Искажение

Справа – вход в ванную. «Чисто!» Слева – стенной шкаф. Пурич едва не вырывает дверь, отодвигая ее в сторону. Справа – еще одна дверь. Я нажимаю на ручку и пинком распахиваю дверь. В комнате стоит мужчина, который опирается о кушетку, целясь в меня из пистолета.

В левом верхнем углу визора у меня фотография Кальмана, но это не он. Я неслышно ухожу в сторону. Мужик стреляет вслепую, пуля повреждает дверной косяк. Сделав два шага вперед, я бью прикладом автомата ему в лицо. Брызжет кровь, выглядящая черной в зеленом свечении. В комнате появляется Мерстрем, который подбирает с пола пистолет и приказывает мне бежать дальше. Поддержка получает приказ прислать кого-нибудь за этим человеком.

В доме слышатся крики и истерический детский плач. Кто-то из второго отделения лупит по голове толстую женщину. Кулак опускается раз за разом, круг-крест-квадрат. В глубине раздается грохот опрокидываемой мебели. Я встречаю Усиля, застывшего посреди гостиной, и мы взбегаем по лестнице на второй этаж. Дверь в конце коридора заперта, так что Пурич стреляет из дробовика в замок. Мы вваливаемся внутрь в то самое мгновение, когда кто-то спрыгивает с балкона. Я выглядываю наружу.

Какой-то мужчина бежит в сторону сада. Со стороны ограды раздается выстрел – и он падает наземь.

«Верх чист!»

«Низ чист!»

«Четвертое отделение, проверить личность беглеца!»

Мы снова спускаемся на первый этаж.

В кухне лежит мертвый мальчик, на вид лет шести. Вой склонившейся над ним девочки заглушает крики в наушнике. Приказ покинуть здание доходит до меня с некоторым опозданием.

Среда, 3 февраля, 02.00

Идти спать нам не позволили. Майор Вилмотс по очереди вызывает всех участников операции в кабинет Гиггса. «Юкка» завершилась успешно: застреленный перед домом мужчина – Джошуа Кальман. Майор, однако, не поздравляет нас, расспрашивая о подробностях. Думаю, все дело в убитом ребенке, а если точнее, в нашем молчании, поскольку каждому из солдат майор повторяет, чтобы тот не распространялся об «инциденте».

Я вхожу одним из последних, вытянувшись по стойке «смирно» напротив Вилмотса, который за столом командира базы Эрде чувствует себя как дома. Майор Гиггс и капитан Бек курят у окна. Вилмотс вглядывается в меня серыми глазами.

– Господин майор! – по уставу докладываю я. – Капрал Маркус Трент, девятая рота, взвод быстрого реагирования, третье отделение, по вашему приказанию прибыл.

– Вольно. Как долго вы служите в армии?

– Два с половиной года, господин майор. И полтора года в территориальной обороне.

– Вы помогли захватить пленного, капрал. Мы подозреваем, что это двоюродный брат того ублюдка, Эвана Гарсии. – Вилмотс продолжает сверлить меня взглядом. – Лейтенант Мерстрем доложил мне, как вы действовали. Тот в самом деле был вооружен, когда вы вошли в комнату?

– Так точно, господин майор.

– Почему вы не стали в него стрелять, а решили просто оглушить?

– Докладываю: когда я вошел в комнату, было темно. Террорист был дезориентирован: вероятно, его разбудил взрыв. Он целился полностью вслепую.

– Любой нормальный солдат, видя нацеленное на него оружие, всадил бы в него очередь из автомата. Поэтому повторяю вопрос: почему вы его не убили?

– Я оценил ситуацию и решил попытаться застичь его врасплох.

– И вы не боялись за свою жизнь?

– Не помню, господин майор.

– Все, капрал. Свободны.

Пятница, 5 февраля, 08.20

Душ после утренней зарядки. Джаред Дафни стоит под струей воды, раскачиваясь, словно страдающий аутизмом ребенок. Парни хлопают его по спине: «Водяная Блоха, не спи!», по очереди выходя в раздевалку. Мы молча одеваемся – вечерний патруль всерьез нас измотал.

Я сажусь на скамейку рядом с Дафни. У него дрожат руки, когда он завязывает ботинки. Я жду, когда остальной взвод побежит в казарму. Крикливая деревенщина.

– В чем дело, Джар?

– Ничего особенного, Маркус.

– Говори немедленно, блядь, что с тобой творится.

– Я убил человека. – Дафни обхватывает голову руками и замирает.

