- -
- 100%
- +
– А почему? – проявляет он вежливость, хотя лично ему мерзкого старушечьего нрава вполне достаточно, чтоб ей и похлеще прозвище навесить.
– А пусть тебе внучка расскажет. Заодно и подумаешь хорошенько, прежде чем ночью к ней в койку лезть.
Старуха уходит вниз, ворча по пути что-то о распущенности современной молодежи, проклятых хиппи и белой южной швали.
Дебби только головой качает, потом ловит вопросительный взгляд Шона, вздыхает.
– Пойдем на крылечке посидим.
– Ну пойдем.
Шон прихватывает сигареты, чтоб всласть подымить перед сном. Он уже смирился, что сегодня ночью ему до Деб не добраться, поэтому старается уговорить организм утешиться только дозой никотина.
Они садятся на крыльце, Шон мягко вполне невинно со стороны обнимает Деб одной рукой, держа в другой сигарету. Все выглядит мило. А вот что делают его пальцы в ее трусиках, и почему Деб периодически вздрагивает, знать никому постороннему не нужно.
Деб тихонько рассказывает историю появления прозвища, и Шон даже отвлекается от мягкой плоти под своими пальцами, потому что реально прикольная история. И познавательная, да.
Оказывается, бабка Деб примерно в году так восьмидесятом поймала и обезвредила бежавших преступников. В одиночку, ага. С помощью этого самого обреза.
История была нашумевшая. Преступники, приговоренные к высшей мере, рванули прямо с транспортника, терять им было нечего, а здешние просторы позволяли какое-то время скрываться. Скорее всего, они хотели потом попробовать перейти границу с Канадой, но перед этим нехило повеселились на местных разрозненных фермах. Три таких поместья ограбили, поиздевались над хозявами. Кровавая история, плохая. Бабушка Барб, которая тогда была одинокой вдовой с десятилетним сыном на руках, само собой, мало что могла противопоставить тварям. Кроме своего бешеного нрава и полной отмороженности, само собой.
Про преступников знали, их искали, рассылали ориентировки и проводили беседы с местными, уговаривая, пока не найдут, переждать в городе. Но Барб МакКорни не захотела бросить ферму, потому что в то время это был ее единственный доход. А, учитывая, что другие пострадавшие фермы сожгли, было понятно, что с пустым и предоставленным для разграбления домом поступят так же. Барб засекла непонятных чужаков издалека, успела отправить десятилетнего сына верхом в город за помощью, а сама засела на чердаке с обрезом. Подпустила пришельцев поближе и хладнокровно всех расстреляла. Очень быстро и безжалостно. Двоих насмерть, еще двоих ранила. Потом вышла, связала раненых так, чтоб не могли двигаться, и ушла в дом дожидаться шерифа.
После этого про нее написали в местной газете, вручили какую-то награду, и даже дали денежную премию. Барб все приняла спокойно. Кроме предложения о замужестве от покоренного в самое сердце боевой амазонкой шерифа. При повторном, уже более настойчивом предложении покосилась на обрез. Больше ее никто не беспокоил. Уважали во всем округе, особо в перепалки не вступали. Замуж, правда, потом еще звали, но она всем отказывала. «МакКорни – однолюбы», – всегда говорила она.
Потом ее сын вырос и очень быстро дослужился до шерифа округа. И все восприняли это правильно. Ну в самом деле, кому как не сыну погибшего героя войны и «Той самой МакКорни» занимать шерифское кресло?
Вообще, МакКорни в Кливленд-Хайтсе было примерно пятьдесят процентов. Родственники, дальняя и ближняя родня. Так что все жили дружно, иногда ругались, но по-семейному. Пришлых не любили. Но Шон это уже и сам понял.
Он тушит сигарету, обнимает Деб сильнее, упиваясь ощущением нежного, трепещущего от его рук тела, часто дышит, представляя, как бы он славно сейчас ее трахнул прямо на крылечке. Сначала нагнул бы ее голову, заставляя обхватить губками член, вобрать до конца. Потом посадил бы сверху и смотрел, как она двигается, как стонет… Сууука… Ну вот как так??? Ну почему именно когда нельзя, хочется острее, до дикости???
– Шон… – как она выстанывает его имя, пи**ц просто… – Не надо, Шоннн…
– Знаю, знаю, малыш, но не могу, не могу, не могу, бл****… – рычит он ей в шею, быстро двигая пальцами у нее в трусиках и кайфуя от запаха ее возбуждения. – Пошли опять в сарайчик, пошли, пошли…
– Шон…
– Хватит там тискать мою внучку, хиппи наглый! Спать! – раздается из-за двери, и Дебби вспархивает из его рук легкой бабочкой.
