Меч Тенгри (сборник)
- -
- 100%
- +
– Как живёшь-можешь, дядя Юсуф? – радушно улыбнулся ему председатель, встречая гостя у порога. – Что-то не видно тебя, уж не заболел ли случаем?
Растерянный Юсуф промямлил:
– Да нет… Старуха малость хворает…
На столе появилась водка, остатки знаменитого «рафиковского» шашлыка. (Юсуф потом долго будет хвастать, как его угощали «армянским шашлыком».) Выпили, закусили, выпили…
– Избёнка-то у тебя обветшала, дядя Юсуф, – посетовал председатель. – Ну ничего. В колхоз поступило пять финских домиков. Хочешь, один из них тебе выделю? Живите на здоровье, радуйтесь…
Одеревеневший от алкоголя язык не поворачивался, и бедный Юсуф лишь послушно кивал головой.
– Есть только одно обстоятельство, дядя Юсуф, – продолжал председатель. – Дело в том, что Арсен смертельно влюблён в твою дочь. Ну прямо Меджнун!.. Посмотри, как он высох от любви, несчастный, одни кожа да кости остались. Не ест, можно сказать, и не пьёт. Разве такие – извини, Арсен, – дохляки нужны моему колхозу?!
Председатель засмеялся и дружески посоветовал пастуху:
– Выйдет за него дочь, а мы тебе хорошее приданое – новый дом выделим.
Выпили очередной раз, и Юсуфу ничего не оставалось, как в знак согласия сунуть свою дряблую руку в могучую председательскую…
– Ну ты джигит! – похвалил его председатель. – Понимаешь текущий момент!
Армяне подарили Юсуфу кепку-«аэродром», а его старухе – отрез на платье.
Но пастух эту кепку не надевал – видимо, армянская голова пошире татарского «кочана».
Председатель своему слову хозяин – на следующий же день к избушке пастуха привезли необходимый комплект стройматериалов для финского домика. Оставалось собрать его – и «только»…
Но он до сих пор не собран. Мало того – досок в комплекте поубавилось. Хозяин – человек добрый, покладистый. Отчего не дать за бутылку пару досок? Пожалуйста… А доски в деревне везде пригодятся.
Впрочем, случалось, что ночью доски пастуха исчезали сами собой.
Арсен увёз нежную и гордую Сююмбике к себе на родину. Когда они отъезжали, я по каким-то делам находился возле конторы, и почти физически ощутил на себе резанувший, полный слёз, взгляд Сююмбике. Её припухшие губы шевельнулись, словно что-то сказать хотели. От неё веяло такой безысходностью, что я поспешно понурил голову. Позднее те самые подружки, что обвиняли Сююмбике в «излишней гордости», даже сложили о ней печальный баит. Баит о девушке, которую увозят на чужбину. Таков уж наш народ – он почему-то любит несчастных, униженных, прямо-таки содрогается от жалости к ним…
– И всё же ты намекни им, что я собираюсь дом возвести, – ещё раз попросил пастух, подойдя поближе и обдав меня водочным перегаром.
– Из чего ты собираешься дом построить?! – не удержался я от возмущения.
– Да-да… Стройматериалов не хватает… Но я попрошу ещё у председателя…
– Держи карман шире! – рассмеялся я. – Девка-то уже – тю-тю!
Паутина морщин недовольно всполыхнулась, и я уже побаивался, как бы пастух не начал материться. Его ругань практически невозможно остановить, она может шквалом пройтись от одного конца деревни к другому. Но старик, кажется, не собирался скандалить.
– Ну, не даст, так буду жить, как раньше жил. Мне уже недолго небо коптить. А финский домик отдам под мечеть. И то дело: везде мечети строят, а у нас – нет. Вчера только говорили об этом с муллой Шарифом. Если народ малость подсобит – будет Шариф, как и положено мулле, при мечети.
…В окне снова показалось лицо жены. Да, пора.
