- -
- 100%
- +
Надо дождаться последнего вагона. Может, все не так безнадежно? Может…
– Ты… До такой степени ненавидишь меня, сладкая? – спрашивает он, наконец.
– Да! – со злостью выдыхаю ему в лицо, – да! Да! Да! Ненавижу! Ты меня заставил… Заставил…
Я хочу сказать ему, что он заставил меня поверить в то, что у нас может быть будущее, такое, где два человека любят друг друга, уважают друг друга… Заставил поверить, что любит меня.
Но Зверь не дает мне договорить, опускает на пол, а затем убирает руки.
И отступает на шаг, не отводя от меня взгляда, в котором сейчас масса эмоций. И эмоции эти странные, непонятные абсолютно.
– Ты все это время… И когда мы вместе были, тоже? Когда про детей говорили? Когда говорила, что любишь? И тогда тоже? Да?
Каждое слово бьет мне в сердце, заставляя вспоминать наши счастливые дни, солнечные, сладкие, наполненные негой, доверием и ощущением правильности…
Я не хочу это вспоминать! Слишком надежно похоронила в себе, воскрешать – убивать то, что есть хорошего сейчас!
И потому я киваю. На каждое слово его киваю.
А затем резко отрезаю, чтоб уже без возможности возврата:
– Да! Да! Да! Я ненавидела тебя, понятно? Ненавидела! И сейчас ненавижу еще сильнее!
Азат молчит.
Сжимает крепче губы, лицо его становится похожим на то, что я когда-то в кошмарах видела: жестокой маской древнего воина, беспощадного, жуткого в своей злобе и безжалостности.
Мне хочется бежать и одновременно очень хочется упасть перед ним на пол, ноги не держат, колени дрожат.
Но стою.
И даже на столешницу, находящуюся прямо за моей спиной, не опираюсь.
Сейчас мне необходимо все мое мужество. Вся моя стойкость.
Раньше бы я не выдержала напряжения.
Но теперь мне есть, за что бороться, кроме себя.
За кого бороться.
Азат выдыхает, наконец, сжимает кулаки, делает неуловимое движение в мою сторону, словно опять собирается схватить, потащить…
Внутри все обрывается в этот момент. Неужели… Ему настолько безразличны мои чувства? Неужели, он в самом деле тот дикий Зверь, всегда таким был, а краткий миг нашего счастья мне привиделся? Или воспринимался мною именно так, потому что была влюбленность, защитная реакция организма, выпустившего рекордное количество эндорфинов, чтоб сберечь разум. Стокгольмский синдром?
Я не успеваю отчаяться, не успеваю опустить руки…
Азат резко разворачивается и выходит прочь из конференц-зала.
Я полминуты молча смотрю на закрывшуюся за ним дверь, а затем без сил оседаю на пол.
Мне надо снова научиться дышать, думать и жить.
Уже в новой реальности.
Той, где я одержала пусть и временную, но победу.
Глава 11
Она меня убила. Просто убила. Расстреляла своими словами, своими глазами.
Никогда не ощущал себя настолько мертвым, даже в тот момент, когда понял, что моя молодая жена, которую я боготворил, на руках носил, глаз не мог отвести, сбежала. Сама сбежала, не украли, как я думал в самом начале.
Ох, я тогда напряг и службу безопасности, и полицию, и все внутренние службы, благо, дядя не остался в стороне, помог.
Конечно, поиск проходил в закрытом формате, тайно, чтоб не привлекать внимание общественности… Но он был невероятно тщательным.
Вот только моя убежденность, что Наиру украли, в итоге, сослужила плохую службу, поведя расследование не в том направлении.
А, когда выяснилось, что моя жена сбежала по своей воле, время уже было упущено…
Она сумела персечь границу и растворилась в огромном мире…
Бесследно.
Как ей это удалось?
Как так случилось?
Я не знаю до сих пор.
И никто не знает, каким образом совершенно домашняя, наивная, чистая девочка смогла буквально исчезнуть в море людей… Учитывая современные технологии, учитывая мои возможности, возможности моей семьи…
Наверно, я был слишком самонадеян… И слишком… Влюблен?
Дурак. Теперь понимаю, каким был дураком, не замечая очевидного…
Но тогда, год назад, все казалось настолько сладким, настолько правильным, что и мысли не возникало об обмане.
Нет, в самом начале, возникало, конечно.
