Собственность мажора
- -
- 100%
- +
Держась за локоть своего деда, она слушает их с мамой разговор, но, кажется, отделяется от своего тела, когда рядом с ними вырастает семейный подряд Дубцовых.
Наш декан беседует с Максимом Борисовичем, полностью игнорируя женщин, и все это время взгляд подруги мечется между полом и глазами Кирилла.
Он смотрит на неё через плечо своей матери, положа в карманы руки и слегка расставив ноги.
Началось…
Они как два чертовых магнита. Из этого ничего хорошего не выйдет…
– Все хорошо, – слышу голос администратора. – Пожалуйста, раздевайтесь в гардеробе, и я провожу вас за столик…
– Спасибо… – бормочу я.
Оказавшись рядом с мамой, тихо говорю:
– Добрый вечер.
Цепкие голубые глаза заглядывают в мое лицо, и от этого взгляда хочется спрятаться.
– Добрый, – прохладно улыбается Ирина Дубцова. – Что ж, хорошего вечера, – снова обращается она к Анькиному деду.
– Благодарю, – отзывается он, промокая лоб белым квадратиком носового платка.
Я не уверена, жива ли моя подруга.
Выглядит она так, будто у неё перегорела пара микросхем. Но я очень хорошо ее понимаю. Я понимаю, что в компании нашего декана можно выдержать не так много времени, иначе есть угроза схлопотать заниженную самооценку.
Скосив глаза, подруга смотрит на гардероб, у которого Дубцов помогает своей матери надеть черное классическое пальто…
– Нас накормят? – отвлекает меня мама, чем разряжает обстановку.
– Да… – выдыхаю я. – Раздеваемся.
Спустя пять минут мы усаживаемся за овальный деревянный стол, выкрашенный в белый цвет. И впервые за этот день я не думаю ни о чем.
Наконец-то.
Глядя в меню со всякими морскими гадами, я не думаю ни о чем!
Ни о перспективном футболисте, который смотрел на меня, как на букашку.
Ни о пятиклашке-Баркове, который два года ходил в одном и том же свитере, ни о нем же, ввязывающимся в драки, потому что его троллят, ни о Баркове-студенте, которого… выперли из университетской команды программистов, несмотря на связи его отца и корону на его голове. И тем более я не хочу думать о Баркове, который на досуге в одиночестве посещает киносеансы в старомодных кинотеатрах, где до него я не встречала ни одного знакомого лица.
Он ходит туда, чтобы побыть одному…
Я не видела его со вчерашнего вечера.
– Ну, девицы? – весело восклицает Максим Борисович, указывая рукой на меню. – Кто мне это переведет?
– Ты чего, дедуль? – отстраненно бормочет Анька. – Читать разучился?
– Анюта, – цокает мама. – Я тоже немного торможу. Так сейчас говорят?
– Мам, не прикидывайся старой, – пеняю я, пряча улыбку. – Сейчас говорят «туплю».
– В мое время это называлось «сужать горизонты», – просвещает наш кавалер.
– А в мое – быть «заторможенным», – присоединяется к нему мама, и мы с Анькой начинаем театрально закатывать глаза.
– А как в твое время называли занудство? – хихикает подруга, снова становясь самой собой.
Все же, соприкосновение с Дубцовым накладывает сильные отпечатки на ее психику. У неё сужаются горизонты и она становится заторможенной…
Теряю эту мысль, когда вслед за администратором в зал ресторана заходит… Игорь Николаевич Барков.
В компании очень гламурной женщины, с виду его ровесницы. В дорогущем дизайнерском платье, с дизайнерскими браслетами на запястьях и в сапогах на десятисантиметровых шпильках…
На нем костюм и галстук. Я не видела его сегодня, потому что он уехал очень рано.
Выдвинув для неё стул, ждёт, пока женщина усядется.
На его губах играет легкая улыбка, как и на губах его спутницы. Она расслабленная и какая-то томная. Она – не его родственница, это просто очевидно!