– Ну, ладно, до свидания, дядя Юсуф, – поспешил я отделаться от назойливого старика. – Выполню твою просьбу.
– Погоди-ка… – пастух нерешительно приблизился ко мне и как-то стеснительно попросил: – У тебя не найдётся по маленькой? Как говорится, чтобы дорога была удачной?.. А?..
Он скривился в жалкой улыбке.
– Вчера лишку перебрал…
Я молча отвернулся и пошёл к дому, спиной услышав приглушённый стон сожаления и шаркающие шаги удалявшегося пастуха.
* * *Из села мы выехали на трёх «КамАЗах». Я – впереди, как более опытный: всё-таки у меня за спиной армейские дороги. Рафик, конечно, сел в мою машину. Он оказался не из разговорчивых, и я обрадовался этому, так как, в отличие от многих шофёров, не любил пустословия за баранкой… Гораздо приятнее предаваться в пути своим сокровенным думам, а если надоест, можно включить музыку.
Скоро я услышал какой-то подозрительный шорох в кабине. Оказалось, мышка! Маленькая, с пол-ладошки. Видимо, попала в машину вместе с зерном и каким-то образом перебралась в кабину. «Сейчас мы её поймаем и раздавим», – засуетился Рафик, но я отговорил его. «Не тронь! – сказал я. – Всё-таки она моя землячка, с нашей деревни!»
Рафик только усмехнулся уголками рта: «Ну ты даёшь! Землячку нашёл…»
В дороге я привык к этой мышке, подбрасывал ей под сиденье горсти зерна и с удовольствием слушал её благодарное хрумканье. Пересекая далёкие чужие земли, приятно чувствовать возле себя хоть какое-то живое существо с родины. Даже если это всего лишь простая мышь.
Мы спускались с гор в долину. Внизу, у подножья горы, раскинулось большое живописное село, при виде которого Рафик преобразился, оживился.
– Вот оно, наше село, – с благоговением прошептал он.
Я удивлённо посмотрел на моего спутника. Да, каждому дорога своя, родимая земля. Но почему же люди покидают этот райский уголок и обрекают себя на скитание в чужой стороне? Почему бы не жить припеваючи среди этих гор, виноградников, садов, попивая терпкое вино и растя внуков?
Почему люди стремятся покинуть свою родину, свою страну? Почему у многих народов нет своей отчизны?
Мы разгрузили зерно, перекусили, и лишь после этого я спросил Рафика о дочке пастуха.
Услышав имя Сююмбике, Рафик тут же перестал улыбаться, окинул меня подозрительным взглядом и, нахмурив брови, спросил:
– Зачем она тебе?
Я ответил как можно равнодушнее:
– Отец письмо ей написал.
– Давай сюда, сам передам.
– Нет, Рафик, – резко сказал я. – После такой дороги, что я скажу её отцу, если не увижу её?
Он с интересом посмотрел на меня. Подумал, наверное, что и среди этих бессловесных татар встречаются джигиты, которым лучше не класть палец в рот.
– Хорошо. Вечером сходим. А пока нужно отдохнуть…
– Нет, – упрямился я. – Покажи мне дом, я сам её навещу.
Явная растерянность Рафика прибавила мне решимости. Что он может мне сделать? Ничего!.. В конце концов, ему ещё предстоит ехать обратно, в Татарстан.
Он не стал спорить, только пожал плечами и вышел на улицу.
Сухой южный воздух благодатно вливался в лёгкие. Горная долина. Так и хотелось вытащить за хвост ленивый ветер, застрявший в густых виноградниках.
Рафик остановился возле большого дома, окружённого каменной стеной. Потянув за верёвку, вдетую в отверстие калитки, он стал ждать хозяина. На звон медного колокольчика вышел старый усатый армянин. Они о чём-то затараторили по-своему, размахивая руками, так что не было понятно: то ли они ссорятся, то ли договариваются.
Наконец, старик зашёл в дом.
