Демоны Олимпа: Мой дорогой безумец
- -
- 100%
- +
Знала бы она всю подоплеку, то наверняка бы меня поняла. Я живу в академии «Олимп» вовсе не потому, что мне так нравится торчать в общаге. Это единственная сделка, благодаря которой я могу обеспечить матери хоть какое-то подобие покоя.
Казалось бы, у нас не дом, а целое элитное поместье — восемь отдельных построек на закрытой территории, бывший загородный клуб с огромным парком! Гуляй — не хочу. Глеб мог спокойно занять гостевой дом у бассейна. Или обосноваться в коттедже на краю участка и тусоваться там в своё удовольствие. Да чёрт возьми, он мог потребовать себе весь цокольный этаж главного дома — а там, между прочим, две кухни, четыре санузла, бассейн и места столько, что можно без проблем разместить пару спортивных команд!
Но нет, это же Глеб. Его главный приоритет при выборе жилья — находиться как можно ближе к жертве, чтобы иметь возможность постоянно капать ей на мозги. Я даже сочувствую тем несчастным, с кем он учится в институте: перед ним открылся целый круг новых жертв. Хотя нет, не сочувствую. У меня банально не хватает сил думать о других, когда нужно спасать собственных близких.
У мамы в доме отдельное крыло со своей гостиной и балконом. Сколько себя помню, они с отцом всегда жили отдельно. Условия у неё роскошные, но мне тошно смотреть на то, как она добровольно запирает себя в этих четырёх стенах.
Поднимаясь по массивной дубовой лестнице к её тяжелым двустворчатым дверям, я на секунду замираю, собираясь с духом и натягивая на лицо привычную беззаботную маску.
Она, естественно, ещё не оделась. В комнате царит полумрак — плотные шторы задернуты, а в воздухе висит сизый, тяжелый запах папирос. Мама сидит на кушетке в шёлковом халате и дрожащими пальцами пытается собрать рассыпавшиеся по плечам волосы. Пытается привести себя в порядок. Сделать вид, что у неё всё под контролем и всё хорошо.
— Серёжа! — Её улыбка выходит надрывом и тут же рушится из-за блестящих дорожек слез на щеках. — А я так надеялась, что ты зайдешь ко мне перед отъездом! Ты ведь сегодня уезжаешь, да?
— Да, мам, — ответил я. Меня до глубины души тронуло то, что она вообще смогла запомнить день моего отъезда. — Упаковал вещи, скоро выезжаю.
Она судорожно смахивает слёзы со щёк, снова пытаясь выдать яркую, бодрую улыбку. Смотреть на эти попытки казаться сильной всегда невыносимо больно.
— Я так рада! Сделай одолжение, открой, а? Я тут кое-что приготовила для тебя. Вот, держи!
Я осторожно беру из её рук пухлый конверт, но не могу оторвать взгляда от её красных, опухших глаз.
— Мам, ну почему ты опять плачешь?
Она лишь отмахивается тонкой ручкой:
— Ой, да ты же знаешь меня. Опять взгрустнулось, ерунда всё это! Ты открывай, открывай скорее!
— Это не ерунда, — мягко возражаю я, но настаивать не рискую. Бесполезно. В её состоянии депрессивные приступы накатывают без видимых причин. Что, впрочем, не мешает мне каждый раз надеяться на честный ответ.
Тяжело вздохнув, я вскрываю конверт и достаю оттуда подарочный сертификат в наш местный зоомагазин. Я сразу понимаю, к чему это, и на душе становится невероятно тепло. На самом деле у меня на карте лежит столько денег, что я могу купить этот зоомагазин целиком вместе с потрохами, но сам факт…
Мама ловит мою искреннюю улыбку и впервые за день улыбается в ответ — уже настоящей, тёплой улыбкой.
— Ты только обязательно покорми тех бедных бездомных котят у причала, хорошо? Проследи, чтобы им хватало еды. Не экономь на них!