Боже…
Мое сердце останавливается, а потом делает полный оборот вокруг своей оси, а когда в панике смотрю на маму, оно холодеет, как и все мое нутро.
– Мам, – бормочу взволнованно, наблюдая за тем, как расширяются ее голубые глаза.
За нашим столом наступает гробовая тишина, а ещё через мгновение или целую вечность глаза моей любимой мамы увлажняются, и губы начинают подрагивать.
– Мамочка… – зову я в отчаянии, потому что она продолжает смотреть.
Упрямо. Не моргая. Смотреть на то, как ее муж смеётся, прекрасно проводя чертов воскресный вечер в компании какой-то расфуфыренной бабы, в то время как мама проводит вечера за книгой или за вечным ожиданием, когда он, наконец-то, вернётся домой!
А когда по ее побледневшей щеке скатывается слеза, я вскакиваю, с громким скрипом проехавшись стулом по полу.
Улыбка на мужественном лице бизнесмена Баркова немного блекнет, когда он видит меня, и в следующую секунд его глаза, метнувшись в сторону, падают на маму.
Вся его проклятая веселость вмиг улетучивается! Взгляд становится напряженным и пристальным. Впивается в неё, будто клещами!
– Извините, – хрипло произносит мама, медленно поднимаясь из-за стола, а потом так же медленно она уходит, опустив лицо и прикрывая рукой свой живот.
Мгновение смотрю ей вслед, испытывая болезненное давление в груди и, опомнившись, бросаюсь за ней. Замерев на выходе, вижу ее у гардероба, и лезу в сумку, ища свой собственный номерок.
– Оля…
Вздрагиваю, отскакивая в сторону, будто ужаленная.
Игнорируя меня, Игорь Барков широким шагом оказывается рядом с мамой.
Хватая свою шубу из рук гардеробщика, она одевается, продолжая прятать лицо в волосах, а ее руки слегка подрагивают.
– Давай, помогу… – мрачно говорит этот невообразимый козел, пытаясь придержать для неё шубу, но когда она вскидывает голову, мое сердце падает в пятки.
Потому что ее лицо залито слезами!
– Мое пальто, быстро, – велит Барков, пихая свой номерок пареньку, и его голос хрипит, а руки ложатся на ее плечи.
И в этот момент с ней что-то происходит.
И это пугает меня, потому что я никогда в жизни ее такой не видела!
Пихнув его в грудь так, что этот стотонный кретин пошатнулся, она выкрикивает:
– Нне тррогай меня!
– Оля, тихо… – поднимает он руки, «сдаваясь». – Успокойся…
– Нне тррогай меня! – снова кричит она, повторяя свои действия.
Пихает его в грудь со всей дури, и смотрит в его лицо с остервенелой злостью.
– Ббольше никогда мменя нне трогай!
Мое сердце так колотится, что на лбу проступает пот.
Ей нельзя так волноваться! Нельзя!
– Я не трогаю… давай выйдем и поговорим…
– Ппошел тты!
– Успокойся…
– Ппошел ты!
– Ладно, как скажешь… – делает он шаг назад, но это выглядит так, будто он дал ей один квадратный метр личного пространства.
Ее это тоже не устраивает, поэтому, толкнув его с дороги, она распахивает дверь и вылетает в снежный холодный вечер, на ходу запахивая шубу.
Смотрю на дверь потрясенная и, опомнившись, бросаюсь к гардеробу.
Быстро просунув руки в рукава пальто, Барков срывается с места и выскакивает за дверь. Подлетев к стойке, вручаю свой номерок и вырываю свою шубу из рук бедного парня.
На ходу одеваясь, вылетаю на улицу, получая ледяной удар по своим горящим щекам.
От волнения и злости потряхивает, особенно когда вижу, как в пяти шагах от двери этот громила пытается удержать маму на месте, сдавив ручищами ее плечи.