– Иди сюда, – сказал Рафик, – Сююмбике сейчас выйдет. Только будь покороче. Я здесь подожду.
Я шагнул во двор. Навстречу мне вышла женщина в чёрном платье и чёрном платке. Я не сразу узнал в ней Сююмбике.
– Сююмбике!
Её лицо потемнело, и даже нос, кажется, вытянулся. В общем, девушка из татарского аула Шалки здесь, на Кавказе, стала похожа на сдержанных армянских женщин.
Она остановилась в метре от меня. Я взял её за руку, жёсткую, потрескавшуюся, и слегка пожал пальцы, вздрогнувшие и выскользнувшие из моей ладони.
– Исәнме… Здравствуй…
Чтобы снять возникшую напряжённость, я попробовал пошутить.
– Надо же! А в деревне говорят, будто тебя держат взаперти с отрезанными ушами и носом… Но ты всё такая же красивая!
Сююмбике лишь тихо, печально вздохнула. Какой же я кретин, разве можно так шутить!
– Я письмо привёз от твоих родителей.
Она быстренько спрятала на груди помятый конверт и спросила:
– Как они там?
– Хвала Аллаху! Дядя Юсуф хочет финский дом собрать. Вот только досок не хватает. А в колхозе уже пять месяцев зарплату не дают.
«Зачем всё это ей говорю? – подумал я. – Какой толк от дома, который никогда не будет построен, и где никогда не будет слышен смех Сююмбике?»
– Три года, как уехала, а родителей ещё ни разу не навестила.
Она беспомощно улыбнулась.
– У меня же двое детей. Как с ними в такую дальнюю дорогу выехать?
– Мальчики? Девочки? Как зовут? – я изо всех сил старался поддержать разговор.
С материнской радостью в глазах Сююмбике ответила:
– Мальчики. Тигран и Вазген. Сейчас спят, а то бы показала.
– И Арсена не видно…
– Он в Карабахе… воюет. Уже год нет от него вестей, – шмыгнула носом Сююмбике.
«Когда же она в дом пригласит?» – думал я, по наивности думая, что здесь так же гостеприимны и радушны к гостям, как в нашем ауле. Но Сююмбике вовсе не горела желанием пригласить меня на чашку традиционного чая. Она нервно потирала руки и беспокойно поглядывала по сторонам.
Что ж… Пора и честь знать… Говорить, кажется, уже не о чем. Неужели она родителям ничего в гостинец не пошлёт?
– Ну, ладно, прощай, что ли… А-а… Магазин где у вас? Надо бы продукты в дорогу, гостинцы домой закупить…
Она вяло махнула рукой куда-то мне за спину: «Та-ам…»
И вдруг во мне словно бес проснулся. Какая-то глупая надежда всколыхнула мне сердце, и я тихонько и горячо позвал её:
– Сююмбике! Собирайся, я увезу тебя домой!
Она не успела ответить, потому что в дверях появился тот усатый старик, видимо, её свёкор, и что-то сказал по-армянски, энергичными жестами зовя её к себе.
– Передавай привет! – упали на порог последние слова Сююмбике, за которой закрывались, словно створки раковины, тяжёлые двери крепкого армянского дома.
* * *На следующий день мы выехали в обратный путь. Отжав муфту сцепления, я услышал какой-то писк, доносившийся из-под педали.
Это моя бедная мышка, «землячка», за время дороги освоившая кабину как свою нору, – ну надо же, из-за утраченной осторожности и рискованно приобретённой смелости попала под нажим педали…
Вот так бывает… Тысячи километров проезжаешь благополучно, преодолеваешь много трудностей, и вдруг случайно гибнешь по нечаянной вине своего же земляка и товарища…
Остановив машину, я облокотился о руль и закрыл кулаками глаза. На душе было тоскливо. Однако времени на чувства не было: сзади стали сигналить машины. Я открыл дверцу кабины и пинком сбросил окровавленное тельце мышки на пыльную армянскую землю.
