- -
- 100%
- +
– Послушай, я знаю – ты отличный художник. И говорю всё это не потому, что хочу обрезать тебе крылья, я лишь хочу убедиться, что ты твёрдо стоишь на ногах, и сможешь достойно жить, когда меня не станет. Я ещё не так стар, чтобы думать о смерти, но мама обоим нам преподала ценный урок о том, как хрупка и непредсказуема человеческая жизнь. Прости, что снова вспомнил о ней, для меня эта тема так же болезненна, но всё же…
Похоже, ему опять стало грустно и он отвернулся. Как давно мама покинула нас? Не помню. Но когда я думаю, что её не стало, мне как будто становится легче. Теперь мною будет разочарован только один человек, а не два. И если я не стану полноценной частью, а лишь половиной или даже нулём – в моей формуле будет больше смысла, если одно из слагаемых отсутствует.
– Я понял тебя. Так… Так что же ты предлагаешь?
Его лицо забавно морщится, когда он так почёсывает свой нос. Сомневается ли отец в ответе? Или в том, как он мне понравится?
– Не знаю… Как насчёт того, чтобы нарисовать несколько нормальных картин, например?
– «Нормальных»?
– Именно. Пускай в них не будет твоей индивидуальности, но если они станут коммерчески успешными, ты сможешь обеспечить себе необходимые условия, чтобы работать над теми, которые тебе хочется создавать.
В голове почему-то всплыли сцены того, как в детстве меня ругали за «неправильные» рисунки. И память о том, до чего это было обидно.
– Что если, пока создаю себе эти условия, я начну забывать, кем хотел стать изначально, и какая цель была передо мной? Я не хотел бы растратить всего себя, лишь в погоне за благополучием.
– Растратить? Так ты считаешь свой дар лишь конечным ресурсом, который можно исчерпать? А я было думал, что ты настроен серьёзно…
Так он всё-таки верит в меня?
– Я… Да, сэр, так и есть. Я настроен серьёзно.
Папина рука опустилась мне на плечо. Её тяжёлое похлопывание едва не вывело меня из равновесия.
– Хорошо. Рад это слышать, парень. Подумай-ка на досуге над тем, о чем мы говорили сейчас, идёт?
Забавно, как движение, задуманное, чтобы толкать и ронять, порою может наоборот – поставить человека на ноги. Хотя бы в мыслях и не надолго. Всё-таки отец – хороший человек. И хороший родитель. Можно ли стать плохим сыном хорошего отца?
– Когда ты снова уедешь?
– Так не терпится снова от меня избавиться? Не волнуйся, я не пробуду здесь дольше недели.
– Нет, я не имел ввиду, что…
– Я знаю. Просто пошутил. Нельзя же всегда быть таким серьёзным.
Чувствуя, как разговор полегчал и опять свернул к незначительным темам, сам папа снова вернулся к своему багажу.
– И как только тебе удалось познакомиться с кем-то сегодня…
– Пап!
Под звуки наигранного смеха, которым отец так очевидно старался ещё сильнее разрядить обстановку, рука его выудила со дна сумки бутылку непочатого коньяка, а бровь слегка приподнялась в вопросе.
– Выпьешь со мной?
– Не сегодня. Голова что-то разболелась, пойду прилягу, пожалуй.
– Снова боли? И как часто?
Не стоило говорить об этом. Маму тоже мучили головные боли, и теперь подобные вещи всегда вызывают у папы нескрываемое беспокойство.
– Нет, не волнуйся. Наверное, тело просто в шоке от такого количества воздуха, которым я сегодня надышался.
– Это точно. Выбирайся почаще.
Вряд ли его могла успокоить подобная глупость. Ведь глаза его всё так же мечутся по моему лицу, а в голосе сквозит неуверенный тон.
– Хорошо. Спокойной ночи.
– И тебе тоже, сынок. Спокойной ночи.
Но ночь не выдалась спокойной. Отказываясь смыкать глаза, моё тело ворочалось в душной постели, точно так же, как нескончаемые мысли в разгорячённой голове. Сон пришёл ко мне лишь перед самым рассветом.