О том, что у меня есть невеста, девочка из очень уважаемой семьи Перозовых, я знал с детства.
Наши деды, мой и старик Али Перозов, были побратимами, и решение связать наши семьи общей кровью, выглядело вполне логичным и правильным.
Сын старого Али, тоже Али, должен был жениться на дочери своего побратима, моей тетке. Но он нарушил волю отца, влюбившись в девушку, которую встретил в командировке в Стокгольме. Девушка была воспитана в наших традициях, сватовство прошло быстро, и на родину младший Али так и не явился. Только через много лет, наладив отношения с отцом, привез жену и дочь повидать родные края.
Тогда-то, я думаю, и была достигнута договоренность между нашими семьями. О нашем с Наирой браке.
Я в то время был подростком, учился, ездил на соревнования и особенно не вникал в семейные дела. Ну, есть невеста, и есть. Хорошо. Отцу виднее, на ком меня женить. К тому же, это должно было случиться только через десять лет, и этот срок казался вечностью.
А вот пролетел одним днем.
Моя невеста, чьими фото я даже не интересовался никогда, воспринимая ее, как данность, выросла в далеком Стокгольме, и, по словам ее родни, была правильно воспитана в традициях нашей родины.
Наире исполнилось восемнадцать, и совсем скоро она должна была прилететь к нам.
В тот момент мне было совершенно не до женитьбы, потому что бизнес, унаследованный от отца, требовал постоянного присутствия. Мой старший брат Адиль не мог заниматься всем официально, потому что пошел по стопам нашего дяди в политику. Но, конечно, мы с ним делили контрольный пакет акций компании, пусть номинально владельцем был я.
Адиля не было в стране годами, в управление семейным бизнесом он не вмешивался, полностью предоставив это мне.
И потому вполне понятно, что новость о приезде невесты и своей скорой свадьбе я воспринял без должного интереса.
Даже холодно воспринял.
Ну, едет и едет… Женюсь. В конце концов, это надо сделать, уже в моем возрасте у отца был не только Адиль, но и я, и моя сестра Валия.
По моим расчетам, жена никак не должна была повлиять на мой образ жизни. На что вообще может повлиять женщина?
Ее место – в доме, обустраивать, следить, делать все для комфорта мужа. Рожать детей, наконец…
Я собирался после женитьбы отправить Наиру в наше поместье в горах, под крыло моей мамы, а сам планировал оставаться в городе, живя прежней свободной жизнью.
Работая, общаясь с друзьями.
Развлекаясь с женщинами.
Почему нет?
Жена – для дома и детей.
Женщины – для удовольствия.
Именно так я думал до встречи с Наирой… И даже немного после этого.
Наивный, слепой дурак.
Глава 12
– Брат, остановись, – Адиль появляется откуда-то сбоку, перехватывает меня за локоть, заставляя затормозить и бешено взглянуть на него.
Я знаю силу своего взгляда, кого-то другого уже унесло бы к дверям, но брат может со мной во многих вещах посоперничать. А кое в чем и превзойти.
По крайней мере, когда мы сним сходимся в тренировочных поединках, я далеко не всегда выхожу победителем…
И сейчас Адиль жестко фиксирует меня за руку, жмет, останавливая и предостерегая.
– Не здесь, брат. Не здесь.
Его голос немного сбавляет то красное марево перед глазами, что появилось, когда моя Наира кричала: «Ненавижу! Всегда ненавидела!»
Я кривлюсь, рву локоть из железных пальцев… Но прихожу в себя, уже понимая, что нестись бешеным буйволом, не разбирая дороги, по офису новообретенных партнеров по меньшей мере, неправильно.
Мы выходили на этот рынок долгих три года, и теперь я очень легко могу все разрушить…
Азиаты очень щепетильны в вопросах уважения и корпоративной этики. А то, что я делал за закрытыми дверями конференц-зала недавно, мало подходит под это понятие. И то, как я веду себя сейчас, тоже.
Брат это понимает и пытается донести до моего затуманенного злобой сознания.
– Ты… Ничего ей не сделал? – осторожно уточняет Адиль, – мне нужно быть к чему-либо готовым?
– Нет, – рычу я, но уже на тон ниже, – ничего… Из того, что хотелось бы.
– Хорошо, – кивает Адиль, – пойдем.
