Язык русской эмигрантской прессы (1919-1939)
- -
- 100%
- +
На днях в Париже гильотинировали Жоржа Гошэ – юношу из хорошего, богатого дома, который долго катился по наклонной плоскости и дошел, через кутежи, игру и кокаин, до жестокого убийства с целью грабежа (Возрождение. 1932. 2 янв. № 2405).
Использование данной модели не редкость и в эмигрантской художественной литературе, что можно рассматривать либо как перенос (трансфер) из старого узуса, либо как кальку. Ср. также в прозе Набокова:
У меня ничего не вышло из беспечной идеи завладеть ее волей через ее любовь (В. Набоков. Лолита).
Интересно употребление предлога от в значении «изготовленный, заказанный». Очевидно, такое значение в эмигрантском узусе – непосредственное влияние иностранных языков; ср. франц. de, передающее грамматико-семантические отношения «автор, изготовитель»:
Я видела на княгине Ильинской необычайно элегантный черный шерстяной костюм от Ланвене, отделанный пышным бантом из белой тафты; маленькая шапочка и муфта от Ребу были сделаны из гладких белых перьев (Возрождение. 1935. 1 янв. № 3499).
В русском языке метрополии активность данной предложно-падежной группы фиксируется 80–90-ми гг. XX в. и объясняется обычно как результат иноязычного влияния в постперестроечные годы; неслучайно в конце 80-х гг. оно использовалось как языковой маркер зарубежной жизни, сейчас же – применительно и к российским реалиям. Ср.:
Хотя для мафиози [Кашляев] слишком малоинтеллигентен, такие разминают почву для настоящих боссов, а те держат дома видеокассеты с роками и порнографией, закусывают импортным миндалем в соли, носят шелковые слипы, носки от Кардена и рубашечки японского шелка… (Ю. Семенов. Репортер).
Конечно, «Тати» – не место для снобов, в глазах которых элегантность – это обязательно платье от «Шанель» или костюм от «Версаче» (Итоги. 1 июня. 1999).
…новомодный костюм от Зайцева или от Юдашкина… (Дружба народов. 2004. № 5).
Смешение предлогов из – с в эмигрантской публицистике вызвано, скорее всего, влиянием немецких синтаксических моделей; так, русское нормативное выбить с какой-либо позиции испытало воздействие нем. (den Feind) aus seiner Stellung vertreiben – «выбить (противника) с его позиций», в результате чего и происходит замена предлога с калькированным из:
На Гвадалахарском фронте националисты коротким ударом выбили красных из передовых позиций (Возрождение. 1937. 3 апр. № 4072).
Функционирование предлогов в – на в русском языке может являться строго закрепленным, идиоматизированным: в пользу кого-либо, но на пользу кому-либо. В эмигрантской прессе встречаются как случаи правильного употребления, так и модифицированного (влияние французского синтаксиса). Ср. нормативные модели:
Для Комиссаров важна любая свара на любой почве из-за надежды потом как-нибудь повернуть свару в свою пользу (Рус. правда. 1925. июль – авг.).
В кругах венгерских легитимистов большое недовольство вызвали заявления эрцгерцога Оттона в парижской печати, в которых претендент на венгерский престол высказывался против парламентской демократии и в пользу фашизма и корпоративного государства (Возрождение. 1935. 2 января. № 3500).
Но рядом с ними – трансформированные, возникшие в результате калькирования франц. au bénéfice de; au profit de – «в пользу (кого-либо)»:
Нынешняя власть залила потоками крови Родину Нашу, довела Ее до небывалого обнищания и продолжает предавать интересы страны на пользу III Интернационала (Рус. голос. 1939. 9 апр. № 418).
Ср. также смешение русских предлогов в – на в результате калькирования, где французский предлог en указывает направление движения, отсюда появляется винительный падеж. В русском языке после существительного представительство требуется предложный падеж.
Лиц, интересующихся младоросским движением… просят обращаться письменно к генеральному секретарю представительства Р. Ц.С. М. на Францию (Младоросская искра. 1933. 10 июля. № 31); буквальная калька с франц. la prе́sentation en France, букв.: «представительство на Францию», ср. рус. нормативное представительство во Франции.