Шон еще секунду сидит на крыльце, успокаиваясь, а потом выдыхает и заходит в дом. Вежливо желает стоящей прямо за дверью старухе спокойной ночи, получает в ответ предупреждение не шляться по дому, и уходит.
В комнате, кое-как взгромоздившись на узкую койку, он подносит к носу пальцы, все еще пахнущие Деб, рычит и дергает молнию джинсов. Бл***…
Деб, ты не представляешь, как будешь это все отрабатывать…
А вот он сейчас представит…
Глава 13
– Ничего так домишко, приятный…
Шон задумчиво оглядывает нехилый такой двухэтажный особняк, невольно припоминая пошедшую с молотка семейную развалюшку в родном городе.
Да, сука, это тебе не Джорджия.
Это, бл*, Огайо…
– Пошли, не бойся, – смеется его малышка и тянет за руку к двери.
– Да я и не боюсь… – ворчит Шон.
И понимает, что вот нифига не признается. Что боится. Даже не так. Не боится. Переживает.
Что не ко двору придется.
Хотя, бабка, вредная старая леди, вроде как приняла.
И вопросов даже особо не задавала.
Может, то, что он этой ночью к ее внучке все же не полез в постель, сыграло свою роль?
Может, она полночи стояла с обрезом, его караулила?
А чего? После того, что он про нее узнал, да и на своей шкуре испытал, вот нифига бы не удивился.
Утром их накормили омлетом с беконом и домашними булочками.
Потом они с Деб немного погуляли по ферме, его девчонка вдоволь поржала над его попытками забраться на смирную Милли.
Это оказалось нихера не легко, потому что спина кобылы и сиденье байка – вообще не одно и то же.
Но ничего, справился. И даже немного посидел, умоляя тварюгу не шевелиться.
Деб смеялась.
И выглядела охренительно хорошенькой при этом. Она вообще как-то преобразилась в привычной обстановке.
Уже не выглядела отличницей-четырехглазкой, как в Атланте.
А такой деревенской феечкой, легкой и веселой. Ее хотелось таскать на руках и валять в стогу сена.
Шон, собственно, это и запланировал с утра. Для того и попытался на чертово животное забраться.
Романтик херов.
В итоге ничего, кроме дополнительных шуток и иронично выгнутой брови старой ведьмы при виде его охренительно эпичной посадки на лошадь, не добился.
И вот теперь вообще неизвестно, чего дальше будет. Одно радует, что родители Деб в городе только завтра планируют быть, поэтому у них есть ночь. У него есть ночь, для того, чтоб немного прийти в себя, обрести пошатнувшуюся уверенность.
И показать зажравшимся ирландцам, что Уокеры – вообще не пальцем деланные. И предки у них, может, и не проповедники, как у некоторых, но трапперы в свое время были знаменитые.
И им похер было, уши волков приносить или скальпы индейцев.
И то, и другое добывали за раз.
Тут Шон себя поймал на этой дикой мысли и еще больше охерел.
Потому что никогда, ни при каких условиях в нем эта вот кровь предков не выползала. Хотя, в отличие от многих современных парней. Он знал, кто у него дед, и прадед и прапрадед. Прикольные были чуваки, кстати.
Тяга младшего братухи к лесу – это от них. И тяга самого Шона к железу и путешествиям – тоже от них, только по материнской линии.
Особенности жизни в маленьком городке.
Все друг друга знают.
И да, чужих тоже не любят.
Поэтому, посмотрим, братья Патрики, кто еще будет танцевать последним…
Внутри дома Шон оглядывается.
Ну, в принципе, так он и предполагал.
Нормальная обстановка обеспеченной семьи.
Хорошо, что Деб в таком выросла. Повезло ей.
И его дети тоже будут в таком расти.
От мыслей о детях его в очередной, уже непонятно какой за сегодня раз, торкает удивлением, и поэтому экскурсию по дому он благополучно пропускает.
– А вот тут моя комната, – Деб распахивает массивную дверь.
Шон заходит, оглядывается. Ну да. Комната принцессы, чего он ожидал? Папина гордость, мамина радость…
– Все оставили на прежних местах…
Деб проходит, трогает мягкие игрушки на комоде, кукол в разноцветных платьях. На большой заправленной кровати оставлена нежная девичья сорочка. Розовая такая. С оборками.
