Радость жизни с каждым вдохом. От рождения до совершеннолетия

39

В пионерском лагере у нас было строгое расписание дня и в определенное время мы должны были заниматься чем-то конкретным. Весь день был расписан по часам. Утром, после подъема и завтрака, была уборка территории, для этого выбиралась группа дежурных ребят, а основная масса отряда после завтрака отправлялась на пляж купаться. У каждого отряда было свое место на пляже, своя беседка и своя дорожка для купания. Купаться запускали группами по восемь человек и купались минут по десять, затем шла купаться следующая группа.

К нам на пляж приходил местный рыбак и рассказывал нам как много в Азовском море рыбы, и какое большое здесь её разнообразие. Мы с раскрытыми от удивления ртами слушали удивительные рассказы бывалого рыбака о море.

Один раз нас водили в местный зоопарк, который организовал в том селе местный житель. У него были павлины, голуби, попугаи и даже страусы.

Через неделю пребывания в лагере к нам приехала группа детей толи из Румынии толи из Венгрии. Для встречи гостей нас всех в белых рубашках и красных пилотках, с цветами и шариками в руках, выстроили по обеим сторонам от центральной аллеи, по которой проходили гости из-за рубежа. Мы кричали им приветствия, как мы им рады, и махали дружественно руками и тем, что было в руках. Они приехали в наш лагерь отдыхать. Мы впервые в жизни могли видеть иностранцев, хотя и детей. Они не говорили на русском языке, и держались несколько иначе. Мы потом забавы ради ходили просто посмотреть на них из далека.

Вечером нам показывали фильмы в летнем кинотеатре, расположенном здесь же в лагере. В лагере мне не особо нравилось, и я сильно тосковал за домом. Все наслаждались летним отдыхом и с удивлением посматривали на мою унылую персону. Я и мой друг, который мне сочувствовал, объясняли окружающим, что по возвращении домой я уеду в далекий Киев месяцев на шесть и не попаду домой. Ребята сочувственно пожимали плечами.

Вожатый в нашем отряде был молодой мужчина. Он иногда позволял себе ударить то того, то другого ребенка, не очень сильно, но без свидетелей. Но иногда в беседке на лавочке лежал мальчик, корчившийся от боли, который на наши вопросы отвечал, что его ударил вожатый. Я написал письмо домой, что у меня все безрадостно и здесь мне не нравится, что я очень хочу домой. Письма мы отдавали вожатым, которые должны были отправлять их по почте. Вскоре начали ходить слухи, что вожатые вскрывают письма, читают их и по своему усмотрению выбрасывают их.

Дней через пять у меня припухла и начала побаливать коленка, что огорчало и без того мой безрадостный отдых. Как-то в выходной день я бродил возле входа в помещение отряда. К некоторым ребятам приехали родители и забрали их из отряда. Ко мне подошел вожатый и почему-то он отнесся ко мне участливо. Он расспросил, почему я такой грустный и пригласил меня в свою комнату, где жил он и вожатая. Они угостили меня персиком. Я им рассказал о своем горе и даже немножко прослезился от счастья. Они меня внимательно выслушали и отправили гулять дальше.

Это был родительский день в лагере и к моему однокласснику Игорю приехали родители. Я передал с ними письмо для своих родителей, где написал, что нас вожатый бьет, что мне очень плохо и многое другое, все в очень не радостных тонах.

Буквально через два-три дня после родительского дня меня позвали к директору лагеря. Я очень испугался, но там, к своему удивлению и огромной радости, я встретил отца. Он сказал, что заберет меня, но ему еще нужно побывать у директора. Я же должен пообедать со всеми детьми, собрать свои вещи и мы поедем домой.

