Рось квадратная, изначальная

Едва он с задней площадки ступил на ближайшую боковину, как тугой встречный ветер накинулся на него, как оголодавший зверь, едва не срывая волосы с головы. Привёл, называется, себя в порядок, усмехнулся про себя Благуша, цепляясь за перила, от которых ветер норовил его оторвать. Чтобы добраться до людских вагонов, нужно было миновать ни много ни мало аж шесть длиннющих грузовозов, и все вот под таким напором. Неудивительно, что ни одного сторожа не видно – кому ж охота так «проветриваться»? Но деваться было некуда, и Благуша медленно побрёл вперёд, перебирая руками по перильцам.

Когда он наконец добрался до цели, то успел основательно продрогнуть, несмотря на то что был одет в тёплый армяк. Как и у последнего грузовоза, у людского вагона сзади тоже имелась широкая металлическая площадка, а вот боковины отсутствовали за ненадобностью, позволяя вагону максимально раздаться вширь. Стуча зубами от холода, Благуша доковылял до торцовой дверцы и дёрнул за ручку. Дверца не поддалась. Нужно было как-то привлечь внимание, ежели он не хотел тут околеть, поэтому Благуша повернулся спиной и несколько раз лягнул дверцу каблуком сапога. Грохот вышел знатный, глухой бы услышал, так что долго ждать не пришлось – дверца лязгнула, открываясь, и перед Благушей предстал низкорослый манг в зеленом служебном армяке – вагонный смотритель.

– Безбилетник, песок в колёса! – радостно, во весь голос объявил смотритель, словно приглашая всех седунов вагона присоединиться к его нежданному веселью. – Ну, входи, бедолага!

– Сам ты безбилетник, оторви и выбрось! – хмуро парировал Благуша и полез в кошель за бабками – Опоздал я на Махину, только что на конягах догнал, и то насилу.

– А, так ещё и коняги с тобой! А где ж ты их спрятал, песок в колёса, грузовозы ведь уже все закрыты?

Вот дудак, удивлённо подумал про себя Благуша. Как только таких дудаков в смотрителях держат? И нехотя прояснил, на его взгляд, очевидное:

– Коняги на этом… Вот! На Тополином полустанке остались. Сколько с меня?

– Матрёшка, песок в колёса, как обычно!

– Ты мне камила тут не гони, оторви и выбрось, я на две остановки позже сел, значит, и платить должен меньше!

– А как докажешь?

– Как докажу? – Благуша рассердился. – А не хочешь ли выйти и постоять здесь со мной парочку переездов? Посмотрю я, оторви и выбрось, на сколько тебя хватит на таком-то ветру!

Народ, находившийся в ближних ко входу каморах, с интересом прислушивался к разговору Благуши со смотрителем, причём особо любопытные повысовывали головы из-за поперечных перегородок в общий коридор. Подобное назойливое внимание слава смущало, но поделать с этим он ничего не мог, приходилось делать вид, что ему все до Зерцала.

Смотритель с сомнением осмотрел Благушу с головы до ног, оценил его растрёпанный вид, почесал в затылке и смилостивился.

– Ладно, четыре десятка хватит.

– Другое дело, – проворчал Благуша, отсчитывая бабки. – И так на конягах сколько потерял, да ещё чуть не загнал бедняг…

– А куда ж тебя так несёт, песок в колёса? Не мог следующего рейса подождать?

– Проторчав четверо суток на Станции, оторви и выбрось? Благодарю покорно! Ладно, покажи мне свободное место, присесть охота. Намаялся в дороге.

– Да выбирай любое, мест хватает. – Получив свои бабки и вручив Благуше квадратный листок жёлтого цвета, свидетельствующий об оплате проезда, смотритель махнул рукой куда-то вдоль вагона, да сам и потопал в указанном направлении – в служебную камору, не иначе.

Предоставленный самому себе, Благуша пожал плечами и неторопливо двинулся за смотрителем по коридору, делившему вагон надвое ровно посерёдке. Справа и слева потянулись четырехместные каморы – нижние места везде были заняты, а верхние, что были свободны, Благушу пока не прельщали, и он шагал дальше. По молодости лет ему ещё не приходилось путешествовать на Махине, но один знакомый торгаш как-то рассказывал, что падать спросонья с верхнего места бывает весьма чувствительно и хорошо ещё, ежели отделаешься только ушибом, а то некоторые даже руки и ноги ломали. Вот ежели пустых нижних совсем не окажется, тогда и верхнее сгодится, рассудительно решил Благуша.