Шон смотрит на нее, затем переводит взгляд на Деб.
– Ой, – она мило смущается, сдергивает сорочку с кровати, мнет в руках. – Мама, как всегда…
– Надень.
Шон сам не верит, что говорит это.
Но факт: эта розовая хрень с оборками заводит. Дико.
– Шон…
Деб, похоже, не ожидала такого. Стоит, мнет рубашку, лицо полыхает. Шон сразу просекает, что, несмотря на явный треш просьбы… Она тоже заводится. Но не хочет признаваться.
Какая плохая девочка!
– Надень.
Деб отбрасывает в сторону сумку, снимает обувь.
Шон подходит к комоду, опирается на него. Смотрит.
Это не стриптиз, нисколько. Но заводит гораздо сильнее.
Деб неловко выпутывается из джинсов, под ними милые розовые трусики. Шон держит дистанцию. Разглядывает. Лицо у его малышки пылает уже, на жениха своего не смотрит, стесняшка.
Натягивает сорочку поверх белья.
И Шон роняет челюсть.
Розовое недоразумение до пят.
Полностью закрывает грудь, высокий пояс, рукава фонариком…
Сууука…
Дебби, с ее забранными в высокую гульку волосами, немного растрепавшимися после переодевания, в пунцовыми щеками и подозрительно блестящими глазами, в этой длинной сорочке выглядит, как леди девятнадцатого века.
Шон как-то разглядывал картинки в тюремной библиотеке. Точное попадание. Только высоких перчаток не хватает.
Нежная, невинная, собралась на… Как это у них называлось раньше? Бал? Да, собралась на бал.
Танцевать. Обмахиваться веером. Смеяться и кокетничать с подружками, такими же, как она, дочками местных богатеев.
Он, по сравнению с ней, пес дворовый, охотник, траппер в грязной одежде. Воняющий пылью дорог и лошадьми.
И не помышляющий не то, чтоб помечтать о такой девочке, а даже и о взгляде мимолетном. Готовый убивать за этот взгляд.
Они одни.
Она сбежала с бала.
Он ее нашел.
И вот что сделает неотесанный траппер с невинной девочкой, а?
– Иди сюда.
Голос звучит грубо. А как еще должен звучать голос охотника?
Деб, осознавая, что происходит что-то ужасно странное и интересное, идет. Медлит, полностью поддерживая игру в дочь богатого шерифа и бедного охотника.
Смотрит. В глазах волнение вперемешку со страхом.
Шон не выдерживает первый. Широко шагает, подхватывает ее под попку, резко, так что она взвизгивает от неожиданности, сажает на себя.
– Ну что, дочка шерифа, – хрипит он, утыкаясь носом в ее шейку и дурея от запаха возбуждения и страха, – потанцуем?
– С удовольствием, мистер Уокер, – шепчет она, мягко обхватывая его за плечи и прижимаясь, – только будьте осторожнее…
– Не обещаю, мисс, не обещаю…
Заниматься сексом на розовой постели принцессы, с нежной красавицей в тонком длинном платье…
Ну вот кто бы Шону Уокеру сказал, что у него такое будет?
Не поверил бы, ни за что.
А оно – вот оно. Сбывается даже то, чего вообще не может быть, ни при каких условиях.
Шон медленно поднимает розовые оборки на сорочке, оголяет тонкие ножки. Становится на колени прямо перед кроватью, возится с болтами на джинсах, чувствуя себя дикарем, который невинную девочку сейчас трахнет.
И это будоражит.
– Прости, малыш, сегодня без нежностей…
Деб только выдыхает взволнованно. Она уже поняла, что ее жених заведен больше обычного, и мягко не будет. Да ей и не хочется.
Контраст его татуированных рук и ее невинной девичьей сорочки выглядит кощунственным. Острым. Убийственным.
Деб не была на исповеди ни разу, но сейчас ее так и тянет пробормотать: «Простите меня, святой отец, ибо я грешна…», потому что то, что происходит в ее девичьей спальне, невероятный и невозможно горячий грех. Ее семья не особенно набожна, но здесь…
Шон дергает ее за бедра на себя и врывается без подготовки. Сразу на всю длину. Деб вскрикивает.
Это грубо. Это больно!