* * *
Пасмурные осенние будни тянулись монотонной чередой. В отсутствии ярких событий, они перемешались в неразборчивый серый комок и неслись мимо меня, не оставляя за собой разборчивого следа. Эми приходила навестить моего отца. Они всегда хорошо ладили, как если бы она и вправду была его дочерью. За ужином казалось, что настоящий гость здесь – это я, прокравшийся за их семейный стол, неловко улыбающийся шуткам, которые не мог понять. Через несколько дней папа вновь попрощался с нами и уехал. Пробыв дома дольше, чем планировал, он всё же не мог игнорировать свою работу и остаться. Смущаясь и пряча взгляд в пол, Эми пообещала ему, что присмотрит за мной, поэтому он сел на поезд с лёгким сердцем и дурацкой ухмылкой.
Я вернулся к холстам и краскам в тронутой переменами мастерской. Старые и недавно законченные картины облеклись в вуаль из белых простыней, а ветхая ширма огородила собой мольберт – таким образом Эми могла находиться здесь сколько захочет, без вреда для своих душевных сил. Иногда мы тихо разговаривали о бессмысленных пустяках, но куда чаще она просто была рядом – беззвучно сидела с книгой в руках, изредка зачитывая особенно понравившиеся ей кусочки текста вслух, под неторопливые звуки мазков. Мы будто снова очутились в далёком детстве. Под грязным морем облаков октябрь проливал холодные дожди и выл ветрами в окна, но в нашем маленьком мирке царила тёплая безмятежность.
– Хоть это место и стало таким белым и чистым, но не могу отделаться от мысли, что иной раз ощущаю себя здесь, словно муха, застрявшая в паутине. Я решила, что ему не помешает немного ярких красок.
С такими словами Эми однажды поставила несколько красных цветов в пустующую ёмкость из-под растворителя.
– Роза?
– Не только. Здесь ещё алый амариллис.
Её тонкие пальцы коснулись лепестков, и на лице заиграла заботливая улыбка. Во мне не найти такого же тепла.
– Ты же знаешь, я ужасно рассеян и невнимателен. Не стоит мне доверять уход за чем-либо, тем более за цветами.
– Конечно знаю. Потому и дарю тебе именно эти – они искусственные. Можешь не волноваться, их неувядающая красота всегда будет с тобой, что бы ни случилось. Будто застывшая во времени. И поливать их не нужно, они совсем не требуют к себе внимания…
Почему-то мне показалось, что улыбка её слегка погрустнела.
– Хорошо, в таком случае, не вижу причин возражать.
– Именно. Давай, поставим их вот сюда, на видное место. Согласись, теперь находиться тут стало приятнее, хоть мы и добавили всего лишь одну маленькую деталь. И на фоне всей этой белизны, они словно…
– Словно кровь на снегу… Да, ты права, мне нравится. Спасибо.
Преобразив мастерскую, пускай и незначительно, Эми будто привнесла сюда что-то от самой себя. Вместе с тем она стала здесь чаще и дольше задерживаться. Конечно же, я не забыл рассказать ей о том, как посетил ту самую выставку. Как глупо опоздал на её начало, о тех картинах, что видел, и художниках, что мне особенно запомнились. Поведал о «Чёрных полотнах» словами Белинды. Но о самой женщине я почему-то умолчал. Что-то внутри меня подсказывало – Эми расстроится, узнав о ней. А этого я бы хотел в последнюю очередь. Вспоминая Белинду, я будто снова возвращался мыслями к той спонтанной беседе, окутанной прохладой осенней ночи и парами вина. Она заверила меня, что наша встреча неизбежна, но я понятия не имел, где мне её искать. Тогда я чувствовал себя полнейшим идиотом, даже большим, чем обычно. Но вскоре эта загадка сама собой разрешилась, при помощи человека, от которого я подобного ожидал наименее всего.
VI
– На этот раз не вздумай облажаться!
– И в мыслях не было. Хотя, если вежливо попросишь…
На лбу Джилроя вздулась венка, а лицо его забавно покраснело.
– Я серьёзно, парень, кончай шутить и слушай внимательно! Наш человек – это крупная рыба. Деньги тоже немалые. Сделаешь всё, как надо – сможешь смело забыть о работе на несколько месяцев вперёд, а мне не придётся видеть твою страдающую физиономию. Даже жаль отдавать это дело такому лоботрясу, но вынужден признать, лучше тебя с ним никто не справится.
– Я тоже люблю тебя, старина.
– Тц!