Когда я обедал в столовой – ко мне подошел мой вожатый, развернул мой стул, сел передо мною на корточки и посмотрел пристально мне в глаза. Он грустно спрашивал, разве он бил меня, я говорил нет, разве он не подходил ко мне на выходном и не сочувствовал мне, разве он не угостил меня персиком. Так зачем же я так не хорошо поступил с ним. Я сидел, потупив глаза, и молчал. Он, молча, поднялся и медленно ушел. Среди ребят чувствовалось, напряжение и ожидание чего-то нового, но что это будет, мне уже не довелось узнать. Уже через пару часов я с отцом на «Волге», которую отец взял у знакомого для такого случая, ехал домой. Теперь я был счастлив по-настоящему. Единственное, был конечное осадок на душе от того, что я доставил неприятности вожатому. Однако, вспоминая о мальчике, который лежал на лавочке в нашей беседке и плакал от боли, быстро развеяли мои угрызения совести. То, что мальчик мог сказать нам неправду, никому из ребят не приходило в голову, да и зачем ему было врать?

40

Дома, в нашем дворе, был рыжий мальчуган, один из старших в нашей компании. Он частенько бил моего друга Костю, иногда просто так. Бывало, спускается Рыжий по лестнице в подъезде, а навстречу идет Костя, так он возьмет и ударит Костю кулаком в нос и довольный идет гулять дальше, а Костя со слезами возвращается домой. У Кости отца не было и заступиться за него, не было кому.

Однажды Рыжий хотел у меня взять машинку, с которой я играл. Я естественно ему отказал, он начал мне угрожать, а я взял и убежал домой, где пожаловался отцу. Отец вышел из дома, и какое-то время его не было. Когда он вернулся, то сказал, что Рыжий меня больше обижать не будет.

Когда Рыжий забывался и приставал ко мне, я сразу поднимался и говорил, что иду жаловаться отцу – это его всегда отрезвляло.

Однажды Рыжий начал ко мне приставать, и мне было противно напоминать об отце и я просто начал его обидно передразнивать. Он кинулся за мной, а я скрылся в подъезде своего дома. Эти прядки продолжались длительное время. Он пытался меня подкараулить то возле дома, то в школе, но мне всегда удавалось от него скрыться. И вот однажды зимой, мы выбежали из школы, на перемене, на улицу. На улице была настоящая зима, светило солнце. Мы начали играть в снежки. Я не заметил, как ко мне подкрался Рыжий, когда я его увидел, было уже поздно. Я попытался убежать, но он сделал мне подсечку и я упал в ямку под деревом, он навалился на меня сверху. Я понял что попал, но скулить не стал. Я ему смело сказал, ну, и что мол, дальше. В ответ, к моему удивлению он спросил, буду ли я еще дразниться, на что я конечное ответил, что не буду, и он меня отпустил. Больше у меня с ним конфликтов не возникало, хотя Костю он продолжал обижать.

41

Во второй половине лета мы с мамой поехали в Киев. Ехали поездом, на этот раз без приключений. Мне запомнилось, как мы приехали на железнодорожный вокзал в Киев и там расспрашивали у всех, как проехать к нужному нам поселку. Оказалось, что туда нужно ехать электричкой. Мы некоторое время искали, где останавливается наша электричка. Спускались даже в метро. Затем наконец-то мы нашли свою платформу, дождались электрички и поехали дальше.

Мы ехали через весь Киев. Я грустно смотрел в окно. Буквально через два часа я должен был расстаться с мамой и со всем близким мне и родным, как минимум на три месяца.

Мы вышли на своей станции. Здесь была возвышенная платформа, расположенная на насыпе. Там, кажется, было, маленькое здание железнодорожной станции. Мы спросили у прохожего в какую нам сторону идти к детскому санаторию. Мы спустились с насыпи и пошли в указанном направлении.

Практически сразу мы оказались в сосновом лесу. Сосны росли со всех сторон. Мы шли по улице с одноэтажной застройкой. К моему сожалению, очень скоро мы подошли к детскому санаторию. Возле центрального входа в санаторий было здание, в котором принимали прибывших детей. Мы зашли в комнату, в которую не проникал ни один лучик солнца. Через несколько минут, к нам вышла женщина врач. Ее образ сразу же врезался в мою память. Она держалась строго и с достоинством, на ней был строгий накрахмаленный и практически без складочки белый с голубым отливом халат, каждый ее шаг был четко слышен, так как на ней были туфли на высоком каблучке. Но запомнилась она мне ароматом своих духов, который разлился по всей комнате, как только она в нее вошла. Я слышал, что есть французские духи «Шанель». Я не знал, как пахнет эта «Шанель», но я был уверен, что это была именно она.

