Европейское турне

Кёнигсберг

Солнце встаёт над Кёнигсбергом ранним утром сентября 1924 года, накрывая город розовой простынёй. В кирпично-фахверковом двухэтажном домике с рыжей черепицей носилась из комнаты в комнату высокая девушка со светлыми вьющимися волосами.

– Ингрид! Ингрид, уже шесть часов! Ты поставила тесто?! Через два часа открываемся!

Она раскрыла дверь в одну из комнат и объявила, покашляв:

– Герр Шварц, подъём! Вы просили разбудить вас строго в этот час! У вас выселение!

После этого она подняла над головой колокольчик и начала яростно звонить в него, ожидая, пока мужчина средних лет в полосатой пижаме не поднимется с широкой кровати. Едва это произошло, девушка помчалась по дубовой лестнице вниз, где уже веяло жаром от большой дровяной печи.

– Ингрид! Ну что там, Ингрид?! – живо спрашивала она, подбегая к другой девушке, сонной, с русыми волосами и в фартуке с цветочным узором. Её руки были измазаны чем-то красным, липким и сладким.

– Боже мой, это ты всё проспала! Я давным-давно занимаюсь пирогами, Хельга! – проворчала она в ответ, закатив глаза и покачав головой, не глядя на свою сестру.

– Пиво ещё не привезли? – спросила Хельга, подняв одну бровь с вызовом.

– Нет, но Франц приедет с минуты на минуту, так что займись этим вопросом сама, – ответила Ингрид, пожав плечами.

Хельга кивнула и вздёрнула нос, маршем отправившись к двери на улицу, проходя через маленький зал с пятью круглыми столиками. Она включила громоздкое радио, застрекотавшее и зашипевшее, зажгла свет на большой люстре с лампочками, имитирующими свечи, и, наконец, вышла на кирпичное крыльцо. Из радио доносился приглушённый женский русский голос, мягкий и высокий:

Мне не спится в тоске по ночам,

Думы мрачные сон отгоняют,

И горючие слёзы невольно к очам,

Как в прибое волна, приливают…

Хельга стояла, оперевшись на невысокую ограду. У поникшей над прудом ивой кружила и пела пара зябликов, а на воде, рисуя круги, ныряли и плескались утки, время от времени недовольно крякая и посматривая наверх. За оградкой, обрамляющей дворик, в котором стоял длинный ясеневый стол, послышалось стрекотание. Хельга ступила своей маленькой ножкой в чёрной туфельке на булыжники, которыми была вымощена дорожка к калитке. Стрекотание исходило от велосипеда, на котором приехал тонкий вытянутый мужчина в синем мундире и фуражке с кокардой с орликом. Через плечо висела большая сумка, которую он открыл и достал газетный свёрток, журнал и конверт.

– Доброе утро, фройляйн Нюбель! – приветливо воскликнул он, искренне улыбнувшись и протянув Хельге макулатуру с конвертом.

– Доброе, герр Зауэр. Вы, как всегда, первый на ногах, – ответила она, кивая и так же открыто улыбаясь.

– Такова служба. Не даром я имперский почтальон! – гордо сказал Зауэр, подняв голову, уголки его губ дрогнули в явном польщении. – Конверт, кажется, от одного из постояльцев, полагаю, плата за постой. И, как всегда, свежий номер “Reichsbote” вместе с выпуском “Kunst und Dekoration”.

Хельга кивнула и первым делом развернула газету. Почтальон помахал на прощание фуражкой и поехал дальше вдоль улочки с садами и домиками. “Бундесрат заблокировал законопроект об ужесточении норм экологии”, “104-й Саксонский пехотный полк совместно с 38-м Тобольским пехотным полком разбили польско-австрийские части под Ломжей”, “Кайзер провёл встречу с Альфридом Круппом”. Все эти заголовки были безумно похожи на вчерашние, на позавчерашние и, скорее всего, завтрашние будут такими же. Хельга вздохнула, покачала головой и зашла домой, кинув газету на один из столиков и раскрыв журнал, погружаясь в мир абажуров, резных стульев и столов, штор, пепельниц и прочего, прочего, прочего.

– Что по пиву? – спросила Ингрид, вытирающая со лба пот и следящая за пирогами в печи.

– Пока только Зауэр принёс почту. Всё как обычно, если тебе интересно, – ответила Хельга, усаживаясь на ступеньку лестницы, не отрывая взгляда от страниц журнала.

