- -
- 100%
- +
Пролог
Два года назад
Вера
– Эй, а как насчёт этого? – Моя сестра Лариса протягивает листок бумаги через обеденный стол. – Донор номер 376ВЕСП2. Моряк, владеет тремя языками.
Я морщусь.
– Когда я думаю о моряке, мне представляется горячий парень, который крутит романы с красавицами по всему миру, а потом это навевает мысли об инфекциях, передаваемых половым путём.
– Клиника не предложит тебе донора с ИППП, – закатывает глаза Лариса.
– Знаю. Просто делюсь тем, что думаю.
– Ого, – она выхватывает другой листок из стопки. – Целеустремлённый Инженер.
Я кривлюсь.
– Напоминает социально неуклюжего гения.
– Ум – это хорошо. Тебе нужен умный. Отец твоего ребёнка должен быть настоящим вундеркиндом.
– Да, но что, если он из тех, кто так невероятно умён, что лишён здравого смысла и уличной смекалки? Как твой последний парень? – подмигиваю я.
Нет нужды напоминать о том случае, когда бедняга попал в переделку в Жулебино и подумал, что умный разговор убедит гопника бросить нож и удрать.
Сестра сминает страницу и швыряет её через комнату.
– Ладно, дальше. А этот… Донор номер 7984ВЕСП5… Этот донор ставит Бога превыше всего и всегда готов помочь нуждающимся. В свободное время он волонтёрит в местных домах престарелых и молодёжных центрах, а также пристраивает бездомных старых кошек…
– Прекрати, – поднимаю я ладонь. – У него явно комплекс святого. И звучит слишком идеально, чтобы быть правдой. Пропускаем.
Сестра хихикает, беря следующий листок из стопки.
– Стопка тает на глазах…
– Кто следующий?
– Донор номер 9564ВЕСП19… Амбициозный Атлет… Высокий, с резкими скулами, ямочками на щеках и загорелой бронзовой кожей, этот донор не боится выделяться в толпе. Естественно атлетичный, физически крепкий, интеллектуально одарённый и целеустремлённый, он способен на всё, если загорится идеей. Он описывает себя как авантюриста и заядлого путешественника, с акцентом на сбор впечатлений, а не вещей. Происхождение: русско-польское.
– Дай-ка посмотреть, – жадно впиваюсь глазами в профиль Донора с номером 9564ВЕСП19 я. – Атлетизм – это плюс, у нас в семье с этим туго… А амбиции никогда не вредят. Ямочки – бонус. – Поджимаю губы, изучая остальные скудные детали. – Рост метр восемьдесят восемь. Чёрные волосы. Карие глаза. Здесь сказано, что он похож на знаменитостей вроде Дмитрия Нагиева.
– Короче, красавец, от которого слюнки текут.
Странное трепетание щекочет грудь, но я напоминаю себе, что никогда не увижу его лица – он будет лишь второй половиной ДНК моего будущего ребёнка. Успокаиваю сердцебиение и возвращаюсь к делу.
– Знаешь, папа был чистокровным русским, а бабушка по маме родом из Польши, – говорит она, повторяя то, что я и так знаю. – Может, это знак?
Поднимаю бровь. Она права. Но она также рылась в этих профилях со мной последние шесть выходных. Часть её наверняка жаждет закончить этот изнуряющий поиск. Я тоже. Но это не то, что можно взять наобум. Речь о биологическом отце моего будущего ребёнка. Нельзя выбрать просто «нормального».
Он должен быть идеальным.
– Идеального совпадения не бывает, – машет профилем Амбициозного Атлета, как белым флагом, перед моим лицом сестра. – Но это очень близко.
Перечитываю описание, пытаясь выудить что-то новое, скрытое, прячущееся на виду. Закрыв глаза, представляю его лицо – смесь красивых актёров с телом, от которого хочется прикусить кулак, – таким, что увидишь только на огромных билбордах на Тверской или у Казанского вокзала.
– Ты говорила, доктор Викторов генетически подобрал тебе этих доноров? – спрашивает Лариса.
– У него какая-то передовая алгоритмическая система, которая подбирает генетически совместимых, – отвечаю я.