«КамАЗ» взревел и рванулся вперёд. Горные гряды постепенно уменьшались, таяли за спиной. Впереди меня сиротливо ожидала родина.
1997
Женщина с дурным глазом, или Месть через любовь
Те, кто видел новую лошадь Шакура-абзый, целых три дня не могли прийти в себя от изумления. От коня глаз нельзя было отвести. При беге гибкое туловище его грациозно вытягивалось, копыта летели, едва дотрагиваясь до земли. Мы, желторотые мальчишки, заворожённо смотрели на это чудо природы, ощущая в себе непонятное, неизведанное ещё чувство прекрасного, возвышенного начала. Кажется, даже кровь в наших жилах текла быстрее и горячее при взгляде на коня. И кличка у него была редкая, живописная, напоминающая старинные бабушкины сказки, в которых прекрасные пери перемежались со страшными семиголовыми драконами. Когда Шакур-абзый ласково обращался к своему новому четвероногому другу, в груди нашей что-то теплело. А звали коня – Фархадом.
Пацанами мы постоянно шныряли около дома и двора Шакура-абзый. К конюшне мы, понятное дело, даже приблизиться боялись. И было чего бояться. Как только к конюшне приближался чужой человек, Фархад раздувал ноздри, бил копытом и тонко ржал… И только завидев хозяина, он с удовольствием протягивал ему свою шею и, закрыв глаза, ждал, пока его почешет ласковая рука сурового мужчины. Шакур-абзый кормил его сахаром, гладил по морде, по холке, шептал ему нежные слова. Впрочем, это и не удивительно, ведь Шакур-абзый – всё равно что Бог для лошадей. Ну не Бог, так добрый дух. Даже полудикие, горячие нравом необъезженные жеребцы тут же смиренно затихали, стоило только протянуть к ним руку этому невысокому, широколицему мужику с жиденькой бородкой. Не зря в народе говорили, что в Шакура «бес лошадиный вселился».
Его сын Сабир был под стать отцу – жить не мог без лошадей. Благородные животные также отвечали ему взаимностью. Увидев на пастбище дочерна загорелое лицо Сабира, кони с радостью подымали хвосты и галопом мчались к своему любимцу. Вечерами Сабир водил отцовских лошадей на водопой и купание, любовно мыл каждую лошадь. К реке и от реки он мчался даже не верхом, а стоя на спине лошади, гарцуя, как циркач, всем видом как бы говоря: «Смотрите, вот я, сын знаменитого коневода Шакура, будущий знаменитый коневод Сабир!» Хотя от их двора до реки вела прямая дорога, Сабир гнал лошадей обходным путём, мимо Лапотной горы через верхнюю часть села. Причиной этого была не столько бравада джигитовки, сколько одна женщина, жившая на краю села, но только в нижней части, вросшей в землю избушке. Никто не видел, чтобы она куда-нибудь выходила из дому или как заходила домой. Впрочем, возможно, просто не замечали или не хотели замечать. По пути на речку мы наблюдали иногда в окне избушки очертания лица этой странной женщины. Сельчане старались обходить стороной этот домишко, ибо в ауле бытовало поверье, что у хозяйки этой избы дурной глаз, причём дурной как бы наоборот. Считалось, что человек или скотина, которыми она восхитится, то есть посмотрит на них с радостью, непременно попадут в какую-то беду: заболеют, а то и вовсе помрут, если им не поможет опытная ворожея. Поэтому и мы, пацаны, старались бегом пробегать мимо этой заколдованной избушки с подслеповатым оконцем. Только пятки сверкали!
И лишь мой друг Хайруш не верил этим слухам, смеялся над «бабушкиными фантазиями». Спрашиваю: «Почему же взрослые опасаются близко подходить к этому дому?» «А что им в этой стороне делать? – отвечает друг. – Ведь они не бегают к реке купаться или загорать». Действительно, домик местной колдуньи стоял на отшибе, и сельчане могли месяцами не появляться здесь.