Врач поговорила с мамой, потом немного со мной, расспросила обо всех жалобах, и чем я болел раньше. Мама все ей рассказала, сказала так же, что я жалуюсь, на ощущение сухости в ладошках. Она сказала, что как только это ощущение опять у меня появится, нужно чтобы я сказал об этом медсестре, а та в свою очередь передаст это ей, и там уж мы посмотрим, что с этим делать.

Нам сказали подождать медсестру, которая сейчас подойдет и проводит меня в мою группу. Я стоял рядом с мамой и чувствовал, что сейчас разрыдаюсь, так как мне не хотелось с ней расставаться. Я ее обнимал крепко-крепко и хотел, чтобы этот миг длился целую вечность и никогда бы не закончился.

Мама говорила, что мне это очень полезно, нужно немножко потерпеть, зато потом у меня все будет хорошо. Пришла медсестра, я обнял маму в последний раз. Медсестра взяла мою большую сумку в одну руку, второй рукой она взяла меня за руку, и мы с ней зашагали по аллее, засаженной с двух сторон высокими зелеными кустами. Я несколько раз оглядывался назад, где стояла мама. Я махал ей, она махала мне. Затем мы свернули с аллейки, и маму я уже не видел. Мне тогда было десять лет. Мне предстояло отучиться здесь первую четверть моего третьего класса.

Меня разместили в двухэтажном корпусе, в комнате на первом этаже. В комнате было около десяти кроватей. Схема пребывания здесь была, как и в других санаториях. Просто, так как я был старше, то свободы здесь было больше. Я довольно быстро влился в здешний коллектив и в распорядок санатория. Скучать здесь особо было некогда, так как мы тоже все время чем-то занимались, прямо как в пионерском лагере. Вот только внутренняя атмосфера здесь была совсем другой, поэтому через пару недель я чувствовал себя здесь уже как дома.

Вскоре у меня появились друзья, с которыми мы довольно весело проводили время. У нас были две женщины воспитательницы, которые по очереди всегда были с нами. Родители оставляли небольшую сумму денег в санатории, для покупки воспитательницами всяких вкусностей по нашему заказу, которые скрашивали бы наш отрыв от дома и родных. Мы в основном заказывали Пепси и Фанту, или алычу или что-то еще, что мы могли бы попросить, и чтобы нам это было можно кушать в соответствии с прописанной в санатории индивидуальной диетой.

До первого сентября мы были условно разбиты на группы с разницей в возрасте один – два года. Естественно, что мои товарищи были моего года и постарше. Мы отлично ладили друг с другом. Раз в неделю у нас был просмотр фильмов в летнем открытом кинотеатре на территории санатория. Были практически ежедневные прогулки в лес, поэтому прилегающую к санаторию территорию мы знали очень хорошо. Кормили нас отлично и иногда нам устраивали медицинский осмотр врачи. Каждый день нам измеряли температуру, давали витамины и иногда лекарства, прописанные врачами.

На территории санатория было несколько собак, которых мы все любили и подкармливали. Собаки были разные. Была собака, которая казалась мне тогда очень большой. Никто не помнил случая, что бы эти собаки хотя бы рыкнули на кого-нибудь. Однажды, в санаторий на машине приехали живодеры. Они отлавливали собак и увозили их в своей машине с будкой. Мы даже как-то видели это собственными глазами. У живодеров были большие клещи, которыми они хватали собаку за бока, и, сжав их, тащили собаку по земле к своей машине. Мы пытались по возможности спрятать собак, где могли, одну собаку нам точно удалось спасти.