– Ты стрелял как снайпер, в самое сердце попал. Ты убил Джошуа Кальмана. На ближайшей поверке тебя наградят.

– Я не хотел его убивать. – Он начинает плакать. – Это всё мои руки и глаза. Они сами все сделали, чтобы точно попасть. Такой рефлекс, шеф. Я прицелился – и попал. Блядь, сам не знаю, почему в сердце. Я хотел его только ранить.

– Этот подонок не заслужил суда. Ты слышал о семье Зорана? Знаешь, почему парень покончил с собой?

– Не знаю, Маркус.

– Кальман отдал приказ убить его жену и ребенка, – без зазрения совести лгу я. На самом деле никто не знает, кто отдал тот приказ. – Он приказал выволочь обоих на улицу и застрелить прямо посреди селения.

– Правда? – Водяная Блоха смотрит на меня полными слез глазами.

– Да. И именно таких сволочей мы отправляем на тот свет. Ты спас многих людей, Джаред. Тебе следует гордиться, а не жалеть всяческое дерьмо.

Солдат спокойно встает, застегивает ремень и вперевалку идет к двери, но потом поворачивается ко мне и улыбается – кажется, впервые после операции «Юкка». Хороший знак. Я улыбаюсь в ответ.

– Спасибо, – просто говорит он и выходит.

Я решаю немного подождать – нужно за ним понаблюдать. Каждому солдату в такой ситуации полагается помощь психолога. Но в нашей армии ходить к «психу» считается позором, и сержант Голя решительно отговаривает от подобных визитов. А мне кое-что известно о жизни сумасшедшего, и я знаю, что лучше справиться самому, не прибегая к помощи целителей.

Порой, однако, когда душа трещит по швам, иного выхода просто нет.

Воскресенье, 7 февраля, 10.00

Сегодня мы с Усилем не на службе. Ковыряемся в Сети и болтаем о всякой ерунде, поскольку Петер никак не относится к числу гениев. Ему нравятся мотоциклы, особенно гоночные, а в свободное время он смотрит автомобильные катастрофы и смешные ролики, которые подобные ему мыслители от скуки заливают в Синет. Но в такое утро можно хоть немного отдохнуть, и это уже хорошо.

В нашу комнату заходит сержант Голя. Он бормочет что-то насчет того, чтобы мы привели себя в порядок, так как нам предстоит пойти прогуляться.

– Хочу вас кое с кем познакомить, – говорит он уже в коридоре.

– Что вы так улыбаетесь, сержант? – спрашивает Усиль.

– Увидишь.

Мы выходим из казармы. На улице тепло, пятнадцать градусов с лишним. Небо голубое как летом, прилично пригревает солнце. Мы направляемся к длинному зданию возле командования базы, где живут гражданские работники и переводчики. У дверей стоит сержант Крелл, который ругает на чем свет стоит какого-то солдата. Его правая рука висит на перевязи – он вывихнул ее, когда во время операции рухнула та чертова стена. Капрал Борн пострадал еще больше, лишившись двух зубов от удара кирпичом.

Крелл известен в роте своим вспыльчивым характером. Никто не завидует парням из четвертого взвода, когда они напортачат и пытаются увильнуть, – старый солдафон с места в карьер надлежащим образом именует их матерей, а хуи, которыми он их обкладывает, обладают воистину африканскими размерами.

– Как дела, Эд? Как рука? – спрашивает Голя.

– Да ничего, блядь, так себе. Завтра должны снять эту срань.

В здании у гражданских пахнет намного приятнее, чем у нас. Часть его обитателей – женщины, работающие на кухне, обслуживающие почту и занимающиеся кадровыми вопросами. Вряд ли их больше десятка, но, думаю, правят здесь именно они, не позволяя мужикам устроить свинарник. На одном из столиков даже стоит изможденный цветок.

Мы поднимаемся на второй этаж и сворачиваем направо. Я помню, что Зоран жил в этом крыле здания, и уже начинаю подозревать, почему так таинственно улыбался сержант. Но такого я не ожидал.

Голя стучит в дверь, и ему открывает миниатюрная брюнетка ростом метр шестьдесят, подстриженная почти под ноль. Темный пушок на голове, темные брови над большими глазами. Бледное лицо, словно слегка уставшее от недосыпа. Она с любопытством смотрит на нас.

– Добрый день, Неми, – вежливо кланяется Голя.

– Добрый день, сержант. – У девушки приятный, низкий голос. – Зайдете на минутку?