Но, буквально через секунду, когда он, не медля, начинает движение, Деб чувствует только нарастающее удовольствие. Только яростную необходимость в ответном движении. К нему. Она смотрит на своего жениха, на тонкие ноги у него на плечах, на розовую смятую рубашку, видит, что он отслеживает ее взгляд, и что зрачки у него уже затопили всю радужку.
Лицо жестокое. Напряженное. Жадное.
Она делает движение навстречу, хочет дотронуться до него, но тяжелая рука припечатывает горло, приказывая не шевелиться:
– Лежи, дочка шерифа, не двигайся…
У Шона чернущие жестокие глаза, грубая кожа на подушечках пальцев, царапает, горячее до жжения тело. Он сам как грех, как что-то темное, порочное, опасное. Деб подчиняется. Смотрит, не отрываясь. Для нее такой секс с ним в новинку. Обычно, Шон нежен, по-своему, предупредителен, ласков.
А здесь словно не он, словно другой человек ее имеет. И, самое порочное в этом всем: ей нравится. Ужасно нравится то, что он с нею делает!
Деб задыхается от эмоций, от непонятных чувств, смеси желания и страха, жадно хватает воздух, смотря в глаза своему жениху.
– Давай, дочка шерифа, кончай, – рычит он повелительно, и Дебби подчиняется.
Оргазм трясет так, что дышать становится больно. Она выгибается, закатывает глаза, цепляется в широкое запястье руки Шона, все еще удерживающего ее за горло.
Он смотрит на это, делает последние, самые жесткие движения и успевает выйти, перед тем, как кончить прямо на розовый хлопок невинной девичьей сорочки. И это выглядит до того горячо, что хоть на второй раунд заходи.
– Малыш, это было охерительно, – Шон тянет Деб к себе, усаживает на колени, целует, мягко и утешительно. – Я чего-то сорвался… Прикинь, представил, что первый раз тебя трахаю. И будто ты не ты, а типа дочь шерифа из прошлого века…
– Позапрошлого, ты хотел сказать… – Деб мягко и успокаивающе ведет по его плечам пальчиками.
Не показалось ей, значит… Интересно как… Деб кладет голову на плечо своего жениха, прикидывая, есть ли у нее в гардеробе еще что-нибудь такое же.
Интересное.
А, если нет, то где бы его прикупить?
Глава 14
– Малыш, тебе обязательно туда идти, а?
Шон с сомнением смотрит на Деб, которая уже пятнадцать минут убеждает его пойти с ней в местный бар. Она созвонилась со своими подружками школьными и теперь хочет с ними встретиться. Шон не особо горит желанием куда-то переться, хотя и понимает, что надо. Но вот, бл*…
Он и так чего-то напрягся.
Не, потом, само собой, расслабился.
Деб и ее розовая невинная хрень помогли. Так помогли, что при одном воспоминании о том, что было совсем недавно, прям яйца поджимаются.
Он бы, например, оставил свою малышку дома и заставил отрабатывать за прошлую ночь, когда пришлось самому трудиться.
Но Деб хочет встретиться с подружками. И, в принципе, хотела вытащить Шона. Но это уж фиг. Ему одной ее бабки за глаза хватило. А тут еще и подружки… При одной мысли о том, что будет происходить на таких посиделках, волосы дыбом встают.
Деб уговорить его не удалось, но сама она полна решимости.
– Шон… Ну когда я их еще увижу?
– Ладно, малыш… Только без мужиков, да?
– Шон, ну какие мужики в кафе-пекарне? Не смеши. Там даже танцев не бывает.
Деб чмокает его в губы, уворачивается от загребущей лапы, норовящей забраться под юбку и все же настоять на своем, и убегает.
А Шон остается один в огромном доме. Смотрит телек, ест чипсы, пьет пиво. И готовит себя мысленно к встрече с шерифом.
И понимает, что нихера не готов.
Потому что к такому, бл*, не подготовишься, ну вот никак не подготовишься!
Главное, первую встречу пережить. Без лишних дырок в шкуре. Судя по ласке старой Барб, в семье особо не разговаривают.
И, если сразу не пристрелят, то велик шанс добрать свое потом.
Когда руки Деб будет у ее папаши просить.
Черт, чего ж так все сложно-то?
И это еще свадьба впереди!
Не, братухе в этом плане сказочно повезло.
Его Керри, мало того, что золото, так еще и сирота! Это ж пи**ц везение!!!
Шон достает еще бутылку пива, доканчивает чипсы. И обнаруживает, что пачка сигарет последняя.