— Обещаю, мамуль, — отвечаю я и наклоняюсь, чтобы поцеловать её в бледную щеку. — Пушистые будут сыты и довольны.
— И присылай мне фотографии! — тут же оживляется она, а её глаза загораются искренним интересом.
Моя мама умеет переживать за всё на свете, как никто другой. Стоило мне полгода назад обмолвиться о стайке брошенных котят в районе причала «Кедровые пороги», как она тут же приняла это близко к сердцу. И, кажется, помнила об этом каждый день. Вот уж действительно парадокс: человек не может толком позаботиться о себе, еле держится на плаву, но всё равно изо всех сил пытается дарить тепло другим.
На протяжении всей жизни меня мучает один и тот же вопрос: как у человека с таким огромным и добрым сердцем мог родиться такой законченный, хладнокровный психопат, как Глеб? Иногда мне кажется, что брат просто забрал себе всю мамину злость и жестокость, не оставив ей никакой защиты от этого мира. А иногда я виню его в её болезни, хотя понимаю, что это не совсем справедливо.
Он просто делает всё, чтобы ей становилось только хуже.
Уезжать и оставлять её здесь всегда паршиво, но в то же время это приносит странное облегчение. Таков наш негласный договор: пока я уезжаю с глаз долой и беру удар на себя, Глеб оставляет её в покое. Не трогает её. Не заходит к ней в комнату. Не отравляет её разум своими ядовитыми, жестокими фразочками, заталкивая всё глубже на само дно безысходности.
Выезжая на главную дорогу, я вспоминаю её трогательную, изо всех сил храбрую улыбку и повторяю себе как заклинание: так действительно будет лучше для всех.
***
Я выгружаю вещи из своей любимой «Ласточки» и тащу сумки в общежитие. А в целом — всё не так уж и паршиво! В отличие от остальных членов моей семейки, я никогда не питал особой любви к пафосным двухэтажным хоромам, огромным особнякам и родовым поместьям.
Впрочем, скромничать тоже не стал: мне удалось выбить себе «одиночку» — прежний двухкомнатный блок Даниила Волкова. Это даёт мне кучу приятных бонусов, вроде отдельной зоны отдыха и персональной прихожей.
— Здорово, мажор! — Константин Демин просовывает голову в мою открытую дверь, бесцеремонно оглядывая обстановку. — Ну как к врачу съездил? Что Екатерина Юрьевна сказала?
О да, наши «Демоны» и их круговая порука. Дожили, а! Насколько же это иронично: секретная компания из одиннадцати отпетых бунтарей, раздолбаев и смутьянов стала для меня более родной семьёй, чем кровные родственники.
Прямо драма в трёх актах, хоть сейчас кино снимай.
— Нормально всё, — отвечаю я, бросая сумку на пол. — Полный допуск пока не дала, но обещала выписать справку до начала сезона.
Костя понимающе кивает, явно удовлетворенный ответом. А потом с искренним ужасом озирается по сторонам:
— Господи, Серый… Ну и свалка. Ты тут что, ремонт с демонтажом устраивал?
— Чего? — Я разворачиваюсь к комнате и задумчиво чешу подбородок. — Да ладно тебе, нормальная холостяцкая берлога. Просто она…
— Загажена, — безжалостно заканчивает он за меня. — Но при этом выглядит удивительно пустой! Как у тебя вообще получается совмещать эти два состояния? Это особый талант?
Я шутливо показываю ему средний палец:
— Это стиль истинного холостяка, братан. Не завидуй просто, что сам всё ещё ютишься в двушке с Ильей.
— Тебе нужен диван. И ковёр. А ещё, желательно, промышленный моющий пылесос, — качает головой Костя. — И вообще, как комендант общаги сквозь пальцы смотрит на этот хаос? Меня за неразобранный шкаф трижды на дежурство отправляли!