Покидая мой дом, Джилрой был серьёзен, как и всегда, а я – всё так же беспечен. Но, хоть я и боялся это признавать, по отношению к нему в глубине моего сердца мягким ростком таилась робкая благодарность, которую неизменно топтала хладнокровная гордость, не давая ей пробиться наружу. Даже в тот миг, когда несколько дней спустя ко мне пришло осознание, что этот рыжий пройдоха собственноручно привёл саму судьбу к моему порогу. Незнакомый стук в дверь застал меня в полудрёме, взглядом сквозь мутное окно преследующим птиц, хлопающих чёрными крыльями в сыром небе. Тяжёлая сонливость боролась во мне с необходимостью спуститься ко входу и встретить гостя, однако тут же рассеялась, едва я увидел того, кто стоял в дверях.
– Белинда?
– Мистер Клэймен! Так Вы и есть тот самый художник? Какая приятная неожиданность. Вот видите, как я и сказала – наша встреча отныне неизбежна.
– Похоже на то…
– Так что же, Вы впустите женщину в дом, или так и оставите за порогом?
Я никогда не верил в провидение, но как иначе объяснить то, что наши пути случайным образом вновь пересеклись? Прервав эту мысль до того, как она заняла меня, я отложил её на более подходящее время, провожая гостью сквозь тихий полумрак длинной прихожей, сменившийся затем уютным светом просторной гостиной.
– Может быть, выпьем по чашечке чая? Начать мы всегда успеем.
– Да, не откажусь. Как раз будет время свыкнуться с обстановкой. Так Вы пишете портреты?
Сама мысль о её присутствии в моём доме была невероятно волнительной, но я старался не подавать вида.
– Портреты не моя специальность, но можете быть уверенны – я Вас не разочарую.
– Рада слышать. Ваш друг заверил меня, что за такую стоимость мне не найти лучшего художника во всем городе. И мне хочется ему верить.
Будучи польщён, к тому же её устами, я не смог сдержать глупой улыбки, возникшей на моём лице.
– Как мило с его стороны. Но я не назвал бы нас друзьями, мы с ним скорее коллеги.
Горячий напиток отяжелил наши чашки, с каждым глотком разливая по телу приятное тепло, сопровождаемое шумом бесцельной болтовни. Прошло немало дней с тех пор, как мы расстались с сентябрём в компании друг друга, и чутьё мне подсказывало, что нужно дать нам немного времени, прежде чем вновь вернётся та прежняя свобода в словах и жестах. По этой причине, я и не захотел сразу же переходить к самой работе, из-за которой случай нас свёл в очередной раз.
– Скажите, как так вышло, что Вы решили заказать свой собственный портрет? Признаюсь, при прошлой нашей встрече, я счёл Вас крайне необычной особой, но не подумал бы, что Вы к тому же нарцисс.
Её чашка с аккуратным звоном опустилась на блюдце, и задумчивый взгляд Белинды не сразу поднялся со дна напитка.
– Нарциссизм тут ни при чём, скорее даже наоборот. Каждый прошедший день приближает меня к старости. Мне никогда не стать моложе, чем сейчас. Скорее всего, и прекраснее тоже. Я знаю, что я красива, но также и понимаю, что к тому моменту, когда портрет будет закончен, моя внешность начнёт лишь угасать с каждым заходом солнца, пусть и едва заметно. Сейчас идеальное время, чтобы предать мой лик полотну, потом может стать слишком поздно. Можете считать этот портрет – надгробным камнем, Реквиемом по моей уходящей юности. И я хочу, чтобы Вы стали моим Моцартом.
– Как… поэтично. Но вместе с тем – немного удручающе.
– Что Вы, ни в коем случае. Я не печалюсь о вещах, которые лежат вне моего контроля. В данном случае мною движет скорей прагматизм, чем какая-то надуманная сентиментальность, ведь за моим решением стоит вполне конкретная логика, которую я только что описала. Кстати, работать мы будем в Вашей мастерской?
В глазах моей собеседницы вновь заиграли искорки того интереса, который я распалил в прошлый раз рассказами о своих картинах.
– Вообще-то, я подготовил другую комнату, рядом с ней. Не ожидал, что заказчиком в этот раз окажетесь Вы, кого моя мастерская так сильно заинтриговала.
– И всё же, я бы не отказалась там побывать, пускай даже единственный раз. Прошу, окажите мне подобную любезность?