А это уже херово. Потому что завтра приедет папаша-шериф, и надо будет как-то себя успокоить перед серьезным разговором с будущим родственником.
Шон обдумывает ситуацию и затем решительно идет к выходу.
Хрен с ним, купит сигарет, а заодно и Деб заберет из кафе. Пора ей уже. А то ночь скоро, темно там, страшно.
Маньяки всякие.
Дома, в кроватке девичьей, ждут не дождутся…
Шон покупает сигареты.
Едет по прямой наводке навигатора к месту встречи его малышки с подружками.
И с расстояния нескольких метров видит в панорамное стекло витрины, как Деб обнимается и целуется с мужиком.
Шон закрывает глаза, считает до пяти. Открывает.
Ситуация не меняется.
Деб сидит, рука какого-то утырка на ее хрупком плече.
На лице утырка веселье.
Пока что.
Шон усмехается. Убирает от греха подальше ключи. Снимает куртку.
И идет в кафешку.
Сегодня тут будут танцы.
Глава 15
– Этот?
Голос мужской. С начальственными нотками, грубый.
Шон открывает один глаз, но с лавки не поднимается. Много чести.
– Да, он самый.
Рядом на соседней лавке кряхтит Мартин. Шон косится на него, усмехается, морщась от боли в разбитых губах. Правильно, кряхти, придурок. Так тебе и надо, скоту.
Мартин садится на лавке, смотрит на подошедшего к клетке мужчину.
Ну, как смотрит… Не особо смотрит, конечно. Потому что, в отличие от Шона, у него подбиты оба глаза, и глядеть больновато. Но сам виноват, нехер подставляться.
– Уокер, значит…
Точно, по его душу…
А чего же не за Мартином, а?
Но, в принципе, правильно, Шон-то пришлый.
Непонятно, почему его противника вообще посадили.
Хотя нет, это тоже понятно. Кого-то же надо. Остальные-то разбежались, трусы.
Как скопом на одного налетать, так они борзые щенята. А как отвечать, так мы все не при делах…
– Дядя Том… – о, голос подал. Виноватится. Утырок.
– С тобой, придурком, я потом поговорю, отдельно. Сначала с Уокером. Вставай.
Шон садится на лавке. Глядит на мужика в шерифской форме.
Бл***…
Ну че, привет, будущий родственничек…
Веселая встреча, правильная…
– Шериф МакКорни, – коротко представляется мужик.
– Привет, шериф.
Голос после ночи на тюремных нарах хрипит и ломается. Пить хочется зверски, но Шон просить не собирается. Перетопчется.
– Давай, Уокер, на выход.
– А я? – опять подает голос Мартин.
– А ты, МакКорни, посидишь до приезда твоей матери.
– Дядя Том… Ну зачем маме позвонили?…
Шериф, больше не глядя на расстроенного родственника, коротко кивает Шону на выход и потом по направлению к своему кабинету.
– Шон, милый, – его маленькая девочка вскакивает с диванчика и рвется к нему обнимать.
Шон подхватывает тонкое тело, чувствуя себя распоследним придурком. Устроил девочке веселую ночку, молодец, бл*.
Но вот ничего не мог с собой поделать.
Как увидел лапу придурка Мартина на хрупком плечике его малышки, так и отключил голову. И даже сейчас с трудом помнит происходящее.
Шум, визг, звон посуды, крики, Дебби пытается виснуть на шее, причем, сначала у придурка, и за это Шон дополнительно помечает плацдарм, а потом и на нем. Что-то кричит, но слова не долетают.
Придурок высокий, юркий. Пару раз удается уйти от удара, но потом Шон его все же достает.
И тут же замечает пополнение. Из-за стойки прыгают в зал сразу двое крепких ребят. Ух ты, смертнички!
Шон рычит радостно, отодвигает за спину мельтешащую под ногами Деб и бросается вперед.
Короче говоря, все очень весело и задорно.
Потом приезжает полиция.
Шона и его противника забирают в участок. Плачущую Деб сурово просят идти домой и дожидаться отца, который приедет и даст ей по жопе, чтоб не стравливала самцов друг с другом.
Шон рычит, рвется и вообще буянит. Его соперник тоже не отстает.
В целом, все выглядит, как переполох в курятнике, когда туда лисица забирается. А он, Шон в роли пса-защитника.
И только уже в участке, успокоившийся и немного пришедший в себя Шон узнает грустную новость: его соперник, оказывается, и не соперник вовсе, а брат Дебби. Троюродный по материнской линии. Седьмая вода на киселе, короче. Но не для ирландцев. А его группа поддержки – это уже его родня. И, опять же, родня Деб.