– С удовольствием. – Мы заходим в маленькую, но чистую комнатку и садимся где попало, я на краю койки. – Я привел двух командиров отделений. Будешь с ними сотрудничать во время операции. С остальными познакомишься вечером, когда они закончат службу. Надеюсь, договоритесь.

– Неми Сильберг, – представляется переводчица.

– Капрал Маркус Трент.

– Капрал Петер Усиль, очень приятно, – похоже, мой товарищ сейчас обслюнявит пол.

Выясняется, что Неми родом из окрестностей Йона и долго ждала шанса попасть в МСАРР. Она говорит медленно, словно задумываясь над каждой мыслью – наверняка потому, что язык для нее не родной. Но вполне открыта и любит поболтать.

Мы узнаем, что ее отец был рамманцем, инженером на строительстве Восточной автострады. В Йоне он познакомился с ее матерью, они полюбили друг друга, но не поженились. Потом, когда ей было пять лет, он уехал. Она решила выучить рамманский и когда-нибудь перебраться в Сигард или город Рамма – именно потому ей так хотелось работать переводчицей. Сейчас это единственный надежный вариант.

Мы немного рассказываем ей о себе, но в основном это отрывочная чепуха. У Голи то ли нет времени, то ли он не хочет злоупотреблять гостеприимством – в конце концов он велит нам собираться, и мы выходим из комнаты. Петер явно возбужден.

– Недурная штучка, – безостановочно болтает он. – Не знал, блядь, что армия берет на работу переводчиц. Сколько ей лет, господин сержант? Двадцать пять или около того?

– Двадцать восемь, капрал. И придержи коней, твою мать.

– Но ведь хоть какой-то наконец позитив, господин сержант, – не унимается Усиль. – Может, удастся с девчонкой снюхаться. Все-таки, когда ты молод и красив…

Мы на мгновение останавливаемся.

– Петер, что за херню ты несешь? – Голя стучит себя по лбу. – Во-первых, никаких глупостей – если она кому-нибудь пожалуется, «жетоны» быстро доберутся до твоей задницы. Во-вторых, она из местных, то есть потенциальный враг. Вроде как проверенная, но с переводчиков лучше не спускать глаз. Так что забудь.

Думаю, генерал Доминик Сальте прав – от женщин на базе одни проблемы. Хватило нескольких минут, чтобы у Усиля поехала крыша. Ничего удивительного – вокруг воняет мужским потом и видны одни лишь мужские рожи. И все-таки я не рассчитывал, что он настолько одуреет. Сегодня наверняка посидит на горшке, чтобы снять напряжение.

Что не меняет того факта, что Неми Сильберг и в самом деле симпатичная.

Четверг, 11 февраля, 09.05

Лейтенант Остин принимает от обоих сержантов рапорт об успешном прохождении тактических занятий. Сам он не нашел времени лично проверить, как мы передвигаемся по улице, но Голя и Северин довольны нашими успехами. А мы, командиры отделений, довольны, что не дали маху.

Дальше наступает время для действий внутри зданий – целая куча сведений, которые после всех учений мы в теории должны знать назубок. Нужно выбрать самое важное, так что сержант Голя развешивает свои художественные плакаты. Затем вместе с Северином они присваивают каждой стене дома свой цвет, описывают вход внутрь зданий и преодоление лестничной клетки.

Они рассказывают о занятии исходной позиции и разведывательных процедурах, а затем о методах входа в помещения – крестом, крюком и комбинированном. Нужно запомнить все: кто в штурмовой группе бросает гранату при «горячем» входе, какое влияние на выбор метода оказывает ширина дверного проема, а также то, открыта ли дверь, закрыта или свисает как попало с косяка. У меня создается впечатление, будто моим людям никогда этого не освоить, но я прилежно записываю все, что может пригодиться во время операции.

В перерыве выбегаю покурить – в здании, где находится клуб, никто не предусмотрел курилки. Я как раз пытаюсь представить, как мы должны входить в помещения, мимо которых прохожу, когда за моей спиной раздается голос Пурича. В нем чувствуется некая неуверенность.

– Маркус, можно тебя на минутку?

– Что случилось, Даниэль?

– Не знаю, как сказать… не хочу быть ябедой. – Пурич переминается с ноги на ногу. – Знаешь… я человек религиозный, и мне не все нравится.

– Говори прямо, Даниэль. Потом подумаем, что с этим делать.

Я закуриваю сигарету. Перерыв сейчас закончится, и у меня так и будет сосать под ложечкой.

