Ледяной ксилофон. Проза XXI века

После перерыва Машка стала собирать картошку вместе со Славкой и Женькой, так как третьего члена их звена – Витьку, совхозный бригадир поставил на транспортёрную ленту сортировать клубни. Римка и Валька остались вдвоём, и работа у них замедлилась. Девчонки подошли к Машке и велели идти на своё рабочее место. На что та ответила, что ей и здесь хорошо и что они ей не указ, а она им не поданная и не батрачка. Римка и Валька, конечно, такого предательства ей простить не могли. Они издали ехидно насмехались над ней, бросали обидные реплики. Машка усиленно делала вид, что ничего не замечает, и продолжала работать в звене с мальчишками.

Тем временем Тамара Васильевна объявила долгожданный большой перерыв на обед. Ребята и девчонки, побросав на межах мешки и вёдра, помчались к полевой кухне. Все выстроились в ряд, чтобы помыть руки. Несколько девочек, чтобы ускорить этот процесс, сливали всем на руки из стеклянных банок и жестяного ковша, а потом вытирали руки чистыми «вафельными» полотенцами. Машка обедала с мальчишками и демонстративно не смотрела в сторону своего бывшего звена. А после еды все сгрудились у костра, который уже успел разжечь Славка. Кто-то пытался сунуть в костёр картошку, чтобы испечь её в горячей золе. Тут к Машке подошла Римка и – ни с того ни с сего – ляпнула во всеуслышание:

– Мальчишница!

У Машки от стыда и оскорбления вспыхнули щёки и перехватило дыхание. Она просто такого не ожидала. Это глупое и странное понятие «мальчишница», бытовавшее в интернатовской девчачьей среде, носило какой-то двусмысленный подтекст, обидный, тёмный намёк. Девчонки презрительно и уничижительно называли так вертлявых, кокетливых кривляк, неприлично и назойливо липнувших к мальчишкам.

И вот именно этот оскорбительный эпитет, незаслуженно брошенный публично в Машкин адрес – только за то, что она работала в Славкином звене, – страшно её возмутил. Всё последующее произошло стремительно и неожиданно. Машка резко вскочила и, угрожающе сжав кулаки, шагнула к Римке:

– Что ты сказала? Повтори! – Все замерли.

– Мальчишница! – Едва снова успела крикнуть Римка, как Машка тотчас размахнулась… и та коротко одновременно вскрикнула и всхлипнула. Ребята от неожиданности разинули рты. А Машка, нагнув голову, села на перевёрнутое ведро. Её колотил нервный озноб от только что совершённого, неожиданного для неё самой поступка. Ребята одновременно загалдели, шумно выражая своё отношение к случившемуся. «Свидетели» тут же разделились на два лагеря, одни, в основном мальчишки, поддерживали Машку:

– Правильно ты ей дала, – не будет задаваться.

Девчонки же дружно осуждали:

– Забияка! Хулиганка!

Римка слышала, как Машку оправдывали мальчишки, и плакала от боли и обиды. Девчонки, окружив подружку, стали её утешать. Кто-то уже успел наябедничать о драке. Через перепаханное поле, едва не спотыкаясь, как квочка на растопыренных крыльях, летела Тамара Васильевна. Причитая и охая, она приложила к Римкиному синяку мокрый носовой платок и гневно обрушилась на Машку:

– Бессовестная! – Кричала она. – Бандитка! По тебе колония плачет. Сегодня же поставлю о тебе вопрос на педсовете! – И дальше в том же духе…

Машка, угрюмо насупившись, молчала. Девчонки, почувствовав неоспоримую поддержку воспитателя, как сороки налетели на неё:

– Мальчишница! Дура! Шпана! – Как горячие оплеухи обжигали Машку несправедливые и обидные слова.

– Правильно! – Неожиданно раздался возмущённый голос их одноклассника Валерки. – Правильно ты ей, Машка, вмазала! Давно эта воображала просила. От такого неожиданного Валеркиного заступничества у Машки защипало в носу, и, чтобы никто не увидел, она бегом бросилась с поля в сторону густого кустарника, вытирая брызнувшие слёзы.

– Машка, вернись! – Крикнул вслед ей Славка. Но даже на его призыв девчонка не оглянулась.