И очень он, Шон Уокер, душевно вливается в ряды новых родственников.
С фейерверками и шампанским.
Молодец.
– Дебби, подожди нас здесь, – командует шериф, но его дочь упрямо хмурит брови.
– Нет, я с вами!
– Дебора!
– Папа!
– Шериф! – вклинивается Шон, решив, что терять ему уже нечего, за закрытыми дверями кабинета явно ему ничего хорошего не скажут, поэтому лучше не оттягивать неизбежное, – я хочу жениться на вашей дочери!
В участке наступает гробовая тишина. И только из клетки орет воодушевленный Мартин, сразу просекший, как отвлечь внимание своей мамаши от себя любимого:
– Молоток, Уокер! Это по-нашему!
Шериф МакКорни наливается краснотой так, что, кажется, его удар сейчас хватит, Деб поспешно кладет ему руку на грудь:
– Папа, папа, только спокойно, только спокойно, прошу тебя, папа…
Шериф смотрит на ладошку Дебби, затем переводит взгляд на стоящего в независимой позе Шона, отслеживает его потрепанный вид, рваную майку, забитые татухами руки, тоннели в ушах и молчит.
Потом выдыхает и опять кивает на дверь:
– В кабинет. Оба.
Затем переводит взгляд на сотрудников, и те сразу же принимаются работать. Усиленно. Дисциплину соблюдают.
– Дядя Том, соглашайся, наш человек, нормальный! – продолжает весело орать Мартин.
– МакКорни, уймись, – командует шериф коротко, – а то опять на две недели исправительных работ попадешь.
Мартин затыкается сразу же.
Шон усмехается. Этот новый родственник ему уже начинает нравиться.
В кабинете шериф садится в кресло, кивает Деб на диванчик. Шону ничего не говорит, не приглашает присесть, и тогда Деб показательно встает рядом с ним и переплетает пальчики с его лапой.
Шериф МакКорни смотрит на этот протест и дергает уголком рта. Потом берет бумагу со стола и читает. Громко, явно не для себя.
Для них.
– Уокер Шоннан Джеймс. Двадцать пять лет. Белый, католик. Два тюремных срока за хранение и распространение наркотиков. Последний раз в тюрьме Сан Квентин. Многочисленные нарушения правопорядка, драки, вождение в нетрезвом виде… Штрафы за неправильную парковку и превышение скоростного режима в пяти штатах… Образование: неоконченная средняя школа. Работа: полгода в автосервисе, механиком.
Он поднимает глаза на стоящую перед ним парочку, откладывает бумагу:
– Ну что я могу сказать? Прекрасный выбор, Дебби.
– Папа! – начинает Деб, сжимая руку Шона до побелевших пальцев, – это все в прошлом! Шон уже давно…
– Полгода, я в курсе, да, это очень давно, – перебивает ее шериф.
– Папа, ты не понимаешь… Шон…
– Погоди, малыш, – Шон решает, что, пожалуй, он уже давно терпит. Как-то даже слишком давно. И как-то даже неправильно это, столько сдерживаться. Вредно. Для организма. Окружающих. – Шериф, я вашу дочь люблю. Мое прошлое – это мое прошлое. Я им не горжусь. Но и оправдываться не собираюсь. Сейчас я здесь только потому, что Деб захотела. И я хотел, чтоб ей было хорошо. Поэтому все, что надо сделать, я сделал. На этом закончили. Предъявите мне еще что-то? За драку?
Шериф какое-то время молчит. Потом встает.
– Папа… – предупреждающе говорит Деб, а Шон внимательно отслеживает руки ее отца. Ну, мало ли, кобура близко, достать – нехер делать. Петляй потом отсюда по-заячьи…
– Щенок наглый, – спокойно отвечает шериф, – выскочка деревенская. Не упроси меня дочь, запер бы тебя здесь на полные две недели.
– Папа, ты мне обещал!
– Деб, мы сами решим, – Шон смотрит на шерифа, не собираясь уступать. И прятаться за спиной невесты тоже не собираясь. – Хочешь запереть, шериф, валяй. Твое право.
– Да, мое право. И обязательно бы запер…
– Папа!
– Но, Мартин не собирается писать заявление. И семья МакКорни, в чьей пекарне вы порезвились, тоже. Это их подарок вам на помолвку. И мой.