И даже отсюда мне ясно, что лучше ему отпустить ее к чертям собачьим!
Она выворачивается и кричит:
– Отпусти!
– Это моя старая знакомая…
– Да плевать мне! Уббери сввои лапы!
– Поехали домой.
– Пошёл ты! Каттись куда хочешь!
Это так громко и дико, что у меня приоткрывается рот. На них оборачиваются прохожие, я бы тоже обернулась!
– Оля…
– Не говори со мной!
Сорвавшись с места, шагаю на Баркова-старшего и впиваюсь пальцами в его рукав.
– Отпустите… – требую, пытаясь сбросить с маминого плеча его руку.
Он вцепился в ее шубу, как питбуль!
И даже в четыре руки справиться с ним мы бы не смогли, если бы до него наконец-то не дошло, как все это выглядит.
Сжав зубы и окинув горящими глазами стоянку у ресторана, он хрипло говорит:
– Подгоню машину…
В ответ мама вырывает из его ладони своё запястье и, развернувшись, уходит по улице. Растрепанная, заплаканная и… беременная его ребенком.
Если бы могла, я бы двинула ему в челюсть.
– Мы сами доберемся, – говорю ему сипло. – Отдыхайте, Игорь Николаевич.
Медленно переведя на меня глаза, он смотрит так, будто только что заметил мое присутствие. Я не удивлюсь, если он даже имени моего не помнит! Теперь уже я не удивлюсь ничему.
Развернувшись, бегу за мамой и беру ее руку в свою, как только догоняю. Ее рука ледяная. Мама смотрит перед собой и по ее щекам текут слёзы.
Я не хочу, чтобы она плакала. Тем более из-за мужика, который… ее недостоин!
– Вызови нам такси, ссолнышко… – пытается она дышать, но то и дело захлебывается.
– Мамочка, дыши… – тонко прошу я. – Куда… куда поедем?
– К… – выдавливает она. – К… к Ббарковым. Ссобберем ввещи… и… кота…
О… мамочки…
– Ладно я… сейчас… – лезу в карман, но все же выпаливаю. – Мам, ты уверена?
В таком состоянии, как у неё, можно наделать всяких опрометчивых поступков…
– Да! – отрезает, и я не припомню столько злости и решимости в ее голосе, пожалуй, никогда.
Что он с ней сделал?!
Запрокинув лицо и закрыв глаза, она позволяет снежинка оседать на свои мокрые щёки. Роюсь в телефоне, пытаясь решить, куда вызвать такси.
Усадив ее на скамейку троллейбусной остановки за углом, тычу по кнопкам.
Тихие всхлипы на заднем сидении такси просто разрывают мне сердце!
Город такой красивый и нарядный. Через неделю Новый год, который мы, как и всю жизнь до этого, встретим втроем. Теперь втроем.
Я, мама и дед.
Когда такси высаживает нас у знакомого зеленого забора я вижу, что ворота открыты настежь, а во дворе стоит чёрный джип хозяина.
Сам он расхаживает перед лестницей на второй этаж, глядя на нас исподлобья с мрачным, просто мрачнейшим напряжением!
– Оль… – проводит он рукой по лицу и волосам, но она проносится мимо него, даже не взглянув и не потрудившись разуться.
Делаю то же самое.
Взбегаю по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Следом за ней вхожу в хозяйскую спальню, в центре которой огромная кровать, куда я плюхаю мамин чемодан, достав его с верхней полки в гардеробной.
Мы приехали в этот дом полгода назад с двумя чемоданами. Большая часть наших вещей так и осталась на квартире, потому что первые месяцы беременности у мамы были не самыми простыми и нам было просто не до этого!