Тамара Васильевна, расстроенная вопиющим происшествием, велела после обеда всем девчонкам собираться домой. А Славке, как самому старшему и авторитетному из ребят, наказала убрать и погрузить на тракторную тележку оставшиеся мешки с картошкой, а после завершения работы сдать бригадиру весь инвентарь. И, построив девчонок попарно, увела их в интернат. Про Машку она даже не вспомнила.

Когда девчачья половина во главе с воспиталкой ушла, Славка приказал Валерке и Женьке найти и привести Машку. А она сидела в густых кустах бузины и плакала злыми слезами. Услышав, что ребята зовут её, она, почувствовав тёплую благодарность к ним, судорожно подавила очередной всхлип. Поняв по голосам, что это Женька и Валерка и что они её сейчас обнаружат, она быстро насухо вытерла глаза чумазыми от картошки кулаками и сама вышла им навстречу из зарослей.

Картошку убирали вместе. Машка молчала. Ребята тоже молчали. Все вели себя так, как будто ничего не случилось. Звучали изредка только короткие реплики, касающиеся работы, да беззаботный смех подростков, на какое-то мгновение ощутивших свободу от диктата взрослых. Но бросать работу и беситься никому из мальчишек даже и в голову не пришло. Совхозный бригадир был начеку: он не позволит расслабляться и вольничать. Да и благоразумный и непререкаемый авторитет – Славка по шапке надаёт, если что… И когда наконец последние мешки с картошкой были погружены, мальчишки с облегчением, неохотно и не особенно торопясь, побрели с убранного совхозного поля в сторону интерната.

Войдя в свою комнату, Машка застыла в недоумении. Её взгляд упал на постель, которая была почему-то разворочана, а все вещи валялись на полу. В большой светлой, с двумя широкими окнами, бывшей классной комнате, переделанной в спальню, стояло двеннадцать кроватей – для девочек их класса. Все были в сборе. Они сидели на Римкиной кровати, тесным кольцом окружив её, и о чём-то шумно галдели. Увидев, что Машка вошла в комнату, они с чрезмерной наигранностью загалдели ещё громче, делая вид, что не замечают её присутствия.

– Кто это сделал? – Тихо спросила Машка, обводя девчонок взглядом, полным гнева и обиды. Те по-прежнему притворялись, что ничего не замечают и не слышат, продолжая заговорщицки о чём-то шушукаться. Ей вдруг сделалось невыносимо тоскливо и горько. Проснувшееся было чувство вины и раскаяния с новой силой захлестнули обида и злость.

– Ты… это ты всё устроила! Я знаю! – Зло крикнула она Римке. – Сейчас же всё подними!

– Как-бы-не-та-ак! – Насмешливо, нараспев произнесла Римка, явно бравируя своей непоколебимой правотой, безнаказанностью и, возможно даже, чьей-то тайной защитой… Она снова злорадно повторила глупое слово, которое зацепило Машку ещё на картофельном поле.

– Мальчишница! – Она явно провоцировала её. Но Машке уже не хотелось нового скандала. Чтобы девчонки снова не увидели её злых и бессильных слёз, она выбежала вон из комнаты.

– Ресторанная танцорка! – Презрительно крикнула она в отчаянии первое, что пришло голову, обозвав таким образом Римку за её увлечение танцами и музыкой.

И тут Машка увидела то, что окончательно подломило её. В коридоре на полу, прямо возле их комнаты, валялся её растерзанный чемоданчик-«балетка» единственная её личная собственность и память о доме! В нём она хранила свои немудрящие «сокровища»: военные погоны, подаренные старшим братом, когда она один раз приезжала домой на зимние каникулы. Теперь в «балетке» их не было… Не было и звёздочек от офицерских погон – целых шестнадцати штук! Не было и морских золотых якорей, – ими она дорожила больше всего! Никто даже не догадывался, что Машка, колючая, резкая, угловатая девчонка, мечтала стать капитаном дальнего плавания, как Анна Щетинина – женщина-капитан дальнего плавания, известная на всю страну. Или как штурманы, сёстры-близнецы Злотниковы. Она вычитала про них в областной «молодёжке» и хранила газету со статьей в своей «балетке».

