашеной пластмассы,От этих дылд, что скачут в классыОт вшивых сел и городовО, как хочу бежать в пампасы,На берега пустых прудов.Зачем ты, жизнь, така Дуня,Так некрасива, как во сне?!Большое бедное раздумье,Как детский бог, живет во мне.Аптеку сжечь. В ней нету йоду.Сто магазинов сжечь до тла.И землю всю вернуть в природу,Чтобы дышала и цвела!…Я тихий чай тихонько дую.И тащится за ленью вследБольшое бедное раздумье,Длиною в много-много лет!..Взгляд
Отцы продаются детям. Веселая проституция.Пишут под них, снимают, на сленгах их говоря.Отцы продаются детям за длинные деньги, а куцымиСпешат от себя отмазаться, каталки калекам даря.И ты не безгрешен в этом, и я хотел поживиться,Поесть из кормушки рока. Он ныне один богат.Отцы продаются детям…О, сколько у них чечевицыУ наших смертельно смелых, по страху рожденных чад!У наших смертельно смелых,По смуте горячек белых,По смури, по пьяни, по лени,По жажде встать на колениИ стадом брести назад,По слому надежды и воли,По боли,По каторжной боли,По бреду рожденных чад!О сколько у них чечевицы!С кокетством панельной девицы,Отвратной и жалкой девицы,Отцы продаются детям.Ночь. Пятница. Музыка. Взгляд.Полумолитва
Ухает филином сон полудурок.Жизь полупала, собой недовольная.Смерть – полудевочка скалит окурок,Стоя с косой меж двумя полувойнами.Все половиной избылось куда-то.Все полубольно и полукрасиво.Полудубины, полулопаты,Полусвобода, полумессия.Полу разрушим, полу надставимПолуненужное, полунетленное.Пуст полудом. И скрипит полуставнямиПолунадежда, как полу вселенная.Пуст полудом. И судьбою растерянной,Полуюродству я, полубезлицые,Полурастленные, полурастенияКаторжно учимсяПолумолиться.Дай же мне цельности, поле небесное!Сею, как можется. Семя не веяно.Пуст полудом. Две приступки над бездною…Плоть тяжелит? Я уйду из телесного.Но дай мне до края, о поле небесное,Знать и любить, что тобой полувелено!Ты что пришла, гундосая?
Ты что пришла с косой, гундосая? Я в корне не готов!– А вроде стар?– Так это ж только вроде.Я сыт был в голоде,Свободен в несвободе, —Короче, занят был и не считал годов.А ныне и подавно глупо их считать.Вон скушать-выпить есть. И говори что хочешь.Жизнь только начинается. Не так ли?Что же ты хохочешь?– Так ты же, сукин сын, меня щекочешь.Ну, экий приставун! Ну, игрунец!Понравилось. Я завтра загляну опять.И вот повадилась. Причешется опрятноПрийдет и тихо так – тук-тук косой в мое окно.Что говорить, иметь успех у женщины —оно всегда приятно.Хоть временами глупо. И досадно. И весьма смешно.Тук-тук… Опять гундосая?!Но… это не она, а он.Какой-то строгий визитер, официант иль дирижер оркестра.– Простите, чем обязан?И зыбуче, как сквозь сон:– Я некогда заказывал вам реквием, маэстро.Проходят сроки. И обязан вас проситьНе мешкать с этим.И игривых ноток не вносить.Вы можете не осознать значение визита моего.Так вот скажу и предлагаю помнить:Все, что вы пишите, не ей, а мне,Мне предстоит исполнить.Та женщина – смерть плоти.Я же – смерть всего.Ку-ку в муку. Басня-ноктюрн
Как тесто некое толпа себя творила.Сто светлых устремлений булькало в народе.Бабулька совесть нехорошего корила,Надежде-радость бублики дарила.И вышла тут И.О. Свободы и проговорила…Поверить невозможно, но она проговорила:– Ку-ку… (О, господи!)… в муку!Иль что-то в этом роде.Короче говоря:– Ку-ку в муку! – И руку вдаль простерла,Так, словно жестом продолжая горло.– Ку-ку в муку! – И громче, громче снова.– Ку-ку в муку! – Что значит это слово?Оно же все летело и летело.И вдруг в ответ “ку-ку…” прошелестело.И вздрогнул я:– Прости, но ты больная!– Пусти! – она ответила. – Я знаю,Что делаю. – И зычно закричала:– Ку-кууу в мукуууууу!