В санатории у нас была самая любимая игра – настольный хоккей. Эта игра была у одного из мальчиков. Он играл в нее со своими друзьями, а остальные стояли и смотрели. Всем очень нравилась эта игра и конечное каждый хотел поиграть в нее, но увы…

Однажды во время тихого часа, который длился пару часов, мы решили погулять по лесу, самостоятельно. Мальчик из компании моих новых друзей сказал, что знает где недалеко от нас находится забытый со времен войны танк. Когда все легли спать, мы прошмыгнули из нашего корпуса, перелезли забор и отправились в лес. Нас было четыре человека. Был отличный солнечный летний день. Нужно отметить, что санаторий одной своей стороной уходил в сосновый лесной массив. Прилегающий к санаторию лесной массив был разделен просеками на большие прямоугольные участки. Дорожки были песчаные, идти по ним было тяжеловато. В лесу почва была то же песчаная, но она была покрыта слоем из сосновых иголок, поэтому ноги в этом грунте не вязли.

Мы ушли от санатория, как нам казалось, очень далеко. Мы шли и представляли себя разведчиками в тылу врага, поэтому прятались от всех, кто нам встречался по пути. Мы извалялись в песке, но были все довольны своей самостоятельностью и независимостью. Как оказалось, никто не знал, где же находится этот танк и был ли он вообще. Пора было возвращаться назад.

Наше отсутствие было замечено и нас всех отправили к главному врачу за нарушение распорядка дня. Нам грозил вызов родителей сюда и отправка с ними домой. Мы все были в ужасно подавленном состоянии. Поэтому когда мы вошли в кабинет к главному врачу, то стали слезно умолять его простить нас, и мы дали слово, что ни ногой за пределы санатория без разрешения не сделаем. Случилось чудо – нас простили. Мы все были на седьмом небе от счастья. Мы переживали ни сколько за отправку домой, хотя я уже не хотел домой, сколько за те неприятности, которые мы можем доставить своим родителям.

42

Раз в неделю я писал письма маме и бабушкам. Маму и бабушку Сашу я попросил, чтобы они выслали мне свои маленькие фотографии, чтобы я иногда смотрел на них и чувствовал близость родных, что я не одинок в этом мире. Раз в неделю я получал от них письма. Мама мне писала, что мой братик растет, папа собирается поехать на Север, на заработки, и что все у них хорошо. Я был рад за них, так как и у меня все было просто замечательно.

Жизнь у меня наладилась, мне здесь уже нравилось, главное было то, что у меня появились друзья, с которыми я находил общий язык, и мы с ними шалили в пределах допустимого и больше. Тайно нарушать внутренний распорядок санатория нам доставляло неописуемую радость и удовлетворение. А нравы в санатории были очень строгие.

Однажды наша группа детей строилась перед корпусом, чтобы идти в столовую. Передвижение по территории было организованным и просто шататься было нельзя. Каждый должен был находиться только там, где было нужно и только там, где находилась его группа. Воспитателей рядом не было, и я позволил себе употребить в разговоре нецензурное слово. Рядом были девочки, которые сказали, что сейчас же все расскажут учительнице. Учительница нашего будущего, третьего класса, заменяла у нас воспитателя и присматривалась к нам. Я сначала хорохорился, что, мол, ничего плохого я не сделал, а потом мне все же стало страшновато.

К нам подошла учительница. Девочка подбежала к ней, показала на меня пальцем, сказала, что я матюкался, и тут она попросила, чтобы учительница нагнулась к ней и на ухо ей что-то прошептала. Учительница очень строго посмотрела на меня, я не внушал ей почему-то симпатии, в отличие от наших воспитательниц.

Воспитательницы у нас были обычные простые женщины, в них не было никакого высокомерия и недоступности – они были всегда приветливы с нами, прямо как наши мамы, которые общались с нами просто и не возводили вокруг себя непреступных небесных замков. Учительница же вела себя подчеркнуто строго и недоступно, как будто бы она была взрослая, а мы какие-то малые дети. Что было дальше, я точно не помню, но я обещал ей ничего подобного не говорить и быть паинькой, а она за это не будет жаловаться на меня главному врачу больницы. Вот так то.

Перед первым сентябрем наши группы разбили по классам и расселили нас по комнатам уже из этих соображений. Девочки и мальчики были в отдельных комнатах. Меня из дальней комнаты переселили в комнату поближе к выходу из корпуса.