Но сейчас, сгребая из шкафа свою одежду, я понимаю, что половину придется бросить…
– Мяв…
– Сейчас… – давлю я на крышку, дергая за молнию. – По-до-жди…
Выдохнув и стряхнув со лба волосы, обнимаю ладонью щуплые рёбра Черного и засовываю его в свой карман, после чего вылетаю из комнаты и врезаюсь носом в источающую древесно-пряный аромат грудь.
– Че тут происходит? – хрипловато спрашивает сынок дьявола, преградив мне проход своим голым и немного мокрым торсом.
Пялюсь на идеальные рельефы его грудИ и кубики пресса, выплевывая:
– А тебе не пофиг?
Его скуластое лицо гладко выбрито. С зачесанных назад волос капает вода, косые мышцы на животе плавно убегают за резинку спортивных штанов. И он босой.
– Нет, раз я спрашиваю, – чеканит Никита Игоревич.
Подняв на него злые глаза, цежу:
– А я не хочу с тобой говорить.
Его глаза бегают по моему задранному лицу, смотрят на чемодан, ручку которого я сжимаю до скрипа.
– Куда вы? – игнорирует мои слова, посмотрев на распахнутую дверь хозяйской спальни, в которой орудует мама.
Там что-то падает на пол и бьется.
– В Караганду, – отрезаю я.
– А конкретнее? – хмурится он, отклоняясь назад и глядя на лестницу.
– Ник, – рычу. – Бери свои сто пятьдесят килограмм и… свали с дороги!
– Тебя сегодня не кормили? – спрашивает этот придурок, снова глядя на меня. – Ори громче, может я услышу.
Самое тупое заключается в том, что я в самом деле не могу выйти из чертовой комнаты. Он занял собой весь проем!
– Я тебе сейчас дам в нос. А лучше дай себе сам.
– Дашь мне в нос?
Его спокойствие выводит меня из себя.
– Дам тебе в нос!
– Ты кому-нибудь уже давала?
– Тебя ждала!
Он молчит секунду, а потом говорит:
– Сгонять за стремянкой?
– Барков! – взрываюсь, толкая его в грудь рукой.
Только он может довести меня до такого состояния, клянусь!
– Тихо-тихо… – перехватывает мою ладонь, – Пупок развяжется…
Я не знаю, чего он хотел всем этим добиться, но я вдруг всхлипываю.
Чувствую себя беспомощной. И не готовой ко всему этому! Я не знаю, как ему противостоять. Если он прессует меня, то всегда выходит победителем. Я просто не знаю, как поставить его на место. Не знаю, как себя с ним вести. Я не крутая! Я обычная… я – это просто я!
– Что я тебе сделала? – шепчу сипло, вырывая свои руки и делая шаг назад. – А? – выкрикиваю ему в лицо.
Он смотрит на меня мрачно и в кое-то веке молчит.
Тогда, когда я хочу, чтобы он говорил, он молчит!
– Ты самый тяжелый человек на свете… ты… ты меня достал… просто забудь о моем существовании, Барков! И… – мой голос срывается, и я зло утираю слезу. – И дай мне пройти!
По моим щекам бегут слёзы. Самые настоящие. Горячие, мокрые и обильные. Я не плакала лет сто. Но вот, пожалуйста.
– Доволен?.. – прячу лицо в ладони. – Не хочу больше никогда тебя видеть…
Моя слабость такая позорная. Но ничего не могу поделать.
Там за моими ладонями трещат по полу колесики маминого чемодана.
– Я возьму, – слышу приглушенный голос младшего Баркова, после того, как из моей руки забрали ручку моего собственного.
Слава Богу, у него хватает мозгов не терроризировать вопросами мою маму. Как и у его отца хватает мозгов не делать того же.
Перила лестницы мигают гирляндами. А еще в доме вкусно пахнет, потому что мама оставила ужин на тот случай, если ее муж вернется домой голодным.
Покидаем дом в гробовой тишине. И ни одна из нас не оглядывается.
А когда такси выплывает на проспект, закусив губу, смотрю на свои руки.