И с дальнего причалаСто кораблей сорвалось и завыло хором:– Куку в муку лесам, полям и горам!И понеслось то с болью, то стальное:– Ку-ку в муку! Долой все остальное!– Ку-ку в муку! – И строились в колонны.– Ку-ку в муку! – Ревели стадионы.– Ку-ку в муку! – Деревья и дороги.Ослы, послы, слоны и носороги.– Ку-ку в муку! – Зубами, без иголкиДруг другу люди делали наколки.– Ку-ку в муку! – Писалось на заборах,На птицах, на провидцах, на соборах.– Ку-ку в муку! – Две бани сокрушили.– Ку-ку в муку! – Кому-то рот зашили.И вот уж кто-то влек меня куда-то,Чтоб сделать из меня кукувмуката.– Кричи, как все! – Он вынул меч огромный,Дохнул в меня расплавленною домной. _– Кричи ”ку-ку в муку”! – И замахнулся.– Не ку!.. О нет, не ку!.. – Сказал я и проснулся.Ужасный сон.Верховному советуТакое не приснится, как поэту!Выпь. Закусив удила
Весна уже по доброму катилась,На чуть приметных камешках журча.И вдруг, прости, о господи, схватиласьРука паралича за капор Ильича.Болезнь его схватила за пампушку,Мамаем прокатилась по уму.– О дайте, дайте с горя!.. Где же кружка? _И тут же клизму ставили ему.Был свет порубан раньше, чем потерян.Река собакой лает. Истра, на!..И красные гвоздики в черен терем,А мы с тобою в жолудь. И страна.Вот так-то, брат, история творится:Бежал на праздник, а попал в уху.И с ложкою одной два рыцаря, два рыльца.И оба то ль в папахах, то ль в пуху.Вот так-то, брат, история, вот так-то!..Забота, ах! И – зубы на забор.И если бы не музыка за тактом,Мы б “…жертвой пали…” пели до сих пор.Пойдем за такт. Там жизнь идет простая.Там не на западе закат, а с четырех сторон.И что бы там ни пелось, все про стаю.Про стаю белопламенных ворон.Пойдем за такт. Покушаем и выпьем.Склоним вечернюю к предутренней звезде.И будем в ночь глядеть и хохотать над выпью.Над странной, горькой, непонятной птицей выпью,Которая и там вопит, как и везде.Чертово место
Жил один, как говорится, русич на Руси.Жил себе по русски, как умел.Оскорбят бывало, сматерится:– Сен суси!Дескать: на-ка выкуси, вкуси!Словом, был он очень русский, господи, спаси.Но имел нерусскость на уме.Ох, имел!Однажды в день весныРусской нашей леской с русским поплавком(Или без него, а с помощью блесны)Рыбу он ловил.А выловил какой-то митинг-исполком.Поглядел, понюхал:– Боже, что за вонь!А из вони дружным залпом:– Ах ты жид!Он упал,Упал на круглый маленький песок.Из сознанья брызнул мертвый сок.И теперь там место чертово, где прах его лежит.Растеклась нерусскость из него,Отравила всю природу, все кусты.И приходят люди православные тудаИ кричат:– Иду на “я”! А уж потом на “ты”!.. —И меняется их мысленный фасонДо того, что в корчах падают, чуть скажут “русофоб”.До того, что в слово матершинное “массой”Мысль какую-то пытаются вложить,души наморщив лоб.Разлагает место хоть кого, влеча к беде.Чертово?Нет, более чем чертово, друзья!Где оно?Да как сказать… Не то чтобы везде,Но огородить егоИль как-то вычленить, я пробовал, нельзя.Разговор двух убитых
Как-то в бане, в храме бытаМне сказал один детина:– Митинг – это та же очередь.Только крайних не найти.А обычная обида – очень левая доктрина,Если мелом написать ееИ на палке понести.– Ну, а что же есть свобода?И ответил он подумав:– А она – полет небесный.Но без крыльев не взлетишь…Ей прийти бы к человеку,А она явилась к дубу.Мол, вставай, вставай, беднягаИ ступай, куда хотишь!А куда ему хотится?Или мне – куда хотится?!И закручинился детина,Впал в мочалку с головой.И сучил руками, мылясь,Как застреленная птица.– Время! Тфу!.. – И матерился.И лился ядом, как живой.Блажен, кто посетил…Зачем этот дождик?..