Происходит смешение предложно-падежных групп, калькированных уже в XIX в.: под управлением (нем. unter der Leitung), под руководством (нем. unter der Führung, unter der Leitung). В эмигрантском узусе может происходить семантическая нейтрализация, хотя в дореволюционном языке их дистрибуция была достаточно отчетлива: группа под управлением сочеталась с существительными, обозначающими лиц музыкальных профессий; группа под руководством обладала более широкой сочетаемостью (и музыкальные, и общественные сферы). Эмигрантский узус дает непривычное сочетание: под управлением шефа-повара [sic], что можно объяснить унифицирующим влиянием немецкой предложно-падежной группы unter der Leitung или франц. sous la conduite de – «под управлением»:
Первоклассная русско-французская кухня под управлением шефа-повара [sic] (Дни. 1925. 8 февр. № 686).
Ср. нормативно-узуальное под управлением дирижера, композитора:
Сегодня, в четверг, 18 ноября, первое представление «Медеи» Эврипида [sic] в переводе Д. С. Мережковского и постановке М. Н. Германовой, играющей Медею. Усиленный оркестр и хор под управлением специально приехавшего из Праги композитора А. Подашевского (Дни. 1926. 17 нояб. № 1161).
Таким образом, смешение предлогов в нашем корпусе – явление, проявляющееся как в сохранении старых, архаических моделей, так и в контаминации с иноязычными грамматическими конструкциями. В последнем случае иноязычные модели могут легко проникать в русское речевое употребление, когда уже на почве русской грамматики есть предпосылки (семантическая ослабленность близких по смыслу и выражаемым отношениям предлогов) для такого унифицирующего влияния. Вообще, иностранный языковой материал в области грамматики выполняет именно унифицирующую функцию, погашающую вариативность, семантическую дистрибуцию русских предлогов и предлагающую взамен альтернативы один предлог с четко выраженной грамматической семантикой. Итак, семантика в процессе унификации оказывается «страдающей» стороной, уступая первенство грамматике, более формализованной и четкой в функциональном отношении.
4. Трансформация грамматической сочетаемости
Изменение моделей грамматического управления, точнее сказать, трансформация грамматической сочетаемости (нарушение норм управления) – тема, активно изучаемая специалистами на материале как языка метрополии, так и русского языка эмиграции [Kouzmin 1982; ЯРЗ 2001; РЯЗ 2001; Протасова 2000, 2004; Зеленин 2004 и др.]. Очень часто изменение грамматической сочетаемости вызвано:
а) смешением синонимов, близкозначных слов и появляющейся на этой основе подменой одного слова другим;
б) нечетким знанием индивида сочетаемостных (валентных) свойств лексемы (в [ЯРЗ 2001: 420] отмечается, что «грубые ошибки, связанные с управлением, встречаются скорее у людей, покинувших родину в детском возрасте»);
в) влиянием иностранных языков и трансфером из второго (третьего) языка в русский валентных связей слова (особенно это касается глагольных лексем) и др. Все эти процессы хорошо описаны, и в литературе приведено большое количество примеров, преимущественно из эпистолярных жанров и записей устной речи. Эмигрантская пресса первой волны содержит не так много отклонений от нормативных грамматических конструкций, как устная речь или эпистолярные тексты, однако и на страницах газет можно видеть аналогичные языковые процессы, описанные на материале некодифицированных сфер языка эмиграции.
Градация контаминированных форм может располагаться в известных границах: от таких, которые находятся в пределах нормы (играть значение; ср. нормативное играть роль и иметь значение), до таких, которые расцениваются как «режущая слух ошибка» [Лаптева 2000: 87]. Примером последнего типа является, напр., неоправданный перенос глагольного управления (валентности) на отглагольное существительное: под угрозой револьверами (нормативное глагольное управление угрожать чем? но невозможно сказать под угрозой чем? отглагольное существительное требует другого предложно-падежного управления: под угрозой чего?):
[В Фучжоу] вчера шайка коммунистов ворвалась в зал официального банкета и под угрозой револьверами связала руки участников банкета… после чего последних увезли с собой (Сегодня. 1930. 9 янв. № 9).