«Может, в этом доме вообще никто не живёт?» – предположил Хайруш, – может, там черти поселились? Слушай, айда сходим туда ночью, проверим».
Ага, нашёл дурака!
Однажды Сабиру вздумалось погнать Фархада на купание мимо дома «колдуньи», через нижнюю часть села. Видно, так суждено ему было на роду.
Недавно мы слонялись возле двора Шакура-абзый. На скамейке в саду он вёл чинный разговор с соседями. Сам только что вышел из бани, распаренный, красный, как варёный рак, довольный, свежий. Махровое полотенце ещё висело у него на плече, рубашка распахнута, седые волосы густо серебрились на груди. Он был вполне счастлив – в конюшне тонко ржал сытый Фархад, и Шакур-абзый тихо вторил ему довольным смешком. В воздухе плыл головокружительный аромат яблок.
Разговор, естественно, вился вокруг Фархада.
– К следующему Сабантую будет готов, – высказал предположение дядя Сафар, и потёр рукой лоб, чтобы скрыть завистливый взгляд в сторону конюшни. – Животное благородное, не наших краёв, иноземных кровей. Издалека видно…
В селе поговаривали, что Шакур увёл этого жеребца у Шайми-бая, живущего где-то под Казанью… А тому баю, говорят, этого жеребца подарил сам «султан туркменский». А что? Очень даже может быть. Знающие люди говорят, что жеребец этот – ахалтекинской породы.
Дядя Сафар и сам нет-нет да и пригоняет откуда-то весьма неплохих лошадей, отличает их с закрытыми глазами. Слово коневода Сафара стоит дорого. Поэтому Шакур лишь довольно посмеивается над словами уважаемого Сафара-ага.
К разговору подключается Шешам-абзый.
– Как, говоришь, его кличут, Шакуретдин?
Шешам был стар, тощ, жёлт, вдобавок у него тряслись руки. Говорят, в молодости он украл коня где-то в России, его увидели, долго за ним гнались. Шешам сумел переправиться через весеннее половодье, спасся, но с тех пор руки у него трясутся.
– Фархад! – торжественно объявляет (в который раз!) Шакур.
– Не к добру давать человеческое имя животному, – покачал головой Шешам и, пряча дрожащие руки, побрёл к своему домишке. – Ох, не к добру…
– Ха, старый хрыч, – беззаботно заметил ему вслед Шакур. – От тебя путного слова не жди.
Но Шешам оказался прав. Пророчество его вскоре подтвердилось. Не прав оказался именно Шакур, каким бы умным он ни казался.
Однажды Сабир, как уже было сказано, решил погнать Фархада на купание через нижнюю часть села. Он стоял босыми ногами на спине ахалтекинца, ловко гарцуя и весело посвистывая. Мы побежали следом – так притягивало нас зрелище купающегося чудо-коня. Ахалтекинец!
Хайруш вдруг потянул меня за край рубахи. Оказывается, мы бежали мимо дома «колдуньи». Занавеска на окне, кажется, дёрнулась.
– Ах! По-моему, она увидела Фархада! – сокрушённо взмахнул рукой приятель.
В то время я не обратил внимания на его слова. А если бы и обратил – что изменилось бы?
Река светилась тёплым закатом. В малиновой воде купался Фархад, и его тонкое ржание изумительной мелодией разливалось по округе. Сабир что-то говорил своему питомцу, и конь согласно кивал узкой изящной мордой.
…А наутро весь аул облетела злая весть: Фархад заболел!
Услышав эту весть, мы прибежали к подворью Шакура-абзый. Там уже собралось немало народу. Тихо, будто ждали выноса мёртвого тела. С трудом протиснулись мы поближе к ахалтекинцу: глаза его уже закатывались, из-под губ выступила пена, розовая, как закат.
– Не иначе, как та ведьма сглазила, – пробурчал Шешам-абзый.