Я прочитала об этом в брошюре месяцы назад, когда впервые ступила на путь одинокого материнства. Через неделю после встречи с командой доктора и подписания контракта они прислали кучу анкет о генетической истории, психологических наклонностях и чертах характера, а потом вызвали на анализы крови. После месяцев исследований прибыл солидный конверт с кандидатами.
И вот мы здесь.
– Мой голос за Амбициозного Атлета, – Лариса откидывается на стуле решительно. – Лучше не бывает.
Перечитываю описание ещё раз.
– Ты улыбаешься, – тычет пальцем в моё лицо сестра. – Решила?
Хохоча, я прижимаю листок к груди.
– Да. Кажется, да. Он – тот самый.
Глава 1
Настоящее время
Вера
Перечитываю письмо трижды.
Уважаемый Максим Александрович Новак!
По вашей просьбе мы уничтожили остатки вашего замороженного материала. Пожалуйста, учтите, что ваш образец успешно использовался ранее. Для ваших записей: ваш донорский номер – 9564ВЕСП19. Также сообщаем, что в соответствии с Федеральным законом: «Донор ооцитов и спермы не имеет права на материнство или отцовство в отношении ребёнка, родившегося в результате применения вспомогательных репродуктивных технологий».
Если возникнут вопросы, свяжитесь с нашим менеджером клиники, Маргаритой Быковой, она с радостью поможет.
С уважением,
Доктор Викторов и команда Клиника лечения бесплодия Викторова г. Москва
– Лариса! – зову я сестру в соседнюю комнату.
Через секунду она появляется в дверях моего домашнего кабинета, с моей девятимесячной дочкой Надеждой на плече.
– Прочти это.
Протягиваю письмо. Она морщится и щурится.
– Что это значит?
– Почему они прислали это мне?
– Ошибка канцелярии.
– Очевидно, – я забираю письмо и перечитываю. – Почему имя кажется знакомым? Максим Новак. Клянусь, слышала где-то.
– Подожди, – перекинув малышку на другое бедро, она ловко вытаскивает телефон из заднего кармана джинсов и одним большим пальцем вбивает имя в поисковик. – О боже.
– Что? Что?
Перевернув экран ко мне, она чуть ли не тычет им в лицо.
– Максим Новак – теннисист. Он победил американского спортсмена в прошлом году на Открытом чемпионате мира, помнишь? А потом они подрались после матча в Пекине?
– Я вообще не смотрю теннис. Ты знаешь, – напоминаю я, прежде чем впиться глазами в мускулистого Аполлона на фото.
Он красив, признаю. Густые чёрные волосы небрежно откинуты назад белой спортивной повязкой, обнажённый торс блестит от пота, сильные руки крепко сжимают неоново-жёлтую ракетку. Спорт – или любое соревнование – никогда не было моим, но имя наверняка мелькало в новостях или на билборде в переходе на «Охотном Ряду».
– А если он – твой донор? – спрашивает она, прикрывая ушки Надюши, хотя малышка ещё не понимает ни слова. – Помнишь его донорское имя? Амбициозный Атлет? И он наполовину поляк. Новак – польская фамилия?
– Ни за что. Такого не бывает. Во-первых, для клиники это была бы грубая и дорогая оплошность. А такая продвинутая, как Викторова, наверняка имеет систему против утечек конфиденциальной информации.
Отбираю её телефон и листаю фото снова.
Надюша родилась с копной густых чёрных волос – совсем не как мои шоколадно-каштановые. Папа звал её Панночкой первую неделю и считал это уморительным.
Но чёрные волосы – не редкость.
– Ты сохранила листок? – спрашивает она.
– Какой?
– С Амбициозным Атлетом? С номером и описанием? – кивает на мой шкаф с документами Лариса.
Она знает – я храню всё. Я – информационный хомяк.
Встаю с кресла и иду к шкафу, где держу все медицинские бумаги Надюши – и каждый клочок от клиники. Анализы крови. Результаты тестов. Подтверждения визитов. Графики. Выдвигаю ящик, беру файл Надюши, где лежит оригинальный лист с Амбициозным Атлетом.
– Дай посмотреть, – тянется Лариса, но я отдёргиваю папку от неё.
– Если это он, – говорю я, – а это не он. Это не изменит ничего.
Она качает Надюшу на бедре, глаза широко распахнуты, нетерпеливые.