– Речь про алкоголь и, может, про наркотики.

– Какой еще алкоголь?

Пурич несколько мгновений медлит.

– Знаю, это глупо звучит, но я терпеть не могу пьянство. – Похоже, у него и впрямь проблемы. Возможно, сейчас он вспоминает собственное детство и устраивавшего скандалы отца. – Некоторые солдаты покупают самогон у местных и тайком проносят его на базу. И его все больше. Парни пьют по вечерам.

– Наши тоже? В нашем взводе?

– Да, наши тоже, – он на мгновение задумывается. – То есть иногда. И не все.

– А в нашем отделении?

– Маркус, я бы не хотел…

– Ладно, не важно. – Я смотрю ему прямо в глаза. – Скажи мне, кто поставляет водку и товар от местных. Кто у нас такая предприимчивая сволочь? Я должен знать, чтобы что-то с этим сделать.

Старший рядовой с несчастным видом устремляет взгляд в землю.

– Только не говори никому, что это я…

– Не скажу! – Я стараюсь, чтобы мои слова прозвучали как можно убедительнее.

– …иначе потом я окажусь в полной жопе.

– Даниэль, я не кретин. Перерыв сейчас закончится, так что, если уж начал говорить, выкладывай, и делу конец. Скажи только, кто покупает и таскает сюда эту дрянь.

– Джим Ротт и Роберт Лотти, – говорит Пурич и шумно выдыхает.

А я чувствую, что мне улыбнулась удача. Поглядим, Ротт, насколько теперь хватит твоей наглости.

Суббота, 13 февраля, 13.20

Мы приближаемся к зданию мэрии, в са́мом центре Хармана. Приходится пробиваться сквозь толпу, окружившую резиденцию городских властей. Люди волнуются, истерически кричат, летят бутылки и кирпичи из разрушенного здания. Нас вызвал комендант здешней полиции, обнаружив, что его силам самостоятельно с ситуацией не справиться.

Полицейские оттесняют напирающих горожан, давая нам возможность проехать. В ход идут дубинки и водометы. Толпа хочет добраться до дверей здания, поскольку в одном из его крыльев хранятся лекарства из гуманитарной помощи и детское питание. Кто-то выдал конфиденциальную информацию, и в городе начался ад. Нас оторвали от обеда, не дав доесть. Вдобавок ко всему ВБР с базы Кентавр, которому было ближе всего, наткнулся на «айдик» и подвергся обстрелу партизан.

Мы пробиваемся на «скорпионе» почти четверть часа. Я уже почти не сомневаюсь, что мы превратим кого-то в фарш, когда наконец въезжаем на площадь имени полковника Бальтазара, на которой находится мэрия. Кордон полиции, прикрываясь щитами, медленно отступает в сторону здания. Ремарцы в «черепахах» и шлемах со щитками выглядят полностью измотанными. Остановившись полукругом позади них, мы высыпаем из машин – два взвода быстрого реагирования из первого и третьего пехотных батальонов, всего сорок с лишним человек.

Стрелки остаются на башенках, держа в руках приклады MG2. Пока они целятся в воздух, над головами разъяренных людей. Это должно несколько успокоить толпу, но я не вижу никакой разницы. Из нашей «двухсотпятидесятки» высаживаются сержант Голя и Неми Сильберг. Лейтенант Остин тоже на месте; он подходит к ремаркскому офицеру с переводчиком из командования базы, затем бежит к нам и отдает сержантам приказы. Капитан Бек тем временем идет к мэрии в сопровождении двоих солдат. Полицейские снова отступают на шаг, почти упираясь в наши машины.

Неми незаметно показывает сержанту на скрывающихся в толпе служителей культа Ареса. Пока мы ехали сюда, она объясняла нам, что беспорядки вовсе не случайны. Она почти уверена, что за подобными вспышками стоят именно арейцы и гадейцы, которые поддерживают террористов и готовы на все, чтобы свергнуть гражданские власти. Вместе с Голей она подходит к кордону полиции, похожая на миниатюрного солдата – в шлеме, полевом мундире и тактическом жилете. И тем не менее ее рост и внешность вызывают у меня улыбку.

– Второе и третье отделения, за мной! – кричит Голя.

Мы с Ларсом Норманом отлипаем от «скорпионов» и бежим вместе со своими людьми за сержантом. Оружие снято с предохранителя, и мы больше не притворяемся мирно настроенными туристами. Мы целимся в толпу. Полицейские расступаются, пропуская нас. Люди, видя дула автоматов и наши разозленные лица, инстинктивно перестают напирать.