В случае убит поездом теоретически можно усматривать возможность использования грамматической русской инструментальной модели (убить ножом, топором, кулаком), но на деле данная фраза является скорее всего английской синтаксической калькой X was killed by train (результативный пассив нормативен для романо-германских языков):
Поездом убит Джон Василевский, 48 лет, 5530 Лэйк Парк аве [sic] (Рассвет. 1937. 11 февр. № 35).
Однако в нашем корпусе модели нерезкого нарушения грамматических норм в процессе контаминации, допустимые в разговорной некодифицированной речи, несомненно преобладают и едва ли могут вызвать резкую негативную языковую реакцию со стороны говорящих и пишущих: воспитанный, выросший под большевиками (контаминация воспитать под страхом и вырасти при большевиках, быть под большевиками), «стучать» среди эмигрантов (контаминация шпионить, следить среди кого-либо и стучать на кого-либо – «доносить»), тянуть за коммунистов (контаминация тянуть за кем-либо – «следовать за кем-либо, ориентироваться на кого-либо», и быть за коммунистов), допустить до военной оккупации (контаминация допустить до чего-либо (разг.) и довести до чего-либо). Скорее можно говорить о допустимой (в пределах узуса) вариативности. См. некоторые примеры из нашего корпуса:
Нынешнее православное духовенство в СССР почти полностью состоит из людей, выросших и воспитанных под большевиками, получивших духовное образование и посвящение в катакомбах, несмотря на скорпионы Чеки и ГПУ (Возрождение. 1937. 20 нояб. № 4107).
Иногда «стукачей» посылают за китайскую границу, чтобы «стучать» среди эмигрантов (Возрождение. 1927. 5 окт. № 855).
Разочарование в коммунистах [название заметки]. Небольшая часть рабочих двинских жел[езно]-дорожных мастерских под влиянием бешеной агитации и посулов «тянула» за коммунистов. Теперь настало отрезвление и разочарование. […] – Ныне, – уверяют они, – у нас в мастерских нет ни одного сочувствующего коммунистам (Сегодня. 1930. 6 янв. № 6).
…представители немецкой тяжелой индустрии сговорились бы с самим чертом относительно т[ак] н[азываемых] «национальных интересов Германии», коль скоро они могли бы при этом нагреть руки. Но так как со стороны английской угольной промышленности… им были предложены большие барыши, то в них вдруг заговорило их национальное сердце, и они допустили до военной оккупации [Рурской области Францией. – А. З.] (Анархич. вестник. 1923. № 5–6).
Итак, в эмигрантской прессе процессы грамматической аналогии, вызывающие коррозию предложно-падежных позиций и появление контаминированных форм, встречаются преимущественно в области глагольной лексики. Но в большинстве случаев трудно однозначно квалифицировать, являются ли эти языковые сбои особенностью эмигрантского узуса или они проникли из русского советского языка (не следует забывать о существовавших связях, пусть и ограниченных, между частью эмиграции с СССР). В частности, следующий пример определенно можно идентифицировать как «советскую» грамматическую конструкцию. Новое глагольное управление стало широко распространяться в русском советском языке уже в 20-е гг. XX в. (многочисленные примеры и комментарии см., напр., в: [Селищев 1928; РЯСОМ 1968]); на страницах эмигрантских газет оно проявляется главным образом в результате заимствования фраз, словосочетаний из советского языка, напр. вычистить, вычищенный из партии. Появление в глаголе вычистить нового значения следует связывать с советской реальностью (массовыми чистками) и проникновением в смысловую структуру глагола семантического элемента «уволить со службы или исключить из какой-нибудь организации по чистке (нов.)» [СУ Т. 1: 523]. Активность употребления лексического (и синтаксического) советизма вычистить из партии в эмигрантской прессе резко возрастает в 30-е гг., когда чистки стали повсеместны в СССР, и практически затмевает стилистически нейтральное выражение исключить (из рядов какой-либо организации).
В среде большевистских главарей вспыхивают ежедневно скандалы. […] Лукьянов и Семенов исключены из партии за кражу кассы миноносной флотилии (Голос Родины. 1919. 1–14 мая. № 264).