– Ну давай.
– Не знаю, хочу ли знать, – я кусаю нижнюю губу. – Всё затевалось анонимно. А потом, когда Надюша вырастет, мне придётся решать: рассказать, кто он, и объяснить, что даже зная, он не будет в её жизни, – или врать, будто не знаю. Не хочу такой дилеммы.
– Разве кот не вылез из мешка? – спрашивает она. – Либо это Максим Новак, либо нет. Отныне, слыша его имя, ты будешь вспоминать этот миг. Этот вопрос. Он будет преследовать тебя, ты знаешь. Не хочешь разве успокоить ум? Это ничего не изменит. Он не обретёт вдруг родительские права или часть в её жизни. Твои будни останутся прежними. Ты – одинокая мама с самой прекрасной девочкой на свете. Знать имя отца или нет – не поменяет это.
Кладу листок рядом с ноутбуком и опускаюсь в кресло, теребя волосы и выдыхая.
– Я могу сравнить номера для тебя… И сохранить информацию, пока не решишь, – предлагает она.
Это как с раскрытием пола в прошлом году. Лариса пошла со мной на УЗИ в двадцать недель, техник записал пол ребёнка в конверт, запечатал и отдал сестре до маленького семейного праздника у родителей.
Когда я решила завести ребёнка, пол не имел значения.
Была бы рада любому.
Но никогда не забуду, как почувствовала себя, когда розовое конфетти полетело в воздух после лопнувшего шара. Вынимала его из волос днями, улыбаясь каждый раз, мечтая о мини-версии себя. О маникюре-педикюре мама-дочка. Куклах и малышах. Лежании у бассейна в одинаковых купальниках летом. Огромной коллекции платьиц и бантиков, которую начну собирать. Была бы так же рада мальчику, но возможность визуализировать эту главу жизни без усилий заглушила крошечные голоса в голове, шептавшие, что я сошла с ума.
– Ты осознаёшь иронию, да? – спрашивает Лариса. – Ты – генеалог. Изучаешь семейные истории, строишь родословные на заказ. Наследия – твоя стихия. А теперь шанс заполнить вторую половину дерева твоей дочери, и ты готова оставить её… безлистной?
Она права, но я смирилась с пустой половиной дерева, выбрав донора. Это был компромисс, на который я пошла. Плюс, с ДНК-технологиями, развивающимися ежегодно, она сможет узнать своё происхождение, когда придёт время.
Надюша гулит, хлопает в ладоши и тянется ко мне.
Обычно у нас правило: никакой малышки в кабинете во время работы, но как не взять её, когда она так смотрит.
Лариса передаёт её мне, я целую тёплую розовую щёчку и вглядываюсь в глубокие карие глаза.
Моя милая, идеальная, прекрасная кареглазая девочка.
Мой весь мир.
Забавно – несмотря на тридцать пять лет, я едва помню жизнь до неё. Все те воспоминания кажутся чужими. Бунтарские студенческие годы в университете Подольска. Короткий брак с Борисом. Запуск бизнеса генеалогических услуг. Начало новой жизни – одинокой, но яркой, с ощущением, что чего-то не хватает…
– Бабушка всегда говорит: всё случается не зря, – цитирует нашу живую бабушку Лариса.
Хотя слова-клише не её, она твердит их обо всём. Если дождь – значит, трава нуждается в поливе. Если парень бросает Ларису – его присутствие сбило бы её с пути. После того как муж ушёл к другой, она клялась: это потому, что моя вторая половинка ещё ждёт.
Не знаю насчёт всего этого – но она никогда не ошибалась.
То, что не срабатывает для нас, – это только потому, что лучшее всё ещё ждёт за кулисами.
Надюша стоит каждого болезненного момента моего провального брака, каждой слезы, каждой головной боли, каждого неловкого объяснения друзьям и семье.
– Она похожа на него, – изучает личико малышки Лариса.
– Ты только что сказала, что моя девятимесячная девочка похожа на тридцатисемилетнего греческого бога, – фыркаю я.
– Волосы и цвет глаз, – говорит она. – Его.
– У многих такая комбинация…
Вытащив телефон, она стучит по экрану и показывает.
– Посмотри на его брови. Форму. Это брови Надюши.