Я выдаю свою самую ослепительную улыбку главного красавчика курса:
— Деньги, святые, личное обаяние…
— Скажи проще: ты слишком чертовски хорош собой, а комендант просто стесняется делать тебе замечания, — с ухмылкой перебивает он.
Я лишь лёгким жестом жму плечами, даже не пытаясь спорить. Да, я чертовски красив, судите меня семеро! Но в словах Кости есть доля правды. На полу валяются пустые коробки из-под пиццы — полноценным обеденным столом я так и не разжился, — а носки живописно разбросаны по углам. Комната выглядит не так, будто здесь кто-то постоянно живёт, а словно сюда заскочил на пару дней уличный бродяга. Я растираю затекшую шею, критически осматривая свои «хоромы».
— Ну… Просто я здесь почти не бываю.
Ему даже объяснять не нужно, почему.
Наталья Сергеевна любит повторять, что у моей мамы вечная депрессия, а у меня — гипербуйная гиперактивность. И она не так уж далека от истины. Я физически не могу долго сидеть на одном месте, мне нужно движение! Быть прикованным к кровати из-за этого дурацкого сотрясения мозга — настоящее испытание. В моих венах словно бурлит чистый электрический ток, и у меня нет возможности его сбросить. Стоит мне переступить порог комнаты, как тут же начинает чесаться всё тело: хочется выскочить на улицу, найти очередное приключение на свою голову. Я не из тех парней, кто будет уныло залипать в телефоне или сутками играть в приставку. Мне нужно выходить в свет, флиртовать с девчонками, устраивать качественные потасовки и выпускать пар. Вот только в последнее время этот список развлечений урезался до минимума.
Костя, похоже, чувствует моё настроение, потому что неожиданно понижает голос и выдаёт:
— Кстати… Нынче ночью намечается сходка. Под мостом на Первомайской. Ровно в полночь.
Внутри у меня всё мгновенно вспыхивает, а вся накопившаяся за день хандра испаряется без следа.
— Серьёзно? На своей машине поедешь?
Кстати, именно я помогал Косте отрыть эту праворульную легенду дрифта в каком-то заброшенном гараже под Тимашевском. Она требовала кучи вложений и прямых рук, но с новым турбомотором уже уверенно шла к своему былому величию.
— Гоняться пока не буду, надо ещё движок нормальным топливом заправить да прошивку докрутить, но выставить на показ — обязательно, — Костя небрежно прислоняется к дверному косяку. — Тебе тоже стоит выгулять свою «Бэху».
Моя «Четвёрка» BMW в M-обвесе. Моя сладкая «Ласточка». Боже, да это же самое прекрасное, что вообще есть в моей жизни! Уж чем-чем, а своей малышкой я обожаю хвастаться перед местными.
— Идет, договорились. Главное — миновать Михалыча, — смеюсь я, вспоминая нашего древнего вахтёра-сторожа.
Дедуля Михалыч славится своей медлительностью и вечной дремотой, но, если проснется — сорвёт любой, даже самый гениальный план.
— Давай просто встретимся уже там, на месте?
— Базара нет. — Костя протягивает мне кулак для приветствия и, крутанувшись на пятках, уходит дальше по коридору.
Именно Костя в своё время притащил меня на эти ночные сходки автолюбителей. Настоящий уличный коктейль из нелегальных гонок, жжёной резины, дрифта и выставки крутых тачек. Сам он вынюхал про это подполье благодаря своему небольшому неофициальному бизнесу: Костя промышлял доставкой дефицитных импортных запчастей, редких спортивных глушителей и эксклюзивным чип-тюнингом. Для него эти тусовки были идеальным местом для поиска новых клиентов. А меня он позвал за компанию — потому что я слонялся без дела, злился на весь мир и просто сходил с ума от невыносимой тоски. Не имея возможности драться из-за травмы головы, я вынужден был урезать тренировки, и, кроме редких интрижек с девчонками, в моей жизни не происходило вообще ни-че-го.