– Гнать её нужно из села, – сказал кто-то.
И только Шакур-абзый молчал. Вместе с несколькими мужиками он погрузил мёртвого Фархада на арбу и поехал на скотомогильник. Гордость села, всей округи, всего района – благородного ахалтекинца – тянула в последний скорбный путь обыкновенная деревенская кляча.
Мы улеглись на траве, в тенёчке под забором.
– Шакур-абзый не даст спуска этой ведьме, – заверил Хайруш, облизывая потрескавшиеся губы. – Вот увидите: он накажет её.
Сабира не было видно ни во дворе, ни на улице. На другой день возле их дома остановился тарантас, из которого вышел очкастый бородатый человек с портфелем.
– Саквояж… Доктор, – прошептал Хайруш.
Слова-то какие знает. Понятно: сынок учителя.
– Здравствуйте, Антон Павлович, – приветствовал человека Шакур-абзый и даже поклонился.
Да-а… Шакур далеко не перед каждым склоняет свою гордую голову.
«Доктор приехал осмотреть Сабира», – вдруг подумали мы. Ведь родные боялись, как бы подросток не сошёл с ума от горя. Говорили, что он лежит целыми днями неподвижный, глядя в потолок, ничего не ест, не пьёт. Считает, наверное, себя виноватым в гибели Фархада. Спрашивается, какая нечистая понесла его в тот день через нижнюю часть села? «Чёрт попутал», – утверждает Хайруш.
Оказывается, Шакур вызвал весьма известного доктора. Как бы то ни было, а через несколько дней похудевший, осунувшийся Сабир вновь появился на улице. Правда, с нами уже не здоровался, взгляд его был опущен, потерян.
– Что-то он задумал, ребята, – многозначительно сказал Хайруш, и от его слов у меня словно мороз по коже прошёл.
Да, по всему видно, назревали события. К вечеру, когда уже смеркалось, Шакур-абзый сунул что-то под мышку и направился в нижнюю часть села. Мы с Хайрушем переглянулись, не зная, что сказать, хотя и поняли, что он отправился к «ведьме». Что же он нёс под мышкой?
Тихонько пошли мы вслед за Шакуром-абзый. Дверь избушки скрипнула, и бывший владелец ахалтекинца нырнул в логово сатаны.
– Пошли к окну, – потянул меня Хайруш.
– Ой! – испугался я и задрожал, как руки старого конокрада Шешама.
– Да ты трус! – Хайруш презрительно отвернулся и пошёл к окну.
Ну и трус… И что?.. Забоишься тут… Если эта ведьмовка почует… Если взглянет… Всё-таки перед другом не хотелось позориться, и я, собрав остатки смелости, шагнул к окну. Кроме того, ужасно хотелось знать, что делает в этой конуре Шакур-абзый. Так хотелось – терпения нет!
Я тоже прильнул к окну. Они сидели за столом напротив друг друга. Доносились голоса. Впрочем, кажется, говорил один Шакур-абзый.
– Сколько лет уже я не могу забыть тебя.
Он развернул принесённый свёрток. Показался отрезок красной шёлковой ткани. – Вот… Принёс… Красное, как наша молодость…
В ответ ни слова.
– Сколько лет уже снится мне по ночам твоя стройная фигура, – продолжал гость. – Ты сама не знаешь, насколько ты красива. Никого нет в селе красивее тебя. Брови будто пером писаны, глаза словно звёзды на небе, губы спелые, как ягоды. Посмотри на себя в зеркало, и ты поверишь моим словам.
Она обернулась и посмотрела на засиженное мухами треснутое зеркало. Он продолжал:
– Скрываешь от людей такую красоту.
Ни слова в ответ.
Шакур встал и направился к двери. На пороге обернулся и сказал, как застонал:
– Я тебя никогда не забуду.
Махнул рукой и вышел. Как только Шакур вышел, она подошла к зеркалу, примерила на себя ткань, причесала волосы. Мы не дыша следили за ней. Уже стихли шаги Шакура-абзый.