Никогда раньше не замечал, насколько громко тикает стрелка старинных часов в нашей гостиной. Её ритмичный звук эхом отражался от стен, заполняя собой всю комнату, пока я в молчании разрывался между намерением отвадить всякого возможного свидетеля от своих картин и желанием уступить озвученной просьбе. Белинда смотрела мне прямо в глаза – в глубокой зелени её взгляда пылал огонь живого любопытства, и у меня не хватило решимости встать на пути этого лесного пожара.
* * *
Глухой топот наших нестройных шагов, цепочкой поднимавшихся к мастерской, был единственным звуком, нарушавшим покой этого дома. Гул часов остался внизу, и каждый из нас хранил молчание, я – от волнения, она – в предвкушении. Оказавшись, наконец, у входа в мастерскую, мы сделали последнюю остановку. Шаги стихли, настала полная тишина. Проглотив накопившуюся слюну, я осторожно, будто боясь обжечься, повернул ручку.
Сухой скрип медленно открывающейся двери залил собой комнату на мансардном этаже. Перед глазами предстали голые стены, выкрашенные неровными слоями белил, кусочек неба, виднеющегося через пыльное окно, и толстая паутина простыней, покрывающая непроницаемым слоем ткани всю имеющуюся мебель и множество стоящих вдоль стен и составленных стопками картин, чьи квадратные и прямоугольные формы угадывались сквозь изгибы белого сатина. Шагая по лежащим на полу эскизам, как по опавшим осенним листьям, мы аккуратно приблизились к мольберту, огороженному ширмой.
– Я покажу Вам одну неоконченную работу. Если всё будет в порядке – сможем посмотреть на что-нибудь из завершённого.
– В каком смысле «в порядке»?
Я не знал, как объяснить, и стоит ли тратить сейчас на это время. Осознав, что внутри меня самого бурлит волнующее нетерпение увидеть реакцию Белинды, я сделал над собой последнее усилие и сорвал покров с холста. Уродливая красота, очаровательно пульсирующая нежными красками порока, едва только зарождающаяся во всём своём мерзком великолепии, явилась перед глазами моей спутницы. Затаив дыхание, не издавая ни звука, я ждал того, что случится дальше. Так долго, что мои лёгкие начало сводить спазмом, вынуждая всё же сделать глоток застоявшегося воздуха, прервав эту немую паузу. Не дождавшись ответа и шагнув навстречу картине, я заглянул в лицо Белинды. Её широко распахнутые глаза не моргали так долго, что капельки слёз начали скапливаться в их уголках. Яд зелёной радужки почти полностью уступил холодной тьме зрачков, словно бы я скрестил взгляды с дикой кошкой в безлунную ночь, а не с человеком. По щекам её разлился сладостный румянец, а из полуоткрытых губ вырывалось глубокое, прерывистое дыхание.
– Прекрасно…
Её скользящий шёпот едва достигал моего слуха.
– Что Вы сказали?
– Отвратительно прекрасно…
Утратив дар речи, я недвижимо смотрел на то, как она вращала головой, искала лихорадочным взглядом силуэты всех остальных картин. Бессловесно я наблюдал, как она, пошатываясь, брела к ним, смело срывая их плотную вуаль, обнажая их ужасающую прелесть перед лицом белого света. Стояла, очарованная, плакала и смеялась, бегая от одного холста к другому, кружила по комнате в неистовом танце, точно язычница, полная безмерного счастья, невероятной красоты и несравненной свободы.
– Любил ли ты когда-то, Адам? Лишь только так ты мог бы осознать, какие чувства распирают моё сердце в этот миг.
Та лёгкость и искренность, с какими эти слова были брошены в воздух, ввели меня в полнейший ступор.
– Не стоит так опрометчиво говорить подобных глупостей. К тому же, разве уместна такая скорая фамильярность?
Белинда остановилась, вонзила в меня свой взгляд и медленно подошла, почти вплотную, так близко, что я ощутил на себе её горячее дыхание.
– Такое ощущение, будто сейчас я узнала тебя намного ближе, чем мог бы любой другой человек, не выносящий присутствия этих полотен. Словно я заглянула в твою обнаженную душу, увидела каждый дюйм твоей трепещущей голой кожи. Теперь нет нужды для напускной вежливости, тайн и недомолвок – я познала тебя и с радостью отплачу тем же. Со временем.