Эти автосходки обычно организовывались спонтанно — сарафанное радио мгновенно разносило весть по нужным людям. Костя всегда узнавал обо всём первым, так как его мастерские руки и редкие детали были нужны всем. Для меня эти гонки стали полноценной заменой дракам! Вся эта тема абсолютна нелегальна, отчего кровь в жилах просто закипает от дикого адреналина. Когда толпа перекрывает дороги, а в воздух взлетает рев моторов — начинается настоящий безумный хаос! Конечно, это не совсем то же самое, что честная драка кулаками, но, когда мои пальцы сжимают руль, а ноздри забивает сладковатый запах палёной резины, я физически ощущаю, как вся моя темнота и злость сгорают без остатка.
Но самое классное во всём этом — мой дорогой братец Глеб даже понятия не имеет о существовании этого мира! Это единственная отдушина в моей жизни, которую он ещё не успел отравить своей желчью.
И пока я дышу, он о ней никогда не узнает.
Глава 2
Оля
— Ты точно всё собрала? Ничего не забыла?
Я с трудом стаскиваю тяжёлый чемодан по крыльцу и пытаюсь подавить то самое нервное, зудящее чувство под кожей, которое с утра упрямо орет мне: «Беги, беги отсюда, пока можешь!» Это прямо чудо какое-то, что я до сих пор не испарилась от такого дикого внутреннего напряжения.
— Да мне много и не надо, мам, — отвечаю я, изо всех сил пытаясь изобразить бодрый оптимизм. — У нас там всё равно строгий дресс-код, форменная одежда каждый день.
Наш старенький деревянный дом за моей спиной выглядит таким же перекошенным и готовым рухнуть в любую секунду, как и моё внутреннее состояние. Жалко ли мне его оставлять? Ни капельки. Знаете эту слащавую поговорку: «Мой дом — моя крепость»? Ха! Написавший её явно никогда не видел этого обшарпанного, сквозящего из всех щелей убожества. Он одновременно и слишком шумный, и пугающе тихий. Иногда мне кажется, что от любого более-менее сильного порыва кубанского ветра эта развалюха просто сложится как карточный домик. Я провела здесь последние восемь лет, постоянно пребывая в напряжении, с ноющими от страха костями, мечтательно молясь лишь об одном — выдохнуть хоть на минуту.
Честно говоря, мне хотелось взять отсюда как можно меньше вещей. Это, конечно, глупый и даже немного детский страх — верить, будто липкая тревога и вечный гнёт этого места могут впитаться в одежду, словно въевшийся запах гари, и увязаться за мной. Но я безумно хочу начать учёбу в академии «Олимп» с чистого листа. Без багажа — как в буквальном, так и в переносном смысле.
Подать заявление на грант в «Олимп» было абсолютно спонтанной идеей. Я была уверена, что у девочки из провинциальной глубинки нет ни единого шанса пробиться в элитную академию для золотой молодёжи под конец года. Даже моя родная семья крутила пальцем у виска: мол, куда ты лезешь со своим суконным рылом в калашный ряд? Зачем простой девчонке вроде Оли Свиридовой рваться к снобам и мажорам?
Да затем, чтобы убраться от него как можно дальше!
Скрипучая ветхая дверь отворяется с мерзким, пронзительным визгом. За этим звуком сразу же следуют тяжёлые, отмеряющие каждый шаг ступени — его шаги. Я делаю вид, что не замечаю его, направляясь к старенькой «Девятке» отца, стоящей во дворе. Дверца машины скрипит даже хуже, чем петли на крыльце, а в моей ладони остаётся кусочек отслоившейся ржавой краски. Но эта старая колымага всё ещё на ходу! И это единственная вещь, оставшаяся в семье после смерти папы. Не считая моего любимого фотоаппарата, это единственный предмет из прошлого, который я заберу с собой вопреки всему.