Я медлю, обдумывая возможность возвращения в конференц-зал. Ярость и кровь в глазах, которые затмили разум, уже немного утихли, и мне сейчас невероятно хочется вернуться обратно и… Доделать то, что не сделал.
То есть, просто схватить свою жену и утащить ее с собой.
Не вспоминая о ее словах, не слыша ее крики, не думая о последствиях.
Просто.
Забрать.
Своё.
Эта идея настолько привлекательна сейчас, что я невольно кошусь на закрытые двери конференца.
Адиль замечает этот взгляд и, судя по всему, правильно его истолковывает, потому что опять хватает меня за локоть и, низко, раздраженно рыча, тащит к выходу.
Я пытаюсь тормозить, но брат в ярости – просто бешеная машина, и остановить его можно, только устроив потасовку.
На мгновение в голове возникает картина нашей драки прямо посреди офиса с таким трудом найденных партнеров… Идиотская картина, если быть честным.
Потому я перестаю сопротивляться, вырываю руку из железных пальцев Адиля и, с достоинством кивнув на прощание директору местного филиала теперь уже и моей компании, первым иду к выходу.
Адиль следует за мной, и взгляд его мрачен. Жжет через пиджак. Хорошо, что у меня с детства кожа бронированная, натренирована на наших постоянных потасовках, а вот подчиненным его я не завидую.
В машине Адиль опускает звуконепроницаемую перегородку между салоном и водителем, и разворачивается ко мне всем корпусом:
– Ты совсем с ума сошел?
Голос его похож на рычание раздраженного барса, но я и сам не хуже.
Еле сдерживаюсь, чтоб не оскалиться и не послать брата заниматься своими делами и своей жизнью.
Останавливает только то, что в этом случае мы неминуемо начнем драку.
А, учитывая наши с Адилем габариты и ограниченное пространство автомобиля… Это, по меньшей мере, смешно.
Потому молчу.
– Брат… – Адиль, видя мою сдержанную ярость, неожиданно смягчается, – я все понимаю…
– Не понимаешь! – Меня все же срывает на рычание, – не понимаешь!
– Понимаю! – давит он голосом и тоном, – это сложно, учитывая, сколько искали… Но сейчас очень острый момент… И сначала надо выяснить все, понимаешь?
– Да что тут выяснять? – я, неожиданно ощутив полную опустошенность, откидываюсь на спинку сиденья, смотрю перед собой, – она… Она сбежала к любовнику! Она живет с ним! Замуж за него вышла!
– Это точно? – хмурится Адиль, – ты же говорил, что она… Чистая была?
– Была, – киваю я горько, – телом. А вот душой, оказывается…
Понимание, как сильно обманывался, накрывает в очередной раз просто удушающей волной гнева и отчаяния.
Я ее любил. Я ее…
Я ее увидел в первый раз в клубе. Тогда еще не зная, что эта безумно красивая русалка с длинными темными волосами – моя невеста. Девушка танцевала, медленно покачиваясь, словно в трансе, забыв обо всем на свете. Она была невероятно притягательна, привлекала взгляды, и не только мои.
И, конечно же, оказалась в опасности.
Я не мог остаться в стороне, помог, справедливо рассчитывая на благодарность. А почему нет?
Девушки, приходящие в ночные клубы, всегда были рады составить мне компанию. Раз она пришла сюда, одетая так вульгарно, словно на продажу, то явно рассчитывала кого-то подцепить. Честные, правильно воспитанные девушки в такие места не ходят…
Так я рассуждал тогда, но ошибался.
Нежная русалочка оказалась… моей невестой! Той самой, про которую ее родня взахлеб рассказывала сказки.
О невинности, правильном воспитании и прочем бреде.
В тот момент я настолько был ошарашен, что потерял голову. Мне бы отказаться от нее, просто забыть, тем более, что ее двоюродный брат, Рустам, предлагал замену. И рассказывал про свою родную сестренку, которую, по его словам, Наира специально затащила в этот ночной клуб. А сама Алия, его сестра, очень правильная девушка…
Я слушал Рустама, которого сам же и вызвал к ночному клубу, чтоб передать двух малолетних дурочек с рук на руки, а смотрел только на нее… Нежную русалочку, тихо сопящую на заднем сиденье моего автомобиля и не подозревающую, в какую гадость ее втянули.
Смотрел и испытывал дикую досаду. Только от того, что теперь не мог увезти эту сладкую девочку к себе, как хотел. Потому что она, оказывается, моя невеста.