Неприятным моментом для меня в санатории было то, что когда ночью хотелось в туалет, нужно было вставать и идти по длинному еле освещенному коридору, за которым был высокий холл с лестницей на второй этаж и большими окнами. Из этих окон, казалось, на тебя смотрят из ночи герои страшных историй, которые мы любили друг другу рассказывать перед сном. Рядом с дверью, ведущей на улицу, была дверь в туалет. В туалете было большое окно, в котором была открыта большая фрамуга, располагающаяся в верхней части окна. Когда я подходил к унитазу, и становился спиной к окну, то мне казалось, что вот там, за спиной у меня кто-то или что-то влезает в эту комнату, а я здесь совсем один беззащитный, сонный и со спущенными трусами. Бррр…

Самое страшное в туалете было то, что окно, которое там было, запиралось на один шпингалет, и мы иногда вылизали через фрамугу из корпуса, или открывали для этого всё окно, правда, тогда кто-то должен был закрыть окно изнутри. Поэтому я думал, что раз я могу шастать, через это окно, то и тот, кто находится в ночи, за этим окном и наблюдает за мной, тоже сможет так сделать.

43

В углу санатория, на территории нашей группы был высокий кустарник. Один мальчик показал мне, как можно взять сухие листья дуба, смять их, завернуть в газету и курить. Мы с ним иногда ходили сюда покурить дубовых листьев и поговорить о жизни.

Этот мальчик в санатории появился недавно. Он был в моем классе, а я уже был практически сторожилом в санатории. Я провел здесь уже около месяца. Он не был паинькой, и мне при случае пришлось доказывать ему, что я за себя постоять сумею. После этого он уже не был задиристым, по крайней мере по отношению ко мне.

В нашем классе был также новенький мальчик, имен этих детей я уже не могу вспомнить, так вот, он носил очки и этим выделялся из нашей массы. Его дети подразнивали очкариком, а ему это очень не нравилось. Однажды одному мальчугану он врезал и попал точно под глаз, этого от него никто не ожидал, а его обидчик ходил с синяком под глазом. Все притихли и думали, что это случайность, но через время эта, же оказия повторилась с еще одним мальчуганом, и у нас появился еще один товарищ с синяком под глазом. Тут уж его начали побаиваться. Мальчуган этот внешне совершенно не выглядел угрожающе. Он выглядел вполне безобидным. Он был худощавый и немного выше всех в нашем классе.

Так вот, покуривая листья дуба, я с моим новым товарищем решили, проучить этого выскочку. Честно говоря, он нам ничего плохого не сделал, но желание натолочь ему бока не давало нам покоя, наверное, это было из-за страха, который мы к нему начали испытывать. Если бы мы наподдали бы ему, то он бы, притих, и фактор страха, в его лице, для нас перестал бы существовать. Сделав по затяжке, мы курили одну самокрутку на двоих, мы решили позвать его сюда в кустарник и здесь вдвоем навалиться на него.

Мой товарищ пошел позвать его, под безобидным предлогом, а я ждал его здесь, в засаде. Как только он пришел, и увидел, что оказался один наедине с нами, то почувствовал неладное. Это неладное просто выпирало из нас, и к нашему счастью он убежал от нас. Мы же остались не солоно хлебавши. Он никому не пожаловался, и наши отношения остались, как и до этого – товарищескими.

Я продолжал испытывать неуверенность перед одноклассником в очках. Мне казалось, что в любой момент с моих губ сорвется прозвище «очкарик» и в следующее мгновение у меня появится фингал под глазом. Это почему то очень напрягало. Однако, мне хотелось и дальше быть в классе парнем номер один.

Вечера мы проводили в своем школьном классе, в котором днем проходили уроки. Наша школа располагалась на территории санатория как отдельное большое здание. Класс у нас был очень уютный, на полу был ковер. Мы частенько рассаживались на полу за какой-нибудь настольной игрой. Как правило, вечером, когда на улице было темно, мы просматривали по фильмоскопу диафильмы. Фильмоскоп – это был такой прожектор, в который вставлялась пленка с красочными кадрами сказки. В каждом кадре, под рисунком, были написаны слова героев сказки к данному кадру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.