— Что, уже лыжи смазала? — раздаётся за спиной его обманчиво-размеренный, глуховатый голос. — А я думал, ты в последний момент струсишь и сдашь назад, как всегда.
— Ну чего ты начинаешь, Никит, — виновато встревает мама, утомленно качая головой. — Оля молодец, сдала все вступительные на высший балл. Она очень хочет учиться. — И уже тише, почти умоляюще добавляет: — Пожалуйста, не надо. Хотя бы сегодня.
Я отчетливо слышу в её голосе скрытое раздражение, смешанное с облегчением. Ей и правда станет намного проще, когда я уеду. Больше не придётся разыгрывать роль заботливой матери, не придется прятать взгляд при виде моих ссадин, синяков или ожогов. Она сможет любить меня на безопасном расстоянии — там, где моё присутствие не провоцирует скандалы. У них с Никитой будет отличная, спокойная жизнь. К ней-то он никогда не применяет силу так, как ко мне.
Я откидываю переднее сиденье и пропихиваю чемодан в узкий проём. И хотя я стою к нему спиной, я физически ощущаю его приближение. Всегда ощущала. Дело ведь даже не в самом доме — это выносимо. Невыносимо само ожидания удара. Ощущение приближающейся неизбежности, против которой ты бессильна. Нет, раньше я пыталась бороться. Было время, когда я из кожи вон лезла: ходила на цыпочках, старалась стать невидимкой, превратиться в идеальную, послушную падчерицу. Я наивно думала, будто могу хоть что-то контролировать.
Какая же я была дура.
Желудок сжимается в тугой ледяной узел. Я вожусь с чемоданом, а звук его приближающихся шагов заставляет внутренности скручиваться от паники.
В следующую секунду я ощущаю его горячее, тяжелое дыхание на своей шее.
Кожу мгновенно обсыпает крупной дрожью. Все инстинкты в один голос орут: «Беги!», но я знаю — если побегу, будет только хуже. Проверено годами. Его дыхание обжигает шею, словно едкая кислота.
— Давай помогу, криворукая, — произносит он с наигранной заботой.
«Да чтоб ты провалился, ублюдок», — мысленно желаю я.
— Я сама справлюсь.
— Да неужели? — Он выхватывает чемодан из моих рук и сам впихивает его в салон.
И тут же, без паузы, его тяжёлая, огрубевшая ладонь мёртвой хваткой впивается между лопаток, больно сжимая мышцы. Со стороны это, наверное, выглядит как обычное отцовское объятие или похлопывание по плечу. Но его пальцы въедаются в кожу до хруста суставов. Мне больно. Но ещё тошнотворнее от самого факта его прикосновения. Я стискиваю зубы до хруста в челюсти, чтобы не закричать, пока всё тело бьёт мелкая дрожь.
Раньше всё было по-другому. До этого лета Никите приходилось распускать кулаки, чтобы добиться от меня нужного страха. О, и он делал это с большим знанием дела! Чем больше я привыкала к его побоям, тем изощрённее он становился.
Но после того, что произошло той ночью на причале… хватит и этого.
Мне бы оттолкнуть его, вырваться, заехать локтем в дыхалку! Но я замерла, потому что на то, чтобы просто дышать, уходят абсолютно все мои силы. Когда он наклоняется к самому уху и ядовито шипит, я не могу сдержать судорожного вздоха:
— Думаешь, удрала к богатеям и стала лучше нас? Да ты назад приползешь на коленях, сопли вытирая! Эти мажоры тебя быстро в грязь втопчут. Ты — никто, слышишь? Пустое место. Ты никому не нужна.
Напоследок он с силой встряхивает меня за шею так, что зубы щелкают. На глаза вопреки воле наворачиваются слезы, но я упрямо молчу. Я молча переношу эту тупую боль в шее, повторяя про себя: это ерунда. Бывало гораздо хуже. Восемь лет я молила Бога, чтобы Никита просто исчез из нашей жизни, но чудес не бывает. Набрав полный рот воздуха, я резко подаюсь назад и со всей дуры заезжаю ему локтем прямо в рёбра!