Сверху послышался быстрый и тяжёлый топот – со второго этажа спускался герр Шварц, одетый теперь в котелок и пальто.

– Спасибо за подъём, фройляйн Нюбель! Я оставил вам три марки на журнальном столике, купите себе чего-нибудь, – весело сказал он и приподнял котелок, кивая Хельге и Ингрид.

– Всегда ждём вас снова, герр Шварц! – ответила Ингрид устало, но без тени притворства.

Дверь снова захлопнулась, и на пару мгновений наступила тишина.

– Так что там в газетах? Совсем ничего нового? – спросила Ингрид.

Хельга помотала головой.

– Снова взяли какую-то позицию. Слава Богу, впрочем, что мы куда-то движемся. Чем дальше фронт, тем меньше шанс налётов, – проговорила она, закрывая журнал.

– Кто бы мог подумать, что дружба с русскими окажется вернее и надёжнее, чем с австрийцами… Вот и “южные братья”, – фыркнула Ингрид, доставая из печи круглый пирог с светло-бурой шоколадной основой и шапкой из нежного, воздушного творога с посыпкой из шоколада.

С улицы послышался треск двигателя и чихание паровой трубы. Хельга вскочила и выбежала на улицу, схватив из ящичка на кухне тяжёлый мешочек. Миниатюрный паровой грузовичок с трубой, выкашливающей белый и густой пар, стоял у калитки, кузов был забит бочками. У оградки стоял полный мужчина в пенсне, с козлиной бородкой и поникшими усами. В руках он держал карандаш и планшет с листом бумаги.

– А, фройляйн Нюбель… – начал мужчина, прокашлявшись. – Вот-с, вайцен, десять литров… Раухбир, десять литров… Дункель, так же… И хелль, так же… Итого сорок литров, это будет…

Он достал счёты, но Хельга уже раскрыла мешочек и протянула мужчине несколько серебряных монет.

– Четырнадцать с половиной марок, так точно. Не поможете затащить? – проговорила она быстро, улыбнувшись.

– Пивной налог, голубушка. теперь шестнадцать марок, – ответил мужчина.

Хельга вздохнула и отсчитала ещё полторы марки, бюргер усмехнулся и взял монеты, кивнув и заграбастав подмышки два бочонка, проходя во дворик. Когда он уезжал, крохотные настенные часы с угукающей совой пробили восемь, а значит, настал час продавать пироги. Хельга повесила на двери табличку “открыто”, и кафе “Die Scholle” вооружилось счётами, чеками и тарелками, чтобы завести машину предпринимательства в Кёнигсбергском пригороде, сокрытом от большого города золотыми липами, яблонями, дубами и каштанами.

Первым посетителем, как и всегда, оказался седой учитель арифметики в местной гимназии, исправно заказывавший кружку пива и жареный пирог с капустой.

– И хорошо всё же, что у вас нет автоматонов и всякой другой паровой новизны. Я читал в одном журнале третьего дня, что пар вообще разжижает лёгкие у рабочих… Впрочем, прогресс всегда требует жертв, – говорил он себе в бороду, спешно попивая хеллес, после чего всегда бежал пешком до школы – небольшого здания из тёмного кирпича с футбольным полем во дворе.

В обед забегали вольнозанятые и Вильгельм Кох – грезящий стать великим поэтом почтовый служащий. Он всегда потирал светлые бакенбарды, выбирая столик (и выбирал он при этом всегда один и тот же – у дальнего окна). Кох по обыкновению заказывал куриный пирог и вайцен, после чего долго сидел у окна, делая записи в маленьком блокнотике с цветами на обложке.

– О, герр Кох, вы сегодня пришли позднее на целых восемь минут! Неужели по дороге вы нашли нечто презанимательное? – спросила Хельга с особым драматизмом и гротескным беспокойством, подойдя к столику с кружкой пива.

Вильгельм не усмехнулся, напротив, он совершенно всерьёз и при этом беззаботно ответил:

– О, вы как всегда проницательны! Я заметил ворона, летающего вокруг ведьминой метлы! Это одновременно такая мёртвая и такая живая картина…

Он мечтательно растёкся по столу, не отрывая взгляда от окна. Хельга хихикнула и поставила пиво перед его лицом.

– Это замечательно. Надеюсь, вы ещё покажете мне это милое место. Приятного аппетита, герр Кох, – произнесла она необычно низким для неё голосом, после чего развернулась и вновь ушла на кухню.