После остервенелого воя ветра снаружи в вагоне было тихо, тепло и уютно, здесь шла своя неторопливая жизнь. Где азартно перекидывались в картинки, где трапезничали, завалив столик под окошком разной снедью (в животе сразу засосало от аппетитных запахов), а в одной каморе, занятой семьёй – мужик, баба и двое ребятишек, – папаша занимался образованием своих малолеток, втолковывая им азы денежной системы Универсума:

– Так вот, олухи, бабка – самая мелкая серебряная монета, мельче её уж ничего нет! Шесть бабок образуют дедку, дедка бывает как сборная, так и одной монетой, вот, а после идёт матрёшка – в ней целых девять дедок, или аж пятьдесят четыре бабки. Матрёшка тоже бывает или сборной, или в виде целой монеты, но уже золотой…

«Шесть матрёшек равны одному бочонку, девять бочонков складываются в домину, а выше домины уже ничего не бывает», – невольно закончил про себя наш торгаш, проходя мимо. Но в основном седуны дрыхли без задних ног. Неудивительно – путь был долгим, а выбор способов убить время был невелик, вот народ и старался выспаться, отдохнуть от обычной домашней суеты, раз выпала такая оказия.

Благуше повезло почти в самом конце вагона, когда смотритель уже пропал из коридора, слиняв в свою камору, и слав начал прикидывать, стоит ли осматривать следующий вагон или следует сразу забраться на ближайшую свободную верхнюю полку и задать отчаянного храпака до самого храмовника. Радостное возбуждение, испытанное на площадке грузовоза, давно уже улетучилось вместе с ветром, и усталость с каждым шагом давала себя знать все сильнее и сильнее, так что торгаш еле брёл с трудом переставляя отяжелевшие ноги.

Тут местечко и подвернулось.

Очередная левая камора оказалась занята мангами из мастеровых, похоже упившимися вусмерть с самого начала поездки и теперь мирно похрапывавшими на разные лады на всех четырех полках. На столике промеж ними сиротливо возвышалась пустая трехлитровая бутыль в окружении четырех чарок, словно дородная матрона с цеплявшимися за юбку сопливыми дитятками, а вокруг громоздились внушающими уважение холмиками рыбьи кости и чешуя – все, что осталось от закуси. А вот камора справа была занята только одним седуном – на длинном широком лежаке пристроился, глазея в окно на разнотравную степь, подросток лет десяти – двенадцати в сером плащике, повернув к проходу стриженый русый затылок. И как только таких малых отпускают путешествовать одних, подумал Благуша и вежливо поинтересовался:

– Не помешаю?

Тут он понял, что обознался. Обернувшийся на его слова подросток оказался миловидной девицей-славкой со странной короткой причёской, тех примерно девичьих лет, о которых говорят – на выданье. Прямо скажем, приятная неожиданность! Зеленые любопытные глаза уставились на торгаша, изящная головка кивнула:

– Так свободно же!

Голосок у неё оказался певучий, приятный, люди с такими голосами сразу располагали Благушу к себе, особенно молодки. Познакомься он с этакой симпатягой где-нибудь на кону, где торгаш находился в своей родной стихии, он бы повёл себя легко и свободно, а тут, в незнакомой обстановке, даже слегка оробел. Впрочем, заметив, видать, его смущение, девица снова отвернулась к окну, давая ему время освоиться. Благодарно кивнув, чего, конечно, хорошенькая незнакомка затылком увидеть не могла, Благуша снял котомку с плеча, поставил её на лежак, плюхнулся рядом и облегчённо привалился спиной к камерной перегородке. Какое же это блаженство – дать наконец отдых телу! Затем, набравшись храбрости, представился:

– Я – Благуша! А тебя как звать, милая девица?

– Минута! – живо повернувшись, словно этого и ждала, улыбнулась в ответ девица. Весело так улыбнулась, приветливо, от чего Благуша невольно тоже расплылся в ответной улыбке. И вдруг с ноткой восхищения в голосе спросила: – А правда, что ты Махину на конягах догонял? От самой Станции?!

Надо же, оказывается, разговор со смотрителем был слышен аж в конце вагона! Или у неё очень острый слух! Почувствовав себя польщённым, Благуша неожиданно для себя подмигнул ей и в приливе вдохновения выдал:

– Правда! Три дня скакал и три ночи, все подковы сбил и штанцы протёр, веришь не веришь, менять пришлось, оторви и выбрось, штанцы-то, перед тем как в вагон войти, а то люди бы засмеяли!

Минута мило прыснула в ладошку, прозвенев смехом, словно хрустальным колокольчиком.

– Кстати, не разделишь ли со мной трапезу? – продолжал ковать, пока горячо, Благуша. – Одному как-то неловко, а вдвоём будет веселее.

– С удовольствием! – охотно согласилась Минута. – Я как раз сама собиралась.

Они в четыре руки споро разложили на столе снедь из своих котомок, затем Минута сбегала к смотрителю и принесла казённые семигранные бокалы со свежезаваренным чаем.