– Не знаю, зачем ты так упорно уговариваешь, когда это не важно.
Лариса дует воздухом сквозь губы и убирает телефон.
– Ладно. Ты права. Не моё дело. Просто думаю…
– Что? Всё случается не зря? – договариваю я за неё.
– Именно, – она забирает Надюшу в руки и целует её в висок, отводя чёрные волосики со лба. – Но это твоя жизнь. И Надюши. Не моё решение. Просто не хочу, чтобы ты мучилась всю жизнь сомнениями…
– Да-да-да, – отмахиваюсь я. – Мне правда нужно вернуться к работе.
– Ты меня позвала, – она тычет пальцем, подмигивая. – Просто помни.
Она права – когда я открыла письмо пару минут назад, сердце затрепетало от мысли, что секретная информация свалилась мне в руки среди бела дня во вторник. Но чем больше думаю… это не для меня.
С другой стороны, чем больше я думаю – какой смысл такому знаменитому и успешному, как Максим Новак, быть донором?
Ни за что, нет – это не он.
Встаю, наливаю кофе на кухне и возвращаюсь, чтобы пройтись по кабинету – или хотя бы подойти к единственному окну, выходящему на наш маленький передний дворик. Распахнув раму, вдыхаю порыв свежего весеннего воздуха. Год назад я была на шестом месяце – счастливо и уютно беременной.
Обожала беременность. Наслаждалась каждой минутой. Изучала миллион книг о детях, слушала её сердечко на домашнем допплере по десять раз в день, снимала сотни фото живота.
Она была моей первой беременностью – и последней.
Я знаю свои пределы.
Материнство тяжело. Одинокое материнство ещё тяжелее. Не жалуюсь. Просто рационализирую решение быть одной с одним.
Я ловила себя на мечтах о ещё одном – о братике или сестрёнке, с кем Надюша вырастет, будет играть и ссориться, как мы с Ларисой, кого можно будет подразнить, когда я сделаю что-то глупое в их подростковом возрасте, или позвонить и выговориться, когда я достану. Кого обнять, когда меня не станет.
Десять лет назад я думала, что хочу скучную, типичную, традиционную семью – и мы с Борисом пытались годами забеременеть, прежде чем пойти к доктору Викторову и узнать, что проблема в нём. Он отказался даже подумать о донорской сперме, оставив мои надежды на семью с ним на помойке. Он был категорически против усыновления, называя это родительской русской рулеткой. Тогда я подумала: он просто озлоблен из-за диагноза бесплодия. Не думала, что он серьёзно, и была уверена – со временем передумает.
Всё изменилось той ночью, когда его лучший друг пришёл пьяный в стельку. Борис был в командировке, Евгений постучал в дверь, прося переночевать. Мы жили в модном районе с популярными барами, и он делал так миллион раз, так что я не задумалась. Но не прошло и десяти минут, как он сказал, что должен кое-что рассказать.
Никогда не забуду слёзы в его глазах. Я списала на пиво и недавний разрыв.
– Борис не любит тебя, – выпалил он. А потом: – Два года назад он сделал вазэктомию. Поэтому вы не можете иметь детей.
Я стояла в дверях гостевой в оцепенении, пока он рассказывал, что муж не один в последней командировке, взял женщину для компании. И назвал полдесятка имён других, кто составлял ему компанию в нашем коротком браке.
Тогда это казалось кошмаром и уловкой – потому что, закончив доносить на друга, он добавил признание: он влюблён в меня уже много лет.
Я быстро закончила разговор, уложила его с бутылкой «Боржоми» и двумя таблетками «Цитрамона», и спряталась в своей комнате на ночь.
Утром он ушёл, но весь день я проверяла и подтверждала «активности» Бориса.
– Пожалуй, прогуляюсь, – зову я сестру, надевая кроссовки, хватая наушники и вылетая за дверь.
Все эти мысли и воспоминания кружат в голове, делая меня беспокойной, и я не смогу закончить проект семьи Лючевской в таком настроении.
Шагая по нашему живописному кварталу, я вдыхаю свежий воздух, пока в ушах играет поп-девяностых. Синтезированные звуки и ритмы всегда выводят из странных настроений. Ни разу меня не подводили.