С недоумением я смотрел в её смеющиеся глаза, но она лишь загадочно улыбалась, вновь возвращаясь к моим картинам. Пускай я мало понимал её слова, но всё же смутно ощущал, как изнутри меня переполняли плескавшееся волнение и клокочущее счастье – наконец я нашёл человека, который смог понять моё видение и встретил его с радостью в сердце, а не тошнотой в желудке.
– Не уверена, что я смогу сегодня позировать для портрета.
– О чем ты? Разве не для этого мы сегодня встретились?
– Да. Но моё сердце сейчас так колотится, что удары его заглушают все мысли. Мне не устоять на одном месте, дрожь в теле слишком сильна и никак не проходит. Смотри!
По её длинным пальцам будто бы пробегал озноб, как при болезни. То же касалось тонких запястий и рук целиком, протянутых в мою сторону, словно в мольбе. Нервно смеясь, она наблюдала за тем, как собственное тело разыгрывало с ней эту предательскую шутку. Мы провели этот день в мастерской, за обсуждением заключённых там картин, решив в итоге перенести сюда весь рабочий процесс. Однако мне так и не удалось коснулся кисти, и ни один пигмент не смог нарушить тогда чистоты холста.
VII
– Я не ослышался? В полный рост?
Сегодняшняя встреча обещала быть более плодотворной, чем та, что состоялась позавчера. Дождь мягко постукивал в окна гостиной, пока мы выбирали подходящий размер холста и обсуждали детали будущего портрета, прежде чем подняться наверх и приступить к работе.
– Всё верно, таково моё желание. Оно меня не покидает с того самого дня, когда я увидела изображение мадам Готро в одном из парижских салонов, примерно десять лет назад. Тогда я была ещё совсем юной девочкой, простой и нескладной, но жутко впечатлительной. Теперь же я расцвела, обзавелась средствами и, что самое важное, нашла, наконец, идеального человека для подобного дела.
– Не помню, чтобы в прошлый раз причина объяснялась тем же.
От этих слов, окрашенных сомнением, она легко отмахнулась одним рассеянным жестом.
– На тот момент у меня было недостаточно уверенности в том, подходящая ли передо мной кандидатура. Я уже представляла, что ты за человек, но понятия не имела, какой ты художник. Сейчас мне всё ясно, и больше нет необходимости в полуправде.
– Что же, рад это слышать.
Потребовалось чуть более дюжины быстрых набросков, на которых Белинда позировала в различных вариантах, прежде чем один из них был признан ею «идеальным». Закончив со всеми приготовлениями, мы отправились в мастерскую, вернувшую свой первозданный вид и избавленную ото всей «паутины». Не было более нужны скрывать её содержимое, и в новообретённой свободе всё помещение будто бы расцвело и зашевелилось, подобно гниющему саду. Переступив порог, я тут же ощутил прилив давно потерянного вдохновения.
– Что насчёт одежды? Я принесла с собой несколько разных комплектов, но оставила сумку внизу.
– Пока забудь об этом, просто носи то, в чём будет удобно позировать. Сначала я хочу изобразить лицо – одежду и детали фона оставим на потом. Гораздо важнее определиться с причёской.
– Хочу оставить эту.
На затылке её длинные волосы цвета беззвёздного ночного неба были небрежно собраны в объёмный пучок, являя взгляду тонкую бледную шею. Лицо, обрамлённое струйками свободных прядей, было достаточно открыто, но кусочек неровной чёлки тенью падал на правый глаз, частично его скрывая.
– Разве не что-то похожее было у тебя в тот вечер, когда мы впервые встретились? Только немного короче.
– Как мило, что ты заметил. Тебе нравится?
– Думаю, да. Кто-то говорит, что для портрета лицо должно быть полностью открыто, в особенности это касается глаз, но тебе очень идёт, так что оставим как есть.
– Спасибо. Ну что, начнём?