Один из старых большевицких лидеров, А. П. Смирнов, бывший комиссар земледелия, исключен из партии… Это исключение мотивируется тем, что Смирнов упорно отказывался принести публичное покаяние в своих «антисталинских» заблуждениях (Возрождение. 1935. 2 янв. № 3500).
Из управления ГПУ Бурято-Монгольской республики вычищены за контрреволюционное направление 48 ответственных работников ГПУ (Голос России. 1931. 1 сент. № 2).
Грамматические модели, бытовавшие в первые годы революции, смещенные затем на языковую периферию и признанные уже в 30-е гг. устаревшими, в эмигрантской прессе используются без таких стилистических ограничений: прикрепить к колхозам, обратить в колхоз:[28]
Через пять лет весь Русский народ, все сто с лишним миллионов будут обращены окончательно в крепостных кабальных рабов. Крестьяне будут прикреплены к своим колхозам, где будут отбывать коммунистическую барщину, такую жестокую, какой не знали и в самые древние, стародавние времена подлинного крепостного права (Рус. правда. 1930. июль – авг.).
В ночь на 25 марта Братская пятерка спалила обращенную в колхоз дер. Козлянцы. Жители ее, в числе 32 домохозяев, добровольно перешли на коллективизацию и забрали все имущество прочих 15 домохозяев, отказавшихся войти в колхоз и за это высланных в Сибирь после конфискации всего имущества (Голос России. 1931. 2 авг. № 1).
5. Категория числа имен существительных
Числовые формы имен существительных также требуют небольшого комментария, поскольку в эмигрантской прессе содержатся или, напротив, отсутствуют такие языковые факты, которые отличают ее от советских газет.
5.1. Специфика употребления множественного числа существительных на – а/-ы
Формы множественного числа имен существительных обычно обозначают или количество (снега́), или множество лиц (студенты), предметов (столы). В этом случае в оппозиции к единственному числу формы множественного выступают как маркированный член, напротив, единственное число – как немаркированный. С одной стороны, категория числа в русском языке является облигаторной (обязательной) для имен существительных, с другой – категория числа вместе с тем зависит от намерений языковой личности, т. е. может выступать и в качестве интенциональных (намеренных) или неинтенциональных (ненамеренных) языковых феноменов [Бондарко 1994].
Многие формы слов singularia и pluralia tantum лексикализованы в языках, что обусловлено скорее языковой традицией, нежели реальными денотативными отношениями. В языке эмиграции формы множественного числа имен существительных могут быть или реликтами старого узуса (типа жары, знои), или лексико-грамматическими кальками, прототипы которых в языках-источниках выступают как в форме множественного, так и единственного числа, в то время как в русской нормативной грамматике они используются только в одной числовой форме (напр., багажи – ср. франц. bagages; крахи – ср. англ. collapses, failures, crashes; спорты – ср. англ. sports, «занятия спортом, соревнования; виды спорта») [ЯРЗ 2001: 401–402]. В узусе третьей волны эмиграции в США этот грамматический процесс протекает весьма активно [Andrews 1999: 10, 15, 64, 67 и др.].
Иноязычные грамматические формы множественного числа могут оказывать прямое воздействие на грамматическое оформление существительных в газетном тексте. Особенно это касается реалий иного быта, другой культуры. Грамматика оказывается тесно связанной с предметным миром, сферой практики. Можно предположить, что, не окажись эти люди за границей, едва ли в их речевой практике появились бы, например, такие формы во множественном числе: недвижимые имущества, сорочки-трикотажи, рабочие классы, реальности и др. Но именно широкое использование данных слов как в единственном, так и во множественном числах в иностранных языках ослабляет языковое внимание индивидов и способствует проникновению в их речь «неправильных» (с точки зрения русской нормативной грамматики), но закономерных (с точки зрения иностранных языков) форм: земельные имущества – франц. fonds agraires, bien-fonds, «недвижимое имущество, земельный фонд»; сорочки-трикотажи – франц. chemises tricotées; рабочие классы – франц. les classes ouvriе́res; реальности – франц. rе́alitе́s.