Через полчаса я на нашей улице, когда серебристый «Лексус» подъезжает и опускает окно. Я ставлю на паузу «Ну где же вы, девчонки» – жаль, одна из любимых.
– Привет, соседка, – мой сосед Данила сверкает ослепительной улыбкой и откидывает блестящие солнцезащитные очки на голову.
– Ой, не узнала. Новая машина? – Я подхожу к окну, и запах новой кожи плывёт на ветерке.
– Прямо с салона. Что думаешь?
Я осматриваю внимательно, делая вид, что оцениваю. Она шикарна по сравнению с моей верной «Тойотой», но я никогда не заморачивалась такими вещами.
– Буду скучать по твоему ярко-красному БМВ, мчащемуся по улице, – говорю я.
– Пфф, – он машет рукой. – Та штука была сплошным разочарованием. Вечно в ремонте. И цвет выбирала бывшая. Всегда казался мне вызывающим. И слава богу, сегодня всё закончилось.
Когда Данил переехал в наш квартал пару месяцев назад, я, как хорошая соседка, принесла ему поднос с домашними лимонными пирожными и представила Надюшу и себя. Через секунды он пригласил нас внутрь и показал дом. Корпоративный бухгалтер, он только что пережил мерзкий развод и радовался новому старту. Не прошло и минуты, как мы сблизились на почве неудачных браков и любви к этому уютному кварталу, где дома словно из кино, а соседи не стесняются испечь тебе запеканку и сунуть нос в твои дела. Я назвала его миниатюрной улицей «Отчаянных домохозяек», и мы проговорили часы о любимых сериалах.
Мы болтали – по-соседски, непринуждённо – пару месяцев, когда он пригласил меня на свидание.
Настоящее свидание.
Пришлось мягко отказать, сказав, что Надюша – мой приоритет, и я не готова к такому. Никогда не забуду, как его губы изогнулись в любезной улыбке, но глаза стали глубокого стеклянно-синего оттенка. В любом случае ничего не изменилось. Он по-прежнему чистит снег с моей дорожки зимой и приносит мою почту, если она попадёт к нему. Шлёт рекомендации фильмов и дарит Надюше игрушки – всегда мягкие, никогда не шумные. Мы даже пару раз ходили на ярмарку вместе – все трое.
– Хороший день для прогулки, – говорит он, тянет время. – Подождала бы полчаса, и я бы присоединился.
Ещё одна его черта – он обожает наши прогулки с разговорами, всегда предлагает толкать коляску, когда Надюша с нами, и не жалуется, если останавливаемся в парке, чтобы она покачалась в детских качелях. Не сосчитать, сколько раз прохожие останавливались, восхищаясь моей дочкой, и говорили, какая у нас красивая семья.
Я пожимаю плечами.
– Просто хотела освежить голову. Сейчас вернусь к работе.
Распластав ладонь по безупречной рубашке, он притворно корчится.
– Уф. Должно быть незаконно работать в такой чудный день.
– Скажи это моей начальнице, – поддразниваю я, намекая на свою строгую вторую ипостась. Люблю быть самозанятой, но иногда мотивация хромает. Только жёсткий график помогает. – Надеюсь, она скоро даст выходной.
– Я серьёзно насчёт того, что сказал на неделе. Назови дату – и поедем, – две недели назад мы пили вино, жевали пиццу и запоем смотрели модный сериал на «Кинопоиске», когда Данил предложил поездку – всем троим. У его бабушки с дедушкой есть ферма во Владимирской области, и он уверял, что Надюше будет весело с животными. Плюс его мама обожает малышей больше всего на свете и с радостью посидит, если мы захотим в город на вечер.
Предложение заманчивое… Я не была в отпуске с беременности, но не хотела вводить Данила в заблуждение – не говоря о тошноте при мысли оставить единственную дочку с чужой женщиной.
Я не готова.
– Дам знать, – киваю на дом впереди. – Пойду работать. Поздравляю с новой тачкой…
Я иду по тротуару, обходя блестящий зад машины, спеша внутрь, пока он не задержал меня ещё на минуту. Данил – мастер превращать болтовню в сорокапятиминутный разговор. В глубине души он одинок. Был женат десять лет – на школьной любви. Вместе с пятнадцати, и бац. А дом подходит для семьи: два этажа, подвал, пять спален. Огороженный двор с качелями от прежних хозяев. Просыпаться в такой пустоте, с нереализованным потенциалом, должно быть угнетает. Наверняка выбрал его, надеясь заполнить когда-нибудь.