Правда, в свете открывшихся обстоятельств, этот статус был под серьезным вопросом…
Тогда еще можно все было повернуть обратно. Например, принять предложение Рустама Байкулова, взять в жены его сестру Алию, а эту стокгольмскую штучку… просто взять. Если она такая продажная, то почему бы не купить?
Или, что еще лучше, вообще не связываться с этим семейством, не умеющим следить за своими женщинами. Официально не связываться. А вот Наиру… увезти с собой. И все. Кто бы мне помешал?
Но в тот момент, когда я практически склонился к этому решению, Наира сонно повернулась и облизнула губы…
И все.
Больше я не думал.
Сама идея того, что, если прямо сейчас откажусь, начну торговаться, то Рустам из злости продаст ее кому-то другому, взбесила и затмила мозг.
Я отклонил щедрое предложение Байкулова о замене невесты и заставил ускорить помолвку. И свадьбу.
В тот момент мне ее хотелось.
Хотя злоба и разочарование, что моя невеста оказалась такой распутной девушкой, жгли и заставляли делать глупые вещи. Ее хотелось наказать. И я наказывал, ни в чем себе не отказывая. Практически ни в чем.
А потом…
Потом оказалось, что вел я себя, как животное, как дикарь, а моя девочка, моя Наира – честная девушка, самая чистая на свете.
Так я тогда думал.
Ошибался, кретин, как же я ошибался!
Она, проявив свойственную всем женщинам хитрость, усыпила мои сомнения лаской и такой сладкой чувственностью, что до сих пор воспоминания о наших ночах сводят с ума и заставляют все внутри бурлить, просто улучила момент… И сбежала!
Бесследно!
И, как теперь выясняется, к своему любовнику!
И как мне в такой ситуации слушать брата и оставаться спокойным?
Никак!
– Слушай… – Адиль хмурится, – но, если у нее ребенок, муж… Оставь ее в покое. Оставь. Она в любом случае недостойна даже кровать твою греть теперь. А, чтоб меньше глаза мозолила, давай ее уволим. И все.
– Нет… – я разворачиваюсь к брату и усмехаюсь. Внутри холодно и мрачно от принятого решения. – Нет. Я заставлю ее пожалеть о своем обмане. Она очень, очень сильно пожалеет…
Глава 13
– Он плохо кушал, – говорит русская няня Аня, поправляя на спящем Адаме легкое голубое покрывало, – тоскует без вас…
Прикусываю губу, сдерживая слезы. Киваю.
Смысла нет что-то говорить, оправдываться. К тому же, Аня не ждет оправданий и не для того мне это все говорит.
Она просто качественно выполняет свою работу, информируя о самочувствии ребенка в мое отсутствие.
Разворачиваюсь, выхожу из детской, на кухне включаю кофемашину.
Спиной ощущаю неодобрительный взгляд Ани, но мне нужна эта чашка кофе! Пусть уже ночь на дворе! Мне надо… Хоть немного выдохнуть.
– Кофе противопоказан при лактации, – все же решает нужным заметить няня, но я не реагирую.
Знаю, что противопоказан, знаю.
Адам проснется ночью, захочет есть… Ночь – один из немногих периодов, когда мы с ним можем побыть вместе. Я его кормлю, выдавливая остатки того, что есть в груди. И ему не особенно хочется кушать, просто именно в этот момент сын ощущает мое внимание, мое тепло… Наше единение.
Насытившись немного, он спокойно засыпает, и я до утра обнимаю маленькое, сладко пахнущее, такое родное существо, насыщаясь этим неповторимым ощущением счастья. Бесконечного. Всеобъемлющего.
А утром приходит Аня. Ну а я ухожу. До вечера.
Не каждый день, конечно, так задерживаюсь, как сегодня, обычно застаю Адама бодрствующим, сажаю его в коляску, и мы идем дышать вечерним воздухом в парк. Любуемся беконченой зеленью, на которую так щедр этот речной город, разговариваем. И мне кажется, что сын понимает каждое мое слово…
Иногда добираемся до небольшого зоологического сада, где Адам с огромным удивлением рассматривает лосей и оленей, свободно гуляющих за оградой…
На уик-энды мы уезжаем в гости к родителям Скотта.
Они живут в пригороде, и их милый дом с зеленой ухоженной лужайкой – самое любимое место Адама.