– Это он?! – спрашивает сержант Голя.

– Да.

Сержант хватает бородатого мужика за свитер и притягивает к себе. Только теперь я замечаю у него на груди медальон в форме собачьей головы. Явно застигнутый врасплох, он отчаянно вопит и пытается вырваться, но Голя держит его словно в тисках.

– Скажи этому сукину сыну, что я его сейчас пристрелю! – рычит сержант, брызгая слюной. – Я ему башку разнесу, если он не позвонит своим дружкам, чтобы те немедленно успокоили этих людей. Давай, девочка!

Неми, перекрикивая толпу, переводит его слова бородачу. Тот качает головой, словно пытаясь возразить. Какой-то мускулистый парень с бритой головой хватает его за плечо и пытается оттащить. Я говорю Гаусу, чтобы тот ему врезал, и солдат, словно с неохотой, бьет парня кулаком в нос. Тот падает навзничь, обливаясь кровью, как будто на него обрушился таран.

– Но-ож! – кричит стоящий рядом со мной старший рядовой Кульме.

По другую сторону от служителя культа появился худой мужчина с чем-то блестящим в руке. На мгновение наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах неподдельную ненависть.

– Брось! На землю, сукин сын! – Я целюсь прямо в его изможденное лицо.

Нож летит на землю, мужчина отступает назад.

– Звони, пизда гребаная! – продолжает кричать сержант Голя, словно не замечая происходящего вокруг. – Звони, или я тебя, блядь, ухерачу!

Неми, краснея, переводит. Бородач достает телефон, быстро набирает номер и что-то говорит на гортанном диалекте. В это время со стороны базы Эрде появляются два тяжелых от боеприпасов беспилотных «феникса». Они повисают над площадью, над нашими головами, а дула их орудий то и дело перемещаются слева направо и обратно. Парни из обслуги дронов тоже иногда устраивают демонстрацию силы.

– Передал? – спрашивает Голя.

– Да, но он говорит, что это все равно ничего не даст. Эти люди вышли из-под контроля! – Неми все больше нервничает – первая операция стала для нее кошмаром.

Толпа снова напирает. В нескольких десятках метров дальше дело доходит до драки. Безопасность этого сектора обеспечивает ВБР из первого батальона. Сержант бросает взгляд в ту сторону и неожиданно бьет прикладом МСК в живот арейца. Тот сгибается пополам и оседает на землю.

– Что ж, блядь, тогда поговорим иначе.

Голя спрашивает по радио лейтенанта Остина, можем ли мы дать предупредительные выстрелы. В ответе слышится неуверенность, и я думаю, что крайне плохо, когда на задание попадают такие люди. Мюллер, хоть и гноит людей, по крайней мере быстро принимает решения. А Марсель Остин – попросту обычный бюрократ, которого вытащили из провинциального гарнизона. В конце концов, однако, следует приказ. От нас требуется только не ранить наших «друзей».

– Скорее, твоих, блядь, – говорит в наушнике сержант Северин, который, похоже, не осознает, что включил передачу.

Мы поднимаем автоматы и выпускаем короткий залп в воздух. Площадь начинает бурлить. Первые ряды поворачиваются, пытаясь бежать. По крайней мере несколько человек падают. Можно не сомневаться, что наша операция повлечет смертельные жертвы. Завтра ремаркское телевидение покажет растоптанных женщин и детей, и начнутся новые беспорядки.

Полтора десятка тысяч собравшихся на площади горожан начинают отступать. Почувствовав это, полицейские все сильнее оттесняют их от здания. В какой-то момент перед дверями мэрии появляется мэр Хармана с капитаном Беком. Встав на возвышение, он что-то кричит в большой мегафон. Если бы кому-то захотелось его сейчас застрелить, он – идеальная цель. Но пока что желающих нет.

Неми объясняет нам, что власти обещали выдать сегодня часть лекарств и детского питания, что должно начаться примерно через полчаса. Единственное требование ко всем – успокоиться и сформировать очередь.

Сержант Северин приносит известие, что полицейские расставляют барьеры, вдоль которых выстраиваются люди, а мы будем их прикрывать. Предстоит чудесный день, а может, и вечер. Ноги уж точно вывалятся у нас из задницы. У меня остается лишь несмелая надежда, что майор Гиггс пришлет кого-нибудь, чтобы нас сменить, или, по крайней мере, нам привезут пожрать.