Не думаю, что увижу его когда-нибудь ещё. Может мельком и издалека. И это прекрасно!
Пошёл ты, Барков.
Глава 7
– Ого… – плюхает Анька на парту рядом со мной свою сумку. – Это что?!
– Эксперимент… – отвечаю, грея руки о кофейный стакан.
Окна лекционки обросли инеем. Еще бы, за окном холод собачий, и внутри тоже. Помещение постепенно заполняется народом. Ваня, мой бывший одноклассник, машет мне рукой. Да, иногда город у нас ну очень маленький.
– Ничего себе эксперимент, – бормочет Анька над моей головой.
– Ань… – вздыхаю я. – Не пялься. Я знаю, что эксперимент неудачный.
– Нет! – поспешно восклицает она. – Не то чтобы…
Подняв глаза, смотрю на нее с упреком.
Она кусает свои губы, пытаясь подобрать правильные слова, но что уж тут.
Завтра Новый год, а у меня на голове каре, выкрашенное в пепельный блонд. Мама вообще не нашла слов, чтобы описать свои эмоции. Просто тактично промолчала.
Парень, у которого я уже пару лет подравниваю кончики, еще в прошлом месяце предложил за деньги побыть его моделью в одном мастер-классе.
Деньги всем нужны. Зато я купила подарки.
– Цвет классный… – замечает подруга, заправляя за уши свои кудряшки.
Она бы узнала о моих планах, если бы появлялась на парах на этой неделе.
– Каким ветром? – интересуюсь, кутаясь в свой пуховик.
Ее глаза все еще пялятся на мою прическу. Распахнутые и немного испуганные.
Сделав глубокий вдох, философски смотрю в окно, за которым опять идёт снег.
Кто-нибудь выключит его?
– Подарок принесла, – говорит Аня, роясь в своей сумке. – Вот…
На стол рядом с моим стаканом ложится флеш-карта, перевязанная красным бантиком. Удивленно выгибаю брови.
– Это лекции по вышке, – смущается она, явно не собираясь снимать свой пуховик.
– О, – смотрю я на флешку, сухо замечая. – Дубцов бывает полезен.
Я не знаю откуда во мне столько желчи. На этой неделе я сама себе противна. Но к моему удивлению, в ответ на свое замечания я получаю тихое хихиканье.
Кому, как не сынку декана и мэра добывать для своей… девушки лекции по вышке? На самом деле статус их отношений для меня немного неясен. На прошлой неделе он встречался с другой.
Свой подарок я не захватила, так как не ждала ее сегодня.
Лицо моей некогда вменяемой подруги становится красным, заставляя предполагать, что же такого ей пришлось сделать, чтобы получить эти лекции? С учетом того, что уже неделю она посещает от силы одну пару в день.
Долго думать мне не приходится, потому что мистер Решала появляется на пороге лекционки не своего потока с закинутым на плечо пуховиком.
Пресыщенно скучающий, как обычно.
Игнорируя удивленные взгляды, уверенно движется к нам, ориентируясь на рыжую макушку подруги. Остановившись за ее спиной, обнимает руками вместе с сумкой и шепчет, прижавшись носом к ее уху:
– Бу…
Анькины веки опускаюсь.
Дубцов не двигается, продолжая дышать ее запахом, как будто кто-то нажал на паузу.
Смотрю на них, хлопая глазами и не решаясь подавать голос.
– Закончила? – спрашивает наш универский принц, целуя ее висок.
У меня в горле образуется комок.
Меня никто и никогда так не полюбит.
Я какая-то не такая. Не нежная и не изящная, чтобы обо мне заботились. Чтобы доставали мне лекции по вышке.
Может мне пора начать притворяться? Строить глазки. Улыбаться. Я даже не могу винить Дубцова, ведь Анька не притворяется.
Когда моя самооценка так упала?
Не знаю…
Опять хочется плакать.