Следующим приметным посетителем оказался старый гусар с латунным протезом вместо руки. Седой Пауль-фон-Шрёдер смотрел на меню одним глазом (дыра на месте второго была закрыта чёрной повязкой), в механической руке он держал свой меховой кивер с мёртвой головой. Чёрный доломан с белыми галунами был немного мал для его разбухшей за годы отставки фигуры. Взгляд его вдруг зацепился за раскрытую газету, лежащую у стойки с кассой.

– Доброго дня, господин офицер. Пироги? Пиво? – спросила Ингрид спокойно, её объёмная грудь ровно вздымалась вместе с широкими плечами.

– О, если бы у вас был хороший пилснер… Я пил его, когда был в Богемии во время одного из отпусков… – хрипло протянул гусар.

– Увы, пилснера у нас нет. Всё – здесь, – ответила она так же спокойно, совершенно пропуская мимо ушей рассказ офицера, кивнув при этом на доску с написанным мелом меню.

Тот надул щёки и свёл брови, вчитываясь в белые буквы.

– Что ж… Тогда мюнхенский хеллер… О, я помню, как эти собаки-южане пошли за австрийцами во время Братской войны!.. И помню, как мы пили их пиво, когда вошли в Мюнхен! – сказал он, воодушевившись и положив руку на пояс, где должна была висеть сабля.

Подступал вечер. Голубое светлое небо охватил пожар, сквозь окна на столики, на печку, на пивные бочки падал рыжий свет.

– Хельга! Сверь список оставшихся на ночь с занятыми комнатами! Да спроси их про ужин, пироги ещё остались! – крикнула Ингрид, закрывая печку и обёртывая в платки и полотенца корзинки с пирогами, чётко разделённые на куриные, мясные, рыбные, ягодные и фруктовые.

– Сейчас, дорогая! – отозвалась сестра, заходя с заднего двора с горстью яблок в руках.

Ногой она подтянула к себе пустую кастрюлю с одной из нижних полок, сбросив туда яблоки, после чего побежала по лестнице наверх. Сегодня в их владении на пять гостевых комнат остановилось четверо человек, среди них наиболее примечателен врач из Раушена, ездящий между городами Восточной Пруссии в силу дефицита кадров на гражданской службе. Этот тощий мужчина средних лет с обвисшей кожей на лице попросил яблочный пирог и кофе.

– Простите, но кофе нет… Всё уходит на передовую, а морская блокада… Впрочем, вы не похожи на того, кому нужно разъяснять, – грустно проговорила Хельга извиняющимся тоном.

Врач понимающе кивнул, после чего Хельга вышла из комнаты. Когда последняя рутина была закончена и город оказался под тёмно-синим покровом, Хельга и Ингрид сидели на кухне, считая кассу и планируя расходы на следующие дни.

– Пиво и мясо становятся дороже. Нужно поднимать цены, иначе вся работа просто в убыток, – ворчливо заключила Ингрид, покачав головой.

– Может, стоит немного подождать? Скоро победа, а там и мясо будет в изобилии… – неуверенно предложила Хельга, глядя на горстку бумаг и монет.

Но Ингрид решительно и отрицательно покачала головой.

– Оставим цены теми же – скоро не сможем делать закупок в том же объёме, а значит, не сможем столько же готовить, а значит, не сможем продавать… Рейхстаг обсуждает принятие обязательного военного займа для всех предприятий, а это ещё сильнее ударит по кошельку… Словом, – она вздохнула, посмотрев на сестру с сожалением, – нужно вертеться.

Хельга кивнула, смиренно, но без согласия.

– Я пройдусь немного, если мы закончили, – сказала она и встала, направляясь к выходу.

На улице поднялся ветер, заставляющий жёлтые резные листья плясать польку. Извилистую улицу слабо освещали редкие фонари, Хельга остановилась у прудов, над которыми нависали деревянные мостики. Она остановилась на одном из них и посмотрела на своё темное отражение в чистой воде. На кувшинке, среди рогоза, сидела лягушка, заинтересованно смотрящая на барышню.

– Эти дубовые листья… Они словно слетают с “железных крестов”… – произнёс мечтательный голос за спиной.