За трапезой и разговорились. У Минуты обнаружилось одно важное качество – она умела слушать, причём слушать очень внимательно, задавая по ходу разговора уточняющие вопросы, показывающие, что проблемы Благуши ей действительно интересны и слушает она не из одной только вежливости, как это часто бывает с незнакомыми людьми, не знающими, как отвязаться от непрошеного говоруна. И как это случается с теми же незнакомыми людьми, Благуша, не таясь, выложил ей про себя абсолютно все. И причину путешествия, и как его кинул друган, и про Милку, которую любит всем сердцем, и про жизнь свою торгашескую, беспокойную, но прибыльную, и как планирует вернуться к Невестину дню вовремя, несмотря на происки Выжиги. В общем, выложил все, что тревожило, что вертелось у него сейчас в голове и не давало покоя, даже до детства добрался, но вовремя спохватился. Несолидно как-то.

Благуша по невыездной своей наивности ещё не был знаком с дорожным синдромом, да и слова такого не знал, – когда рассказываешь понравившемуся тебе попутчику даже то, что не всегда и любимому человеку доверишь. Жизнь на какое-то мгновение соединяет вас, никогда ранее не знавших друг друга, и вряд ли когда вы увидитесь после, расставшись навсегда. Так чего ж не пожалиться о своих бедах – чужому да незаинтересованному человеку, авось что разумное и посоветует. Время от времени он ловил себя на том, что открыто любуется девицей, её тонкой изящной фигуркой, свежим улыбчивым личиком, и сурово одёргивал себя, напоминая, что любит Милку, и никого кроме неё, а поэтому нечего давать волю разным скабрёзным мыслям.

О себе Минута лишь вскользь сообщила, что поездка у неё казённая, что служит в столичном Храме Света Простор-домена, куда и нужно было попасть Благуше, да просветила, что попасть туда не так-то просто, как слав рассчитывает, что бабки в данном случае – не самое главное. Впрочем, стоит пользование Порталом тоже недёшево. И ободрила приунывшего было Благушу обещанием посодействовать, есть у неё кое-какие связи в Храме Света, а для хорошего человека (а только хороший человек может так за невесту свою бороться, так её любить) ничего не жалко.

Благуша, конечно, заметил, что Минута старается о себе говорить мало, но приставать с расспросами не стал. Времени было навалом, вот познакомятся чуть ближе, сама расскажет. Тем более к тому моменту, когда все было съедено и выпито, Благуша, и так уже основательно набеседовавшись, от усталости начал клевать носом. Сказывалась не только скачка, но и коварство настойки сонника – известно, что время она отнимает, а отдыха не даёт. В который раз мелькнула было слабая мысль про глоточек бодрячка, и в который раз Благуша благоразумно отмёл её прочь. Смысла не было – ехать долго, другие седуны, кроме собеседницы, его сейчас не интересовали, а в окнах тянулась все та же унылая степь. Ничего интересного. Так почему бы и не вздремнуть часиков этак десять?

– Прости ради Смотрящего, оторви и выбрось, – смущённо извинился Благуша перед соседкой. – И рад бы ещё поговорить, очень ты собеседница приятная, но устал, спасу нет. Прилягу я, пожалуй.

– Да что ты, ложись, конечно! – Минута озабоченно всплеснула руками. – Это ты меня извини, заболтала тебя после такой тяжёлой дороги!

– Нет-нет, я сам виноват, – заплетающимся языком попытался возразить Благуша, не заметив, как оказался боком на лежаке. – Распустил язык… как…

Благуша не договорил.

Уснул, как в яму провалился, – и снилось ему всякое.

И про Милку, сладко улыбающуюся ему из окна дома родительского. И про кон, на котором он заключал невероятно выгодные сделки с еграми из горных доменов на оптовые поставки дорогих обсидиановых пляжек с сонником и бодрячком. И про верных коняг, по-прежнему, оказывается, скачущих вслед за Махиной – жалобное ржание измученных животин прямо-таки сердце разрывало. Под конец приснился Выжига, непонятно как оказавшийся в вагоне Благуши. Со зловещим выражением на лице злоклятый друган бродил на цыпочках от каморы к каморе и разливал спящим людям в питьевую посуду, всем подряд, сонник. Добравшись до Благуши, Выжига присел в каморе напротив, достал из-за спины, словно фокусник, расписную балабойку и как-то беззвучно заиграл, насмешливо скалясь во всю харю и распевая явно что-то обидное, отчего Благуше страстно захотелось врезать тому по наглой усатой морде. Но едва он собрался это сделать, как Выжига сгинул, и сон потянулся уже без сновидений, глубокий и спокойный.

Спит Благуша.

Ровно, уютно шелестят под колёсами гладкие рельсы – без единого стыка на все две тысячи вех пути от Станции до Центра, уложенные ещё Неведомыми Предками при Сотворении Мира, летит по бокам многовагонного состава равнодушная к людским заботам и чаяниям степь, тускнеет Небесное Зерцало, постепенно склоняя день к вечеру.

Измученный перипетиями дороги парень спит, сладко посапывая во сне и не ведая, что ему уготовило коварное будущее…