Зачем этот дождик?Чтоб мокнуть…Мне стол подползает под локоть:– Держи свою голову так,Как будто все сущее – сцена,А ты – порожденье Родена,Могучий мыслитель-мудак.Зачем деревенька?Чтоб плакать.Поеду, куплю себе лапоть, —Им щи так удобно хлебать!..Призвали на пир всеблагие:Чужбина, чтоб жить ностальгией,А родина, чтоб погибать.В свободе есть такая глубина
В свободе есть такая глубина,До дна которой смертным не добраться.Но ниже днаЛежат Любовь и Братство.И, может, только потомуСвобода нам нужна.И, может, только потому…Я знаю, мнеКолодец воли до конца не вырыть.Жизнь коротка.Но некий свет навыростДается мне на каждой новой глубине.И только им душа жива. А, стало быть, и я.Не ждущий ни пришествия и ни иного чудаВдруг слышу зовИ вижу дом и дол…Так, словно родом я оттуда,Куда пытаюсь лаз я продолбитьСквозь толщу бытия.В бытность мою человеком
Странная зелень.Кружится, лезет в окно.Рушится свет,Но не рушится милость.– В бытность мою человеком, —Сказала мне жалкая жимолость, —Было мне триста.А, впрочем, теперь все равно.Не было триста.Грусть ее врет.В бытность ее человекомВсе было намного короче.…Рушится свет. Но не рушится долгая очередьК боли за то, что уйдя никогда не умрет.К боли за то, что навек невозвратны печали.К боли за то, что у смерти грядущего нет.К боли за то, что разгадка кончины —В началеВсехИ всего,Что однажды явилось на свет.Родина, покой…
Радости души!На свете их не много:Родина-любовь,ПокойИ дальняя дорога.Радости души моей!Они со мной всегда, —Мир ли на земле, гремят ли злые войны.Ну, а счастье,Счастье – это вожделенный миг, когда,Осененная зарей надежды и трудаРодина в дороге дальнейИ, как бог, спокойна.Идущий покупать пальто
А этот вышел и купил какой-то золотой, нечеловеческий компот.Везение!А тот шагал все годы не туда и вдруг набрел…На что?На негасимый свет, на поднебесну милость.Везение!Устал.Фатально, мерзко не везет.Удача! Где ты, боль моя?– Прости. Я заблудилась.– Что? Заблудилась? Господи, но это разговор другой.Я то считал, что нет тебя совсем.А, есть, – конево дело!Ты только иногда давай мне знак,Звени, как колокольчик под дугой.Мол так спешила я к тебе, что мимо пролетела!Я то считал, что нет тебя,А ты!.. Привет, привет!Когда-нибудь да встретимся.Признаться, я заплачу.И закачу тебе такой невиданный обед,Какого в жизни не едала ни одна великая удача.Когда-нибудь да встретимся,Не через год, так через сто.Не дотяну? Положим. Ну и что?!Надеяться и обладать – одно и то же где-то.Не знаю, как бы объяснить…Вот, скажем, голый человек. Мороз.Но холодно ль ему, когда идет он покупать пальто?Теплейшее, счастливое пальто?Нет. Трижды нет.Ему:– Ты что? Зима ведь на дворе. Ты что?!А он идет, смеется:– Лето! Лето! Лето!НЛО над Большим театром
Люблю я праздник, где по сценеКрасоток носят мужики.Где каждый шаг как бы без цели,Так все беспечны и легки.Где плещет музыка большаяКак бы на блюде золотом,Житейской гнусности мешаяДолбить мне темя долотом.Люблю, где в зале след моноклейИ прочих стекол старины,Сидеть и ни о чем не мокнуть,Как бы свалившийся с Луны.Люблю, люблю!..Но избегаю.А это значит – не люблю.Эй, долото! Вот мое темя.Пространства нет, скрежещет время:– Не спи, несчастный!Я не сплю.В трудах все дни мои и ночи.Ведь сновиденья – тоже труд.И надо все их приурочитьК тому, о чем они не врут.…Мне снится музыка-калека.Но не на блюде, а под ним.Мне снится над кудрями векаПоследних правд последний нимб.Он меркнет, меркнет…Вдруг – сияньеТакое, что уже не свет.Оно огромней снов и яви,Всего, что есть,Всего, что нет.И как-то я к нему прицепленИ злоб взведенные курки,И праздник этот, где по сценеТаскают девок мужики.И что еще?Еще в крупицеЖизнь за пределом всех чудес.И – ах!И страх,И жажда откупитьсяОт этой милости взбесившихся небес.Данди по прозвищу Крокодил