Хельга вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял Вильгельм, но он не смотрел на неё. В его руках вновь был блокнот, а голова его была поднята, он внимательно следил за танцем листьев и водил перьевой ручкой по бумаге с неприятным скрипом. Девушка кивнула ему, произнеся затем:

– Хорошая аллегория. Жаль, что вынужденная.

Он впервые посмотрел на неё, прямо в глаза.

– Мне кажется, поэт или прозаик никогда не пишут о том, о чём они хотят писать. Они – самые большие заложники обстоятельств и течений жизни, ведь только это по-настоящему диктует, о чём писать… – проговорил он, отчего Хельга даже поморщилась, словно ощутив горечь этих слов.

Воздух, до этого тихий, сотряс гул и гудение. В небе зажглись белые пятна с лучами, тянущимися с разных концов города.

– Налёт? Так некстати, – сказал Кох, убирая блокнот во внутренний карман серого клетчатого пальто.

Через мгновение послышалась серия грохотов, Хельга схватилась за ограду мостика, а Вильгельм за её запястье.

– Пожалуй, парк разрушать незачем. Лучше здесь и оставаться, – сказал юноша, тон которого сменился на предельно серьёзный.

Затем огонь прожектора осветил и этот сектор неба. Из небесной тьмы в этот свет выплыл мягкий дирижабль с жёстким аллюминиевым двигательным корпусом, из которого исходили десятки труб и винтов. На мягкой части под прожектор попал сине-бело-красный знак британских военно-воздушных сил. Оружейная платформа с грозными стволами залпом чихнула, после чего свет прожектора погас, а горизонт вспыхнул. Лишь после этого снова разразился громовой раскат. Вильгельм крепче сжал руку Хельги и бросился к одному из оврагов, прыгнув туда вместе с ней. После этого над их головами проревели бипланы, сбросившие снаряды в один из пригородов. Из дальней части парка послышался визг, затем звук, словно кто-то упал в воду. С земли загавкали пулемёты и орудия. В небе вновь загорелись вспышки.

– Смотри! Он падает! – крикнула Хельга, показывая пальцем на английский дирижабль.

Мягкая часть действительно была охвачена огнём, а в жёсткой части несколько раз что-то взорвалось. Обломки летели вниз, орудия ещё продолжали отвечать, но скоро пламя дошло и до них. Грозная машина разваливалась и сгорала за секунды. Неуправляемая, она рухнула вниз, и на горизонте загорелась последняя вспышка. После этого наступила тишина. Уцелевшие прожекторы ещё просматривали небо, но теперь оно было пустым. Хельга и Вильгельм медленно поднялись.

– Мой дом… Он ведь в той стороне… – шёпотом проговорила девушка.

Не дожидаясь ответа или реакции, она бросилась по парку в сторону родной улицы. Она бежала мимо горящей фермы, на которой широкоплечий мужчина выносил из-под обломков фахверка ребёнка, бежала мимо лошади с разорванным брюхом, ржущей и агонизирующей на обочине рядом с углями, оставшимися от телеги и хозяина. Высокая огненная стена на горизонте приближалась. Сердце Хельги уже болезненно сжималось, но она повторяла себе: “Он упал дальше. Он упал дальше”.

Жар от близкого огня обдал её. Она остановилась возле тропы, вымощенной булыжником. На месте её дома горели обломки дирижабля. Раскуроченные части каркаса раскалились докрасна, медные и стальные шестерни, трубы, пластины, стволы и лафеты были разбросаны всюду. Обрывки обгоревшей плотной ткани повисли на деревьях. Здания здесь словно никогда не было. Только кирпичи и деревянные балки, вмятые в горячую землю, намекали на то, что дом когда-то был. Хельга бросилась к этим обломкам, она схватила бронзового цвета трубу, преграждающую путь к месту, где должен быть погреб. Девушка стиснула зубы, с красного лица стекал пот, пока, наконец, трубы не поддалась и не сдвинулась в сторону, обрушив вниз несколько металлических пластин и обломки черепицы. Хельга протиснулась дальше сквозь завалы.

– Ингрид! Ингрид! Ты слышишь?! Ингрид! – кричала она, что есть мочи.

Наконец, она подошла к дальней части уничтоженной кухни. Из места, где был люк, из этого единственного убежища для Ингрид и постояльцев, торчало огромное корабельное орудие с развороченным стволом.

Обломки дирижабля почти догорели. Больше ничего вокруг не было.