— Ах ты, дрянь сутулая! — шипит он, хватаясь за бок.
Этого замешательства мне хватает: я моментально заскакиваю на водительское сиденье и со всей силы захлопываю дверцу. Мельком бросив взгляд на застывшую на крыльце маму, я завожу двигатель и буквально выжимаю педаль газа в пол. Старенькая «Девятка» взвизгивает лысой резиной, и машина с пробуксовкой вылетает с грунтовки на асфальт. Мне уже плевать, что скажут соседи.
Чем меньше становится фигура Никиты в зеркале заднего вида, тем сильнее кажется, будто вместе с дымом из выхлопной трубы я сбрасываю с себя всю прошлую жизнь. Я вцепляюсь мёртвой хваткой в руль, делаю глубокий вдох и выплёскиваю всё накопившееся в одном единственном, оглушительном крике!
В этом крике больше нет страха. В нём нет боли. Это крик-обещание. Крик-клятва.
«Это в последний раз, — повторяю я про себя, как молитву. — Это был самый последний раз, когда этот урод поднял на меня руку!»
Впервые за долгие годы этот выплеск эмоций заканчивается не слезами, а безумной, торжествующей ухмылкой. Мне даже не нужно смотреть в зеркало, чтобы понять: сейчас я похожа на настоящую сумасшедшую. Ну и пусть!
Пусть академия «Олимп» считается обителью местной золотой молодёжи и юных Демонов — меня это больше не пугает.
Ведь я только что вырвалась из самого настоящего ада.
Почти вся дорога до академии превращается в медленное, приятное расслабление. Я не ощущала такой свободы с тех самых пор, как не стало моего папы. Кажется, будто теперь я могу всё: поехать на все четыре стороны, стать кем угодно и начать жизнь с чистого листа. Называть это абсолютным счастьем, пожалуй, было бы наивно, но это точно колоссальное облегчение — дикое, опьяняющее облегчение.
Но судьба, видимо, решила проверить меня на прочность.
Ровно за три километра до поселка Терновник моя бедная «Девятка» начинает жалобно чихать, дергаться в конвульсиях и наконец затихает прямо посреди дороги.
Так близко к цели… и так глупо!
— Чёрт, чёрт, чёрт! — стучу я ладонями по рулю.
Кое-как докатившись по инерции до парковки небольшого придорожного кафе, я глушу мотор и замираю, пытаюсь сообразить, что делать дальше. Отказываясь верить, что этот день может быть испорчен, я запускаю привычную процедуру оживления своей старушки: качаю педаль газа, даю ей немного «отдохнуть», проворачиваю ключ на нейтралке… Увы. Мотор упрямо молчит.
— Серьёзно?! — рычу я, обращаясь к небесам, где кто-то явно решил надо мной посмеяться. — Вы что, даже на один день не можете оставить меня в покое?!
Уронив лоб на прохладный руль, я тяжело вздыхаю и кошусь в боковое окно. Чуть дальше за кафешкой виднеется ещё одна парковка, а у самого въезда аккуратно сложены пирамиды из старых покрышек. Автомастерская! Настоящий гаражный сервис!
Господи, неужели мои молитвы были услышаны?!
***
— Ну… в общем, спасибо, что забрала меня, — я сжимаюсь на пассажирском сиденье, плотно прижав локти к бокам и переплетя пальцы на коленях. — Знакомство, конечно, вышло так себе. Но я в «Олимпе» всё равно никого не знаю. А так как мне дали твой номер, когда распределяли по комнатам…
— Да ладно тебе, не бери в голову! — легко отмахивается Анна Белова, заправляя прядь ярких рыжих волос за ухо. — Я весь день в четырех стенах просидела, со скуки чуть не взвыла, пока всех дождёшься. Так что сменить обстановку было только в радость.
Она приехала за мной на симпатичном голубом ауди. На дворе январь, поэтому крыша, естественно, поднята. В салоне до сих пор стоит густой, приятный запах дорогой кожи — машина явно только из автосалона. Впрочем, рядом с моей помятой, покрытой ржавчиной «Девяткой» любой автомобиль казался произведением искусства. Я знала, что в академии «Олимп» учатся далеко не бедные дети, но, когда Анна проезжает под массивной кованой аркой на въезде, я окончательно убеждаюсь: поломка моей развалюхи была скорее благословением, чем бедой. Появись я на ней здесь — сгорела бы от стыда на месте.
— А ты… давно в «Олимпе» учишься? — спрашиваю я в вялой попытке завязать разговор.
У нас с этой девчонкой нет абсолютно ничего общего. Анна выглядит ухоженной, милой и какой-то невероятно правильной. У нее аккуратная укладка, стильная женственная одежда и изящные украшения — тонкая золотая цепочка на шее, серебряные серьги-кольца, а ногти покрыты нежно-розовым лаком. У нас дома, в Терновнике, над такими обычно посмеиваются.
На мне же драные джинсы, растянутая футболка с логотипом какой-то рок-группы и джинсовка, которую тамошние «модники», вероятно, назвали бы «винтажным шиком». А для меня это просто «единственная куртка, завалявшаяся в мамином шкафу». Из всех «украшений» у меня — только старый папин армейский жетон с личным номером на шее. Мои ногти без маникюра, а кожа вокруг них огрубела. Здесь, в «Олимпе», девочки вроде Анны наверняка смеются над такими, как я.
— С шестого класса, — отвечает она. — А до этого училась в их начальной школе — она формально другая, но суть та же. Ах да, пару лет назад я ещё на один семестр уезжала по обмену за границу. Но, по сути, я в этом кругу ада кручусь всю свою жизнь.
Она с резким свистом тормозит на свободном месте между новенькой «Ауди» и матовым чёрным «Геликом» и открывает багажник. Я выхожу, огибаю машину и достаю свой чемодан. Уже выдвигая ручку, я замечаю на другой стороне парковки ярко-синюю спортивную BMW M4. Автомобиль выглядит настолько эффектно и агрессивно, что я невольно замираю — мне кажется, я где-то её уже видела.
— Твои слова про «круг ада» — это просто метафора или тут действительно филиал преисподней?
Анна смеётся и указывает мне рукой на мощеную кирпичом дорожку:
— И то и другое! На самом деле всё не так плохо, да и компания у меня сейчас отличная. Хотя пару лет назад тут кипели такие страсти — хоть драму снимай.
Я недоверчиво кошусь на неё боковым зрением. В Анне нет абсолютно никакой неуверенности. Она держится так, будто владеет этим местом. Даже редкие студенты, проходящие мимо, едва удостаивают её взглядом — для них она своя.
Чего не скажешь обо мне…
— Тебе бы заклеить это завтра пластырем или надеть наглазник на запястье, — вдруг говорит Анна, кивая на мою руку. — В «Олимпе» видимые татуировки строго запрещены уставом. Полный бред, конечно.
Я опускаю взгляд на своё запястье. Там красуется небольшая татуировка, которую я сделала в память о папе — тонкий силуэт летящего журавля и дата. В нашей стране журавли — это про память о тех, кто не вернулся из боя...
Что ж. Поздравляю себя — это произошло.
В то время я совершала много глупостей, но татуировка — единственное, что осталось навсегда. Я не жалею о ней, но тёмные чернила на коже служат мне двойным напоминанием.
Во-первых, меня больше некому защитить. Никто не встанет между мной и Никитой. Я осталась один на один с этим миром, а значит, должна уметь заново за себя постоять.