Ну что же, спасибо, ДандиПо прозвищу крокодил.Кому-то привидится в Дании,Что в гости я приходил.И тихо он скажет:– Боже! —Перекрестясь тайком. —Вы так на кого-то похожи.Откуда я с вами знаком?Простите, мы не представлены,Но, право же, не до манер.Я помню Вас где-то при Сталине…Как это возможно, сэр?И молвлю я:– “Данди” смотрели?И он встрепенется:– Да, да!А с ним встрепенутся вместеВсе веси и все города.И если мы крикнем:– Изаура! —Кому-то ударит в кровь:– Ах, Загреб-Россия-Замбия!И – больше чем мир, и – любовь!Конечно, не так все просто.И все ж, старина, и все ж,Кто видел одно и то же,Тот в чем-то одно и то ж.И, может, когда мы едемСмотреть чужие края,Мы едем к возможности молвить:“Простите, вы – это я!”.Ну, словом, спасибо, Данди.И не тоскуй, старина.Положим, кому-то ты скучен.Но Библия тоже скучна.И в ней без конца детали,Нужные не вполне.Но все, кто ее читалиИль даже просто листали,В Заире, в Инте, в Италии,В Священной земле и так далее,Незримо живут во мне.Ведь все, что без устали странствует,А значит и ты, мой друг,Рушит границы пространства,Времен размыкает круг…Ну, словом, работай, Данди.Живи еще множество лет.И всем, кто прийдет на свидание,Сегодня ли, в годы ли дальние,Поклон от меня и привет.Кабак “Погребальная стужа”…
Кабак “Погребальная стужа”Багровыми окнами тлел.О ужас господний!О ужин!Помедли, прощальный мой ужин, —Я только обед разогрел.Я только созвал аппетитыВсех канувших слез и надежд.Столы моей жизни накрыты.Садись, моя молодость, ешь.Садись, мое детство. Не чавкай.И хлебы в карманы не суй,И дедушкой не величай меня,И фал на столе не рисуй.Но детство рисует, что хочет.Но детство рыдая хохочет,Сквозь выбитый зуб говоря:– Там люди стоят!..Вышел.Очередь.За дверью огромная очередьС разинутым ртом января.Цинготные тени качаетЦианистый ветер луны.И первый талон мне вручаетС моей обещательной подписьюИ с мертвой печатью войны.О, сколько давал я обетов,О, сколько любви обещал!..– Мне можно?– Всем можно. Входите.Для вас этот праздничный зал.Входите. На пире последнемВсе первые мы за столом.О, дней моих белость, о лебеди,За нас!И да сгинет вся мерность!Слепой, дай с безруким я чекнусь.За нас! За судьбу-обреченность,За век наш, за свет-костолом!Исповедь конформиста
И я в себе разрушил храм Христа Спасителя.И я на пряник перепек неприбранный Арбат.И я вслед за тобой забыл даятелей своихИ вечным стал просителем,Что значит – нищ судьбойИ сущностью горбат.Во всем я повторил твой путь, страна моя, калека.Где перегиб в тебе, и я там перегнул.И если б ты доповернула реки,Я бы в себе их тоже повернул.Один ли я такой? Отнюдь!Нет, в колокол не били.Но конформизм не в том.А только в том, что так безудержно светло,И ненавидя, мы тебя любили,Чем мимо воли по тебе лепилиСтрой мыслей, чувств, добро свое и зло.Что изменилось? Мало что пожалуй.Не знаю как там дальше, а покаВ тебе пожары, и во мне пожары,В тебе парламент, и во мне тоска…И надо бы, а не выходит по иному.И вот за жизнь свою уже в который разНе дом мы по себе возводим, а себя по дому,Который бурно самостроитсяБез всяких чертежей, а только по биному,По непонятному, по дикому биному,Бог весть когда и кем заложенному в нас.