Женщина вдруг громко засмеялась. В её смехе чувствовалось какое-то торжество, даже толика злорадства. На нас словно холодом повеяло. Не помня себя, кинулись мы бежать восвояси.
Немного отдышавшись, я удивился:
– Неужели Шакур-абзый любит эту ведьму?
Хайруш шмыгнул носом:
– Здесь явно что-то неладно. Шакур запросто так даже кучку соломы не поворошит.
Причём здесь солома? И где здесь неладно? Мы же собственными глазами видели, как Шакур-абзый объяснялся ей в любви. Ну да, и слышали всё. Конечно…
На другой день мы только и думали об этом. Шакур абзый открылся перед нами с совершенно неожиданной стороны. Сказать другому, не поверит.
– Здесь какая-то тайна, – заявил Хайруш, привыкший думать основательно.
С наступлением темноты, как было договорено, мы снова пошли в нижнюю часть села. История шакуровской любви затмила даже трагическую гибель прекрасного ахалтекинца. Ладно – мы. Но как мог Шакур-абзый так быстро забыть смерть своего любимого скакуна? Тем более, что говорят, будто эта зазноба-ведьмовка и погубила скакуна. Мы снова прильнули к подслеповатому оконцу отверженной избушки.
Женщина… Она стояла перед зеркалом и что-то напевала вполголоса. На ней струилось алым цветом роскошное шёлковое платье.
И тут что-то случилось – лицо женщины исказилось какой-то мукой, руки безвольно повисли, и она упала на пол в конвульсиях. Потом затихла. Изо рта выступила кровь, будто кусочек ярко-красного шёлка.
От страха мы онемели, а опомнившись, побежали к мулле Аптерахману.
На другой день несколько стариков понесли умершую женщину на кладбище. На отпевании покойной Шакура-абзый не было…
2002
Дырка от бублика
Когда я оказался в райцентре, дождь, всё ещё не желая сдаваться, посыпал землю мелкими, холодными капельками. Надо же, так не везёт! За поворотом, оставляя за собой клубы сизого дыма, скрылся последний автобус, который проходит через нашу деревню. «Чёрт возьми!» – сплюнул я на землю. Эти слова срываются с моего языка, когда я особенно раздосадован. Стараясь ступать по траве, я направился в сторону асфальтовой дороги. Пойду пешком – кто знает, может, подберёт какая-нибудь попутка…
Не успел прошагать и пяти минут, как позади замаячила серебристая машина. «Отойду-ка в сторону, новые хозяева жизни не станут уговаривать – окатят грязью, мало не покажется!» – с этими мыслями я отступил назад и без всякой надежды поднял руку.
Смотри-ка, остановился…
За чернотой тонированных стёкол не разберёшь, кто там внутри. Открыл… и на тебе: Камиль – друг детства! Точно он, но каков гусь! Скажешь, большой кабинетный начальник. Нехотя кивнув, махнул рукой, мол, садись! Бросил взгляд на мои мокрые ботинки – не запачкают ли они салон?
– Домой? – первым завёл он разговор.
Про Камиля говорили, что работает на бензозаправке, что поймал за хвост птицу удачи, катается как сыр в масле. Завидуют люди, конечно. Разве могут у нас искренне радоваться чужому счастью? Могут, наверное. Есть такие чудаки. Только я их не встречал…
Камиль вновь пронзил меня взглядом.
– Чё не на машине?
Только хотел сказать, что машины у меня не было и в помине, как Камиль сказал:
– Да, бензин нынче дорог. – И непроизвольно облизнул губы.
Видать, не бросил он эту свою детскую привычку. Да надо ли? Сейчас она ему даже к лицу. А что скажешь против хозяина такой крутой тачки? Даже если он языком будет облизывать не губы, а собственные уши, скажешь «молодец!» и всё.
– Машина у тебя классная! – продолжил я беседу.