Машка закаляла характер и очень хотела быть похожей на своих кумиров. И этой газеты теперь тоже не стало… И единственной домашней фотокарточки, – на которой были сняты вместе она и два её младших брата… Не было дневника, куда она записывала и свои стихи, которые она хранила в глубочайшей тайне и никому не показывала. Да и много чего ещё… И теперь от всего, что она имела, чем дорожила, что связывало её тонкой ниточкой воспоминаний с домом, остался только пустой чемоданчик, сиротливо валяющийся в коридоре. Рядом с ним, среди сора и бумажек, она обнаружила чудом сохранившуюся всего одну звёздочку, никем не замеченную при разграблении «балетки». Судя по всему, его выбросили уже давно – сразу, как только девчонки вернулись с картофельного поля в спальный корпус. Наверное, за это время юные мародёры из других отрядов, неразборчивые и падкие на чужое добро, воспользовались моментом и растащили всё, что им понравилось.

Никто даже не догадался спросить у девчонок из их комнаты, почему это вдруг тут просто так валяется ничейный чемодан – с достаточно ценными вещами. Ведь на этом этаже жили старшие ребята, а не какая-то несмышленая малышня. И теперь все бесследно пропало. Машка горестно и сиротливо сидела на корточках над пустым чемоданом. До неё вдруг дошло, что девчонки не только зло надругались над её вещами, а просто выставили вон из комнаты. Но поскольку в интернате не было предусмотрено мест для переселений по чьей-либо прихоти, Машка осталась в своей спальне. Да и девчонки, если честно, всё же опасались, что им попадёт за подобное самоуправство…

Почти неделю они не разговаривали с Машкой. И вели себя так, будто её не существовало, словно её в о о б щ е не было. Они подчёркнуто громко смеялись, весело болтали между собой, убирали комнату, ходили в школу, в столовую, на самоподготовку, гуляли, а Машку просто вычеркнули из жизни. Она сначала пыталась разговаривать с девчонками, но они по-прежнему делали вид, что не слышат её. Это действительно был самый настоящий б о й к о т. И его инициатором (как выяснилось впоследствии) была Римма. Она знала о таком способе наказания провинившихся и непокорных. И предложила бойкот против Маши, возможно, даже не задумываясь о последствиях.

Так, по крайней мере, пытались потом объяснить происшествие воспитатели – в том числе и Тамара Васильевна… А девчонки, мол, подхватили эту игру по недомыслию, но увлеклись и заигрались. В первые дни Машка хорохорилась. А потом, отчаявшись пробить стену молчания своих одноклассниц, растерялась. И в один из дней ей не захотелось жить. Но это желание было смутным и неосознанным. К счастью… Потом она разозлилась на весь мир! У девчонки, как узор в калейдоскопе, по нескольку раз за день менялось настроение. Её самолюбие было глубоко уязвлено их презрением к ней. И пробудившееся, было, чувство раскаяния от совершённого поступка сменялось злобой, тоской и горькой обидой.

Машкина душа – потёмки, сплошной парадокс. Её втайне необъяснимо тянуло к Римме – в душе она её неосознанно любила. Может, ей просто не хватало сестры – близкого по духу существа. Но теперь она уже сама не хотела ни с кем мириться. В ней заговорила гордость подростка, которого не захотели ни понять, ни простить. Ведь она осознала свою вину, считая себя все-таки виноватой, а теперь они все стали виноваты перед ней в своей бессердечности.

Дома её воспитанием никогда и никто не занимался. Девчонку воспитывали книги. Маша много читала, – серьёзную для своих лет литературу. И она уже чётко могла расставлять для себя нравственные ориентиры. Она оценивала поступки любимых героев и даже старалась подражать им, брать с них пример, словно с реальных людей. Её любимыми героями были Овод, Спартак, Павка Корчагин, Тимур и пионеры-герои. Она смутно осознавала, что жестокая игра одноклассниц перешагнула ту грань, то табу, где кончается добро и начинается безнаказанное зло. И поняла, что все они ничуть не лучше её, раз продолжают упорно молчать и наслаждаться её отторжением.

Эту злую и бессмысленную игру некому было остановить. Если бы… Самое худшее, что об этом бойкоте з н а л а такая «добрая и мудрая» их воспитательница Тамара Васильевна! Но не вмешалась, не остановила этот конфликт. Для неё все уже было решено: она написала о драке на картофельном поле докладную на имя директора школы-интерната. На днях должен был состояться педсовет, где решится судьба этой грубой, мерзкой, своенравной девчонки, не вылезающей из мальчишечьей одежды. И она собиралась твёрдо настаивать, чтобы её все-таки отправили в детскую исправительную колонию…

Не выдержав продолжающегося демонстративного молчания девчонок, Машка вечером сбежала из интерната. На её отсутствие в первый день побега никто даже не обратил внимания. Многие из ребят знали, что в шестом классе н е р а з г о в а р и в а ю т с Машкой. Этому не придали никакого значения. Ну и что? Не разговаривают – и ладно. Мало ли кто с кем – по сто раз на дню – не разговаривает, дуется, а потом снова мирится.