Вчера на лестнице я столкнулась с Колесовым. Он был в компании своих футболистов и сделал вид, будто меня не существует. Не поздоровался. Просто бросил на меня равнодушный взгляд и прошел мимо. Это задело больше, чем я могла представить.
– Почти… – бормочет Анька, откидывая на плечо Дубцова голову.
Заглянув в ее лицо, он берет себе еще одну из этих пауз, будто они с Анькой, черт их побери, год не виделись. Но они уже неделю друг от друга не отлипают!
Это отвратительно.
Я даже не знаю, когда у них все это случилось.
Моей подруги больше нет. Осталась только ее влюблённая оболочка, но он и оболочку скоро присвоит.
– Хм… а че, у нас Хеллоуин? – вдруг говорит Кирилл.
Изобразив на лице прохладный интерес, смотрю на него.
С дурковатым выражением пялится на меня.
– Кир! – протестующе пищит моя бывшая подруга в его руках.
– Ты че? – продолжает глумиться он. – Банку с химикатами на себя опрокинула?
– Кирилл! – повышает голос Анька, совершенно неправдоподобно пытаясь вырваться из его рук.
– Расширь свои горизонты, Дубцов, – бросаю, вставая.
Хватит с меня.
Я никогда не прогуливала. Я ответственная и исполнительная. К черту все…
Сметаю со стола флешку и бросаю в сумку, буркая:
– С Наступающим.
Глава 8
– Мам? – кричу, стягивая с себя пуховик и убирая его в шкаф.
Выдвинув ящик комода в прихожей, обнаруживаю там ее звонящий телефон.
На экране неизвестный номер, и я раздумываю ровно секунду, прежде чем взять трубку, потому что сама она на этой неделе принимает звонки только от меня и от деда, ботинки которого, кстати говоря, аккуратно пристроены на обувной полке.
– Да? – снимаю шапку, морщась от собственного отражения.
Дело вовсе не в том, что мне не идут каре. А в том, что я выгляжу, как инопланетянка. Я не похожа на себя. Я выгляжу странно и неопределенно. Я выгляжу, как мультяшка…
– Привет, – слышу знакомый хрипловатый голос в трубке. – Давай поговорим. Когда мне подъехать, скажи?
Это застаёт меня врасплох, поэтому я торможу некоторое время.
– Оль, – вздыхает голос. – Давай не будем, как маленькие, лады?
Внутри меня нарастает самый настоящий протест.
Будь он хоть пятьдесят раз богач и триста раз меценат, если это извинения, то он явно ошибся адресом.
– Это не она, – говорю ледяным голосом. – У нее подскочили гормоны, а это угроза гипертонуса. На ее сроке такое чревато преждевременными родами.
Я не знаю, понял ли он хоть одно слово из того, что я сказала, но, по крайней мере, я смогла заставить его замолчать.
– Она на дневном стационаре, это значит…
– Я знаю, что это значит.
– Так что, как вы понимаете – ей сейчас не до вас. От слова «совсем».
Я вру, но я не знаю, кто тянет меня за язык. На самом деле, она стала похожа на какую-то заблудившуюся тень. Ещё чуть-чуть, и начнет лбом собирать стены.
– Как она добирается? – вдруг слышу я в трубке.
– Куда? – спрашиваю непонимающе.
– В стационар.
Поворачиваю голову, уловив движение в коридоре.
Дед, одетый в старый и потертый рабочий комбинезон, рассматривает меня с изумлением на бородатом лице.
Ну, началось…
– На общественном транспорте, – сообщаю я очевидное.
На чем же ещё?
Пока она жила в его доме, у нее был свой водитель. А ее муж был слишком занят, чтобы хотя бы один раз отвезти ее к врачу самолично. Водил своих подруг по ресторанам, просто весь в делах.
– Она что, без телефона уехала? – слышу угрозу в его голосе.
Этот вопрос и меня саму очень интересует! Вообще-то, она уже должна была вернуться.