Но сегодня я задержалась до самой ночи.
И мой мальчик, конечно же, уснул, не дождавшись…
Ночью он захочет есть…
Отключаю кофеварку, сажусь бессильно к окну.
– Ну вот и хорошо… – Аня, про которую я успеваю забыть, оказывается, никуда не уходит, спокойно возится в кухонном уголке, ставит чайник, продолжая тихо говорить, – давайте я вам чаю заварю. Полезно при лактации.
– Что? – поднимаю я на нее взгляд, понимая, что в какой-то момент выпала из реальности, пропустила что-то.
– Чай, – спокойно повторяет Аня, – «чай с молоком», по-русски если. Это напиток такой, очень полезный. Я, когда своих кормила, только им и спасалась.
Не понимаю названия напитка, но равнодушно пожимаю плечами.
Усталость, разочарование, весь этот жуткий день наваливаются, давят.
Такого напряжения я не испытывала… Да, пожалуй, с момента побега из той клетки, которую Зверь называл нашим домом.
Да и то… Там был порыв. Подходящая ситуация, которой надо было пользоваться, не позволяя себе рефлексировать.
А вот сегодня… Ох, сегодня я это сделала в полном объеме.
Все возможные жуткие сценарии развития ситуации рассмотрела в голове, повертела и так и эдак, просчитывая свои ходы в кадом отдельном случае.
И одновременно лихорадочно подчищала за собой хвосты, беззастенчиво используя доступ к закрытой базе по персоналу. Совершая, по сути, должностное преступление.
Поменяла все, что касается Адама, все копии документов подправила в фотошопе, очень рассчитывая, что в компании мало кто помнит, когда именно я родила. В конце концов, внесением этих данных тоже я занималась.
Все знают, что у меня грудной ребенок, но никто не вспомнит про то, сколько именно ему месяцев. Кроме Лауры, а она не выдаст.
Конечно, все мои попытки шиты белыми нитками, и подлог легко выяснится, если проводить экспертизу… Надеюсь, Азату не придет в голову ее проводить. Проверять мою информацию он конечно будет, но вот рассматривать под лупой цифры в паспорте ребенка – вряд ли. По крайней мере, я на это рассчитываю.
А еще рассчитываю остаться в этой компании, несмотря ни на что.
Работа здесь – это слишком большое везение, слишком серьезная поддержка, чтоб просто так от нее отказываться и бежать, сломя голову, прочь из города и страны.
Вполне возможно, Азат именно этого от меня и ждет… Да я и в самом деле рассматривала такой вариант. И склонялась к нему. Особенно, когда допускала панические мысли о том, что Азат может захотеть увидеть сына. И узнает, что Адам – его сын…
Но вероятность этого не особенно велика, учитывая, в каком настроении Зверь сегодня вылетел из конференца. Все же, то, что я замужем теперь и родила от другого мужчины, для Азата – самое жуткое предательство. И мне вряд ли будет место рядом с ним… Это на эмоциях он мог по-другому думать, тащить меня куда-то, словно неандерталец.
Он не неандерталец совсем, уж мне ли не знать…
Азат – очень даже здравомыслящий человек… Когда ему надо. И когда дело касается его самого и его моральных устоев. В этих вопросах он лабилен.
И именно потому я сегодня, чуть подождав для верности, вышла из конференца и побежала не к выходу из офиса, сверкая слезами и едва дыша, как непременно поступила бы еще год назад, а спокойно поехала на лифте на свой этаж, там села за компьютер и начала методично готовить материальную базу для своей лжи.
Потому что бежать куда-то – это заманчиво… Когда одна. А вот с Адамом на руках я особо не побегаю. Да и не хочу, если честно.
Здесь, в этом тихом красивом городе на берегу реки, я обрела, наконец, то, к чему стремилась: спокойствие, самоуважение, планы на будущее. Свободу.
И никогда от этого не откажусь.
Буду бороться до конца. Пусть и не самыми честными способами.
В конце концов, у меня ребенок на руках. Не до игр.
Глава 14
– Не волнуйтесь, это вредно тоже для лактации, – Аня ставит передо мной кружку с теплым напитком.
Я удивленно смотрю на нее: неужели мое потерянное состояние настолько заметно?
– На вас лица нет, – отвечает на мой молчаливый вопрос Аня, – на работе проблемы?