Первым тревогу забил Славка, когда увидел, что её нет ни в классе, ни в столовой, ни в спальном корпусе. Машку искали вокруг интерната, на чердаке, в Мишкиной голубятне, даже опушку соседнего леса всю проаукали. И, конечно, нигде не нашли. А она все это время – три дня и две ночи – просидела на болотистом островке недалеко от маяка, вокруг которого изобиловали другие такие же островки, окружённые коварными лагунными озерами, связанными с морем. Вот на такой островок она и попала, а потом не могла с него выбраться. Подступившая за ночь высокая приливная вода затопила брод, по которому она во время отлива легко перешла.

Холода она почти не испытывала, потому что сентябрь в этих краях стоит ещё довольно тёплый. Больше всего её мучил голод. И она с сожалением вспоминала тот кусок хлеба с сыром, который она не доела на вчерашнем полднике. «Вот если бы я его тогда съела, – тоскливо думала Машка, – то мне теперь не так сильно хотелось бы есть. И зачем я его не доела или не положила в карман…»

Но тут же её мысли о еде перебивались другими – о том, что случилось накануне. «За что они так со мной? Что я им-то всем сделала? Ладно, Римку ударила. Но ведь они-то чего влезли?» Потом её вдруг охватывало злорадство: «Чего, теперь ищете, небось? Испугались! Милиция узнает, этой Томке (так она уничижительно называла воспитателя) – первой не поздоровится! Ещё неизвестно, кто первый вылетит из интерната». И она снова судорожно сглатывала голодную слюну.

Маша нашла здесь любые осенние ягоды, чтобы хоть как-то насытиться ими, например, голубику, жимолость, шиповник, дикую малину, – которые в изобилии росли и в поле, и в лесу. Или почти не сладкую, водянистую шикшу, которая так здорово утоляет жажду, но язык и губы от неё на неделю становятся тёмно-синими, как у утопленника. Но вот, неожиданно и независимо от себя, она стала пленницей обманчивого островка, и не известно на сколько… При этом, как ей показалось, вода продолжала незаметно прибывать и могла полностью затопить остров. Машка пыталась выйти с него по вчерашнему броду. Но вода была ей уже значительно выше колен, да ещё и с топким дном. Вчера она легко проникла сюда по тонким жёрдочкам. Девочка-подросток невольно и неосмотрительно оказалась в серьёзной опасности, возможно, реально грозившей жизни.

С островка она всё-таки выбралась, когда уже стало невмоготу терпеть голод. Этот мучительный голод и придал ей бездумной смелости и решительности – по самую грудь в воде, вплавь, она выбралась из опасной западни. Она была совершенно мокрая. Ей бы надо было переодеться в сухую одежду, чтобы не заболеть. У неё не было спичек, чтобы развести костёр, обсушиться и согреться.

Побег у неё получился незапланированным и неожиданным. Машка, дрожа всем телом от макушки до пяток, долго ходила и собирала ягоды, жадно заглатывая их вместе с листочками и соринками. Немного утолив голод, нашла ложбинку с высокой пожухлой травой и, свернувшись калачиком, долго лежала, согреваясь. Одежда не ней медленно высыхала от естественного тепла тела. Незаметно она уснула.

Поздним вечером, на третий день после побега, она, стесняясь кого-нибудь встретить, пробралась к интернату. В помещение спального корпуса не пошла, а крадучись залезла в незапертую кабину стоящего во дворе грузовика, который имелся в их интернате для хозяйственных нужд. Было холодно – не в пример вчерашней ночи. Она съёжилась на скользком и холодном кожаном сиденье. Хотелось спать. Но ещё сильнее хотелось есть. В спальном корпусе ярко горели окна – несмотря на густые сумерки, было ещё не очень поздно. От чувства одиночества и заброшенности она снова начала тихонько плакать. А в интернате так тепло и уютно в этот час. И никто даже и не вспоминает о ней… Ну и пусть!