– А что, на нее это не похоже? – намекаю я на то, что он о ней ни черта не знает.
И судя по всему, я попала в точку.
– Что за стационар? – лает он в трубку.
Не отвечаю, потому что в комнате за спиной деда раздается оглушительный треск.
– Садовая восемь, – срываюсь я с места вслед за дедом.
Я ответила только потому, что и сама волнуюсь. Она могла застрять в пробке, но черт! Сейчас мне хочется на маму хорошенько накричать.
– Ах ты ж гаденыш… – трясет пальцем дед.
Заглядываю в комнату через его плечо, прижав к груди телефон.
– Э-э-х… – сокрушается дедуля.
Мимо со сверхзвуковой скоростью проносится маленькая чёрная тень, а на полу валяется большущая новогодняя елка и разлетевшаясь на осколки макушка, которой было лет пятьдесят, не меньше…
– Эмм, досвидания, – поспешно бросаю в трубку. – У нас тут… в общем елка упала.
Входная дверь открывается, являя присыпанную снегом маму. Она стряхивает его с рыжего меха свой шубы, которую дед в прошлом году откопал где-то на чердаке.
Почему-то эта находка их обоих очень обрадовала. Длина явно не рассчитана на мамин рост, эта вещь не ее. Это бабули.
– Что у вас упало? – переспрашивает Барков-старший.
– Елка, – выдыхаю с облегчением. – И мама нашлась. Так что… не парьтесь. Хорошего дня.
Быстро кладу трубку и убираю телефон в карман джинсов.
– Дед приехал? – устало спрашивает мама, разуваясь. – А ты почему дома?
Она немного бледная. И вялая.
Так нельзя!
– Прогуливаю, – помогаю ей раздеться. – Дед ёлку привез.
Заглядываю в пакет с продуктами, стоящий на полу.
– Зачем? – пеняю ей. – Я же сказала, что сама схожу.
– Я не инвалид, – говорит она все так же устало. – Ты мой телефон не видела? Сунула куда-то…
Я начинаю терзаться, пытаясь решить – стоит ли говорит ей о звонке Баркова-старшего или нет?
Я не знаю, звонил ли он до этого. Кажется, нет. Я уверена, что Барков-старший – это ее ошибка. До него у нее тоже была ошибка. Ей вообще с мужчинами не везет, а этот уж точно не для неё. Я хотела помочь ей оформить заявление на развод, но у неё всегда находятся дела поважнее.
Оставив телефон в своем кармане, решаю не волновать ее лишний раз.
– Ольга, – кричит из комнаты дед. – Ты Аленушку не видела? А то тут какая-то в парике околачивается.
Мама кусает свою очень увеличившуюся губу, поднимая на меня глаза.
В них пляшут смешинки, а потом появляется сочувствие.
– Он просто ничего не понимает, – успокаивает она.
– Очень смешно, – бормочу себе под нос.
Подняв с пола пакет, волоку его на кухню, на ходу прикидывая, что она собиралась готовить, исходя из ингредиентов.
– Что за погром? – смеётся мама, а с узкого кухонного подоконника на меня смотрит Черный.
– Допрыгался? – спрашиваю, разбирая продукты.
Мой собственный телефон вибрирует в кармане.
«Ты тут?», – очень настойчиво интересуется Анька.
Настойчиво, потому что слишком много восклицательных знаков.
«Да», – отвечаю ей.
«Барков бросил свою кикимору!», – захлебывается словами подруга.
Мое сердце подскакиваешь к горлу и разгоняется мгновенно, а щеки начинают полыхать.
Бросил?
Мне все равно. Все равно. Все равно…
Сглатываю, следя за бегающими точками, означающими, что мой собеседник печатает.
«Ну или она его», – продолжает Анька. – «Вообще никто ничего толком не знает. Говорят она уже два дня на пары не появляется. Вроде у неё там депрессия. Но это так, слухи.»