Я беру в руки кружку, аккуратно отпиваю… Странный вкус. Похоже немного на какао, но разбавленное. Сладковатое.
Пока пью, размышляю, надо ли мне откровенничать с чужим человеком? Хотя, с другой стороны, именно чужие люди мне безвозмездно помогли в свое время. И так помогли, как не каждые родные смогут.
А, учитывая, что мои родные, наоборот, сделали все, чтоб погрузить меня в бездну страданий, то…
Аня работает у меня с самого рождения Адама. Ее нашла Лаура по каким-то своим каналам, вернее, по каналам своей мамы.
Русская по происхождению, она уже много лет живет в нашей стране, была замужем за шведом, вырастила двоих сыновей… Похоронила мужа не так давно. И теперь подрабатывает, как я понимаю, просто для удовольствия, чтобы не находиться дома. Не думаю, что она сильно нуждается в деньгах, телефон у нее гораздо дороже, чем мой, да и одета Аня тоже дорого и добротно, как здесь принято у среднего класса.
Во мне все еще стынет ощущение грядущего кошмара, все еще никак не может уложиться до конца вся жуть ситуации.
Я сделала все, что возможно, даже выработала верную, на мой взгляд, конечно, стратегию дальнейшего поведения. Но все равно чувствую себя так, словно плитой каменной придавило. Могильной. Не выдохнуть никак.
Может, в самом деле, проговорить свои опасения? Не для того, чтоб пожалели и помогли. Тут никакой помощи не может быть. А для себя самой. Чтоб принять ситуацию.
– Мой… Мой бывший муж вернулся… – Всевышний… Я это сказала. С удивлением прислушиваюсь к собственному дрожащему голосу. Смотрю на Аню, спокойно и участливо глядяющую на меня… И неожиданно начинаю плакать.
Навзрыд. Со всхлипами и истерикой, ощущая, что словно лавиной несет, остановиться никак…
Все напряжение, накопленное за этот ужасный день, выходит со слезами, мне ужасно стыдно, что не могу остановиться, не могу проконтролировать это, закрываю лицо трясущимися пальцами, зажимаю рот, но рыдания все равно прорываются.
Занятая борьбой с собой, не сразу понимаю, что меня обнимают.
Аня, наклонившись надо мной, прижимает к груди, гладит по голове и что-то бормочет на русском. Я не понимаю слов, но само их звучание, спокойное, напевное, неожиданно успокаивает.
Ее теплые руки, пахнущие детской присыпкой и молоком, такие добрые и утешающие. Плакать становится легче, это уже не черная истерика, а что-то легкое, светлое.
И не стыдно. Совсем нет.
Я плачу еще какое-то время, пока слезы не пропадают постепенно сами.
– Ну что, девочка, полегче? – Аня тянется за влажными салфетками, вытирает мне лицо, высмаркивает, как маленькую. Потом подталкивает в руки кружку с теплым напитком. – Вот, попей. Силы нужны тебе. Не для себя, для него, – кивает она на закрытую дверь спальни.
– Спаси-бо… – у меня не с первого раза получается выговорить это простое слово, и Аня успокаивающе кладет мягкую ладонь на плечо.
– Ничего страшного, Нэй, поплакать – это первое дело для женщины. У нас со слезами выходит все черное, что копится и отравляет… Когда мой… муж покинул меня, я не могла плакать… Стояла, смотрела, как его жгут… И не плакала. Словно замерзла. Сыновья беспокоились, даже хотели врача вызвать. Но я не разрешила.
Аня встает, наливает себе того же напитка, что и мне, добавляет сахара, молока, садится рядом, отпивает, задумчиво щурится на черноту ночи за окном.
– Я только через полгода заплакала в первый раз… Случайно. Утром вышла на кухню, принялась, как всегда, готовить завтрак на двоих, кофе, как он любил, с кардамоном… И спрашиваю, как всегда спрашивала, надо ли ему сахара? Поворачиваюсь, а его кресло пустое… И вот тут-то меня и накрыло… Два часа прорыдала. И знаешь, прямо легче стало. Словно… Отпустил он меня, что ли… Я после этого переехала в другую квартиру, а вещи его отдала на благотворительность. Ничего себе не оставила.
– Даже на память? – непонятно, зачем уточняю я, все еще вслипывая тихонько и с удивлением ощущая себя почти что в норме.
– Память… – улыбается Аня светло, – память – она здесь.
Она кладет руку к сердцу.