От этих мыслей ей становилось себя всё жальче. Слёзы текли всё сильнее. Рыдания становились всё громче. Если сначала она плакала, потихоньку, чтобы её никто не услышал, то теперь она не сдерживала рыданий. Ей так хотелось, чтобы хоть одна живая душа услышала её. Ей так хотелось, чтобы её нашли, обласкали и согрели. И тогда бы она рассказала, как скучала по интернату, по ребятам, по классу. Как она раскаивается в том, что ударила Римму. Но в тоже время она не могла простить им разоренной заветной «балетки» и нехотя ловила себя на мысли, что осуждая себя за свой поступок, в душе упрямо продолжает спорить с ними.

«Да, – думала она, всхлипывая, – я, наверное, больше виновата, чем Римка. Ведь она только обзывалась, а я её ударила. Вон синяк какой…»

«Римка, конечно, дура, – размышляла она несколько минут спустя, – и зачем только я с ней связалась?»

Она вспомнила вычитанную в какой-то книге очень понравившуюся ей фразу: «Будь гордым и умным. И никогда не опускайся до уровня своих врагов и не расправляйся с ними их же методами». «Ага! А как же надо было? Зачем они бойкот устроили?» – Она тоскливо искала и не находила решения. И вообще, она не такая уж и плохая, испорченная девчонка, и её совсем не за что отправлять в колонию. Ей уже самой хотелось вернуться в интернат. И вовсе не из жажды тепла, уюта и еды и не из готовности к самопредательству и отсутствия гордости. Это было естественное желание ребёнка вернуться в очаг спокойствия, безопасности и равновесия, теперь всерьёз грозящего реальной его потерей.

Маша не была склонна к бродяжничеству. Просто вся её небольшая, тринадцатилетняя прошлая жизнь, до краёв наполненная горьким опытом, вынужденно и постоянно гнала её прочь из дома – от жестокости и неблагополучия, но и просто из чувства самосохранения. Она научилась выживать в одиночку. И была привычна к частым вынужденным скитаниям и ночёвкам в лесу, в стогу сена, на чердаках, в пустых перевёрнутых лодках – ночью на берегу ветреного моря. У неё было от природы крепкое здоровье. Она могла попить из лужи на дороге – без всяких для себя последствий. Она ничего не боялась. Её никто никогда не искал.

С раннего детства она усвоила, что никому в жизни не нужна. Единственное, что она постоянно испытывала – холод и то, что ей всегда мучительно хотелось есть. Когда-то у неё был отец. Но он давно где-то пропал навсегда…

– Кто здесь? – Вдруг сквозь всхлипы услышала Машка. От неожиданности она замерла, хотя в душе очень хотела, чтобы её скорее нашли. Но дверца кабины уже открылась, и ослепительный луч карманного фонарика остановился на ней. И такой знакомый, такой родной, ломкий мальчишеский голос, в котором звучала неподдельная теплота и радость, Славкин голос, произнёс:

– Вот ты где! А ну, вылезай! – И мягко потянул её из кабины за озябшую руку. Она впервые облегчённо и счастливо вздохнула за эти дни, ощутив чьё-то искреннее сострадание. Она поняла теперь, что хоть кому-то нужна в этом мире.

– А мы тебя все ищем, ищем! – Успела с непривычно ласковым голосом выскочить вперед Валька. – И, повернувшись в темноту, она закричала – словно это была её личная заслуга:

– Ребята, девочки! Идите сюда! Н а ш а Маша нашлась! – Машке только и осталось замереть от изумления. Следом к машине подошла Римма. Даже в скупом свете, падающем из окон спального корпуса, был виден её огромный тёмно-багровый синяк. Машка машинально подалась назад к кабине машины. Но Римма смущённо и, похоже, даже обрадовано, чуть запнувшись, произнесла:

– Маша… з… здравствуй!

Машу, конечно же, все три предыдущих дня продолжали искать. Происшествие с бойкотом дошло до директора. Когда всё открылось, досталось и Римме – за сомнительную инициативу, и девчонкам – за «моральную поддержку». Тамара Васильевна выкрутилась из этой ситуации: мол, ни о каком бойкоте она не знала и не слыхала. Хотя ведь знала – знала и молчала и, значит, одобряла. Некоторые девчонки потом, много месяцев спустя, сами же Машке об этом и проболтались. Но воспитателю всё равно объявили выговор «За халатность и оставление несовершеннолетних детей без присмотра в опасных для них условиях».

Примечания