Новгород Сибирский

Под грязно-серой вуалью смога, среди одетой в снежную шубу тайги, спрятался Новгород Сибирский. Зеленовато-рыжая башня терминала аэровокзала с маяком привлекала своим светом пассажирские цеппелины словно мотыльков. Они слетались к нему, и винтовые двигатели постепенно замолкали, заставляя эти гигантские сигары повиснуть в воздухе перед небольшой платформой, на которой стоял, размахивая красными сигнальными флажками, усталого вида мужчина с чёрной фуражкой, закрывающей глаза. Шестерни в дверном механизме провернулись, и с борта “Алексея Тишайшего” на платформу сошли сотни пар сапог и туфель. Среди толпы шагал тощий, с острыми плечами и локтями молодой человек в зеленоватой шинели, явно слишком большой для его комплекции. На глаза его сползала чёрная меховая шапка с кокардой-триколором, а изо рта, обрамлённого сухими, потрескавшимися губами, выходил пар. Серые, словно когда-то светившиеся, но теперь потухшие глаза, смотрели под ноги без какой-то конкретной эмоции. Тонкие ноги в бурых обмотках волочились по платформе внутрь терминала. Двое автоматонов, с медными усами и латунными трубами, торчащими из спин, учтиво кланялись входящим в помещение пассажирам. Из их ртов-решёток, внутри которых горел тёплый оранжевый свет, звучало монотонное, потрескивающее “Добро пожаловать, с наступающим Рождеством Христовым”.

Сам терминал тоже сиял тёплым огнём, большой круглый балкон, на который попадали прибывшие, украшали гирляндами и еловыми ветвями с белыми и красными стеклянными шариками. Молодой человек в шинели брёл сквозь толпу, сквозь шубы и тулупы, спускаясь вниз по эскалатору, шестерни которого поскрипывали сквозь гул аэровокзала. Внизу, под балконом, в большом круглом зале, в центре которого стояла высокая живая ель с серебристой звёздочкой на макушке, расположились разнообразнейшие лавки, от кофеен до винных бутиков и ювелирных магазинов. Юноша подошёл к небольшому стенду, украшенному венками из пихты. Надпись под миниатюрной резной деревянной крышей давала понять, что эта лавчонка – кофейня “Примусъ”. Тонкая фигура в шинели прошмыгнула к витрине, за которой на вращающихся блюдцах лежали красные, зелёные, жёлтые пирожные с белыми посыпками, пахло карамелью.

– Готовы сделать заказ?

Из-за прилавка прозвучал высокий, почти пищащий голос, принадлежащий невысокой девушке с немного вытянутым лицом и острым подбородком. Её большие глаза бегали по пустым погонам, по пятнам и заплаткам на шинели, по обмоткам, по болотного цвета штанам с грязно-алыми лампасами.

Юноша вздрогнул. Он медленно протянул руку к своей папахе, снял её, освобождая тёмные взъерошенные волосы, после чего прокашлял и сказал, звонко и твёрдо, словно отчитываясь:

– Э-э… Кофе. Только кофе. У вас есть кофе?

Барышня слегка опешила, прищурилась и с лёгким подозрением посмотрела на молодого человека.

– Да. Разумеется, – проговорила она, понижая тон.

– Тогда эспрессо. Сколько стоит эспрессо? – с облегчением протараторил юноша.

– Семьдесят копеек, сударь, – спокойно ответила девушка.

“Она пошутила. Это наверняка должна быть шутка”, – подумал молодой человек, даже сделав шаг назад и приоткрыв рот, обнажая жёлтые зубы.

– Итак, один эспрессо? – спросила барышня, склонив голову набок.

– Нет-нет, знаете, я, пожалуй, передумал. Прошу прощения.

Юноша учтиво поклонился и отошёл от прилавка. “Моё месячное жалованье – 30 рублей!.. Отдавать почти рубль на кофий… Какой абсурд!” – думал он, спускаясь вниз по винтовой лестнице, словно сбегая из этого зала после какой-то пакости. Высокие двери из сосны на первом этаже раскрылись, и юноша вышел на улицу, учтиво поклонившись в ответ автоматонам, на латунных лицах которых, впрочем, ничего не мелькнуло.