Но соглашаясь уплатить эту сумму в качестве компенсаций, венгерское правительство в то же время категорически отказывается связать вопрос о вознаграждении венгерских оптантов за конфискованные у них Румынией земельные имущества с вопросом о репарациях, настаивая на том, чтобы Румыния вознаградила венгерских оптантов сама (Сегодня. 1930. 9 января. № 9).
[Распродажа: ] мужские чулки; фротировочные материи; джемперы; дамские шлипфера; верхние сорочки-трикотажи; галстухи;[29] кашнэ (Сегодня. 1930. 12 янв. № 12).
Дело представляли так: те, кто, утверждая, что вот-вот начнется разоружение и будет обеспечен вечный мир, – те человеколюбы и хотят мира; а те, кто не верил в эту словесность и предупреждал о тысяче противодействующих реальностях[30] [sic], – те милитаристы, империалисты и вообще злодеи человечества (Руль. 1930. 25 марта. № 2836).
Интернационал может пока лишь согласовывать интересы рабочих классов Европы и вырабатывать общую политическую линию в важнейших вопросах (Дни. 1925. 28 янв. № 676).
Эти случаи нарушения русской категории числа в некоторых словах (экономических, технических терминах) легко объясняются влиянием языков-субстратов, так как специализированная лексика действительно быстрее всего реагирует на иноязычное воздействие. Однако примеры с русскими формами лишь подтверждают наметившуюся тенденцию к выработке коррелированных форм, для языкового сознания индивида грамматически более «прозрачных» и «логичных».
Часто использование форм множественного числа выполняет немаркированную функцию, если их употребление связано с экспрессивностью высказывания. В этом случае форма множественного числа (терроры) обусловлена контекстом. Так, в следующем примере множественное число, с позиций русского словоупотребления, может получать интерпретацию через механизм «давления» контекста, иначе – наличия в структуре предложения других слов во множественном числе: успехи, жертвы, разрушения, – которые морфологически провоцируют продолжение ряда в том же числе; так, слово террор (singularia tantum) «заражается» семантикой раздельной множественности и выступает в конкретно-дискретном значении «террористические действия, акты, операции», вполне возможно эту неузуальную форму рассматривать как публицистический эллипсис словосочетания случаи террора.
Также и в случае со словом тундры мы встречаем множественное немаркированное, выполняющее экспрессивно-выразительную функцию. Слово тундра предстает не как географический термин, а в обобщенном (генерализованном), семантически и прагматически модифицированном значении «полярные, крайне холодные края, области» с важной коннотацией «место ссылки политических оппонентов»:
…телеграф каждый день приносит нам известия… о новых подвигах народных партизанских армий [Нанкинского правительства. – А. З.], о новых успехах их, жертвах и, конечно, о новых разрушениях, террорах и истреблении японских и белых русских аборигенов (Голос России. 1932. сент. – окт. № 13–14).
Пусть голос вашего пламенного протеста послужит предостережением для нынешних правителей России и пусть он в то же время придаст силы и энергию борцам, несущим крест революции в бесчисленных тюрьмах и холодных тундрах нашей страны (Анархич. вестник. 1923. № 1).
Многочисленные факты немаркированного множественного приведены в [РЯСОМ 1968: 156] как одна из характерных особенностей русского языка советского периода. Эти формы стали характерным лингвостилистическим элементом публицистического стиля, преимущественно в нарративном повествовании или в текстах, отражающих разговорно-речевую стихию. В нашем материале такие морфолого-стилистические явления единичны, что позволяет высказать следующее предположение: в эмигрантском публицистическом стиле немаркированное множественное как факт экспрессивной речи, свойственный русскому советскому публицистическому языку, осталось на периферии, не став лингвостилистическим средством эмигрантских газет.
Архаические формы множественного, уже вышедшие из употребления в русском советском языке, в нашем корпусе единичны. Ср. в следующей цитате использование слова клевета во множественном числе, которое можно рассмотреть либо как контекстуальное множественное, появившееся под влиянием другого существительного во множественном числе (слухи), так и сохранением старых грамматических форм:[31]
Клеветы, распространяемые большевиками против демократии, провокационные слухи и т. п. заставили исполнительный комитет центрального Совета профес[сиональных] союзов Грузии обратиться к международному бюро профес[сиональных] союзов… о положении и роли рабочего класса Грузии при демократическом