Неловкий кивок сыграл роль условного знака, и каждый из нас занял собственное место. Казалось, мы ощущали волнение друг друга. Первые полупрозрачные штрихи в тишине легли на холст, знаменуя собой зачатие нового произведения, родиться которому предстояло ещё очень не скоро. Мир за пределами мастерской перестал существовать, и слух в тот же миг покинул меня. За окном исчез ветер и пение птиц, шум дождя больше не заглушал шаги прохожих – ведь их тоже не стало. Осталась только моя рука, осталась зернистая поверхность холста. Остались лицо и тело Белинды, чей образ отчаянно желал быть запечатлённым на этом полотне. Остался свет, что рисует её в пространстве передо мной. То был момент, оправдывающий всё, что было до него, и всё, что будет после – момент творения. Тогда я понял, что вместе с ней мы дадим начало чему-то… Чему-то. Это осознание обрушилось на меня так внезапно и с такой силой, будто бы я очутился на дне океанской бездны, где вокруг меня всем своим чудовищным весом сомкнулась невообразимая толща воды. Сюда не проникали солнечные лучи – этому месту были знакомы лишь абсолютный холод и бесконечное одиночество. Тошнота скрутила мои внутренности. Что бы ни находилось в моей руке – оно выскользнуло из ослабевшей хватки и упало вниз. Я уловил стопой вибрацию от соприкосновения предмета с полом, но сам звук остался где-то там же внизу, не коснувшись моего уха. Единственное, что я слышал в тот момент – как чей-то голос издалека пробивался ко мне сквозь глухие воды, с каждым новым словом становясь всё громче, пока, наконец, не выдернул меня на поверхность, где я уже снова мог отчетливо различать все звуки.
– Адам! Ты меня слышишь? Очнись!
Мой взгляд упирался во взволнованное лицо Белинды, на щеках я ощущал её мягкие ладони.
– В чём дело? Что ты делаешь?
Звук собственного голоса показался мне каким-то чужим и далёким, а постепенно утихающий тонкий звон в перепонках частично заглушал его вибрацию.
– Это я должна спрашивать. Было похоже на то, что у тебя случился обморок, только тело твоё не упало, а замерло на месте. Как будто ты потерял сознание… Оставаясь в сознании.
– Со мной всё в порядке, я уже пришёл в себя. Возвращайся на место, нужно продолжить работу.
– Точно? Может, передохнём?
Её глаза были так близко, что мне казалось, я увидел в них своё отражение.
– Нет, мы только начали, я хочу рисовать, пока есть вдохновение.
– Похоже, сильное у тебя вдохновение, раз оно даже смогло выбить душу из твоего собственного тела.
Робким движением, будто боясь поранить, я отнял её длинные пальцы от своего лица, наблюдая за тем, как она медленно отступает назад, шаг за шагом, до последнего момента не выпуская своих рук из моих. Вернувшись на прежнее место, модель изящно повторила условную позу и замерла, будто лишившись дыхания. Казалось, для неё это было таким естественным, что не требовало никаких усилий. Лишь её губы едва уловимо пришли в движение.
– Знаешь, говорят, при написании портрета, человеку, с которого он пишется, и художнику просто необходимо общение. Взаимное понимание раскрепощает модель и углубляет её образ в глазах мастера, что делает совершеннее и само изображение.
– О чём ты хотела бы поговорить?
– Для начала, расскажи мне что-нибудь о себе – я хочу, чтобы разговаривал именно ты. Так мы будем уверены, что рассудок тебя не покинет. А если подобное снова случится, то я смогу это быстро заметить.
– Договорились. Что ты хочешь узнать обо мне?
Поддавшись инстинкту, Белинда в задумчивости склонила голову, её левая кисть подалась навстречу, ища прикосновения к подбородку кончиками пальцев. Опомнившись, женщина спешно вернула контроль над телом и заняла невольно нарушенную позу.
– Хм… Ты живёшь здесь один? Это твой дом?
– В основном один, да. Но дом не мой, его купил отец, который теперь здесь редко бывает. В отличие от меня, он знает, как зарабатывать деньги, чему и посвящает всё своё время. Можешь не спрашивать, чем он занимается – я слишком глуп, чтобы понять, а уж тем более, унаследовать его дело. Но, несмотря на всё это, мы с ним в хороших отношениях. Он добрый человек и всецело поддерживает моё увлечение живописью, поскольку оно, что называется, у меня в крови – я впитал его вместе с молоком от матери. Но, пожалуй, именно это и не даёт ему забыть о тех чувствах, которые он к ней до сих пор испытывает. Наверняка отсюда же и все его попытки забыться в работе и уехать подальше от этого места.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.