На улице юношу встретила метель, сквозь которую едва можно было разглядеть газовые фонари, тёплые, но тусклые. Прошла минута, две, и из тех же дверей вышло ещё несколько человек: вот достаточно пухлый мужчина в гигантском тулупе, вместе с не менее упитанной женой, а вот тройка студентов, длинный и тощий, короткий и широкий и самый, скажем так, стандартный, хохочут и пошатываются от смеха. Молодой человек в шинели вздохнул, отвернувшись к брусчатке, проложенной в пургу. Тут из белой полупрозрачной пелены вспыхнули ещё два огонька, приближающиеся, набирающие яркость. Через мгновенье перед образовавшейся толпой возник паровой дилижанс, длинный, жёлто-чёрного цвета, приветливо открывающий свои двери. Человеческий поток хлынул внутрь, к салону, внутри которого гудел и чихал мотор, к сиденьям с обивкой из искусственной кожи. Контролёр с поникшими желтоватыми усами и грустным взглядом, проходил между рядами и скоро добрался до юноши.

– Ваш билет, пожалуйста, – прохрипел он безучастно и механически.

Молодой человек в шинели запустил руку во внутренний карман и достал оттуда смятую солдатскую книжку, раскрыв её на первой странице.

– Михаил Владимирович Муравьёв… Рядовой 38-го Тобольского пехотного полка… – бормотал в усы контролёр, щурясь и бегая маленькими тёмными глазками по слегка желтоватой бумаге.

Кондуктор кратко кивнул и зашаркал дальше по салону, а Михаил Владимирович сел у замёрзшего окна, сквозь узоры на котором проглядывались ели и пихты, растущие вдоль неширокой дороги. Скоро среди елей стали появляться дома, деревянные, с резными красными и белыми ставнями, которые сменяются зданиями в шесть, восемь этажей, фасады коих тянутся вдоль ветвящихся улиц.

Дилижанс остановился, и Муравьёв вновь вышел на улицу. Порыв ветра поднял полы его шинели, заставляя сильнее утыкаться в поднятый меховой воротник. Прохожие шагали быстро, почти бежали, на крутых крышах высоких домов рабочие в стёганых куртках скидывали вниз огромные пласты снега. Михаил Владимирович зашагал по тротуару. Поворот, ещё поворот, двор, в котором стоит обмотанная гирляндами ель. Юноша в шинели подошёл к подъезду, где швейцар-автоматон с вмятиной на лбу и тусклыми глазами-фонариками, одетый в красную шубу и почти такую же папаху, как и у Муравьёва, молча раскрыл деревянную дверь. Михаил Владимирович вспомнил, как четыре года назад по всем квартирам ходил председатель собрания жильцов, разъясняя невероятную пользу от такого приобретения, как паровой швейцар. В подъезде пахло краской и хвоей. Муравьёв поднялся по лестнице и заметил, как у одной из дверей стоит всё тот же председатель – средних лет полная женщина с кудрявой головой. В руках – коробка с ассигнациями и монетами, не наполненная даже на треть.

– Добрый вечер, Валерия Анатольевна, – кивнул ей Муравьёв.

Женщина вздрогнула и обернулась, ахнув.

– Ах, Алексаша!.. Какой визит!.. – воскликнула она звонко.

– Вообще-то я Миша, – сухо поправил Муравьёв.

– Ох, прости пожалуйста! С этими сборами всё в голове спуталось!

– На фронт? Четвёртый год? – спросил он, поморщившись.

– А как же! Ведь нашим мальчишкам никак без нас! Вы ж наша опора! Защищаете же нас! От ляхов-то, от этих проклятых! – затрещала она, как из пулемёта, пока Михаил Владимирович не прервал её вытянутой рукой.

– Понятно, понятно. Просто спросил. С наступающим Рождеством.

– Постой-ка! – сказала она, затем понизив тон, переходя почти что на шёпот. – А говорят, что ляхи все сатанисты, да что воюют-то там не столько они, сколько англичане да французы!

– Нет. Ляхи воюют. У французов и англичан свой фронт, с немцами. Впрочем… Мне уже правда пора, всего вам доброго, – протянул Муравьёв так, словно это была заученная фраза, произнесённая уже сотни раз.

Он отвернулся и пошёл к чугунной лестнице, поднялся по ней на шестой этаж и дёрнул за ручку знакомой двери с цифрами “68”. Дверь легко отворилась, в нос ударил запах мандаринов и мяса. Юноша нащупал выключатель и дёрнул за цепочку. Мягкий свет залил прихожу, и из другой комнаты послышался быстрый топот. В коридоре показалась стройная женская фигура.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.