И я уверена, есть для него кто-то особенный – просто не я.
Я, сбрасывая кроссовки в прихожей, кладу наушники на консоль и проскальзываю в кабинет, пока Надюша не услышала. Сажусь – и снова лицом к лицу с этим чёртовым письмом.
Шансы, что донор Надюши – знаменитый, безумно горячий теннисист, – мизерны.
А если это он – моя жизнь не изменится.
И сестра права… Ответ на вопрос будет мучить меня вечно, если не закрою его сейчас.
Теребя волосы, глубоко вздыхаю и кладу сегодняшнее письмо рядом с формой донора из шкафа.
И сравниваю номера.
9564ВЕСП19…
и…
… 9564ВЕСП19.
Совпадение. Чёрт. Совпадение.
– Лариса! – кричу я сестре. – Лариса, скорее – иди сюда!
Через три секунды дверь распахивается, ударяясь о стену.
– Что? – спрашивает она. – Что случилось, что не так?
Зажав рот рукой, я протягиваю ей оба листа.
– Это он. Максим – донор.
Изучая номера, она резко вдыхает.
– Я… Не думала… То есть шансы были малы… Я не…
Она онемела, как и я.
– Знаю, – говорю я, давая информации впитаться в кости, где она поселится навсегда.
– Что теперь делать?
Успокаивая дыхание, заставляю себя спуститься на землю. Мини-истерика была, теперь – реальность. Складывая бумаги, убираю в папку шкафа, где им место. Хотела ответ – получила. Когда-нибудь, в подходящий момент, поделюсь с дочкой – чего это будет стоить тогда… не знаю.
– Ничего, – говорю я. – Нечего делать. Моя жизнь – наша жизнь – остаётся той же. Разница лишь в том, что теперь могу заполнить донорскую сторону её дерева, если она захочет.
Лариса мешкает в дверях, держась за ручку, изучая меня.
– Я в порядке, – настаиваю я, хотя она не спросила. Взглянув на часы на столе, добавляю: – Пора Надюше на дневной сон, да?
Лариса закрывает дверь, уходя, и я открываю ноутбук, ныряя в исследование семьи Лючевской – проект от женщины по имени Людмила Геннадьевна, удочерённой в семидесятых, будучи ещё младенцем. Она не хотела искать биологических корней, боясь обидеть приёмных родителей, которые были идеальными. Но теперь они ушли, она в сумерках жизни и хочет ответить на вопросы, тихо мучившие её больше пятидесяти лет.
В шестом классе Мария Фёдоровна Веселова задала нам проект родословной для урока обществознания. Сначала всё казалось скучным. Я знала имена тёть, дядь, двоюродных, бабушек, дедушек, прабабушек. Пока Мария Фёдоровна обошла класс, я заполнила дерево полностью. Даты рождения и всё. Тогда она бросила вызов: углубись. Опроси семью, дойди как можно дальше, пока след не прервётся.
Так я и сделала, проследив отцовскую линию до времён Петра Великого, а материнскую – до середины 1700-х. Моя прабабушка Цветаева Валентина Александровна, ещё живая тогда, достала коробку из-под шляпы с фото детства в северной России и провела часы, рассказывая о братьях и сёстрах, тётях, дядях. Были скандалы. И истории – душераздирающие и такие, что я прыснула какао через нос. Я записала всё досконально, сделала копии и сложила в папку той ночью. Потом разослала копии всем по той стороне семьи. Скоро я стала семейным историком. То же сделала по материнской линии – польской. На выпускной родители отвезли нас в Европу на две недели, и мы посетили каждый памятник, могилу и стоящий дом, связанный с предками.
Я была на первом курсе, когда университет ввёл новую программу, сочетающую генеалогию и ДНК-исследования.
Остальное – история.
Как бабушка говорит: всё не зря.
Дважды кликнув на программу родословных, создаю файл для Надюши и печатаю имя отца рядом с моим. Потом откидываюсь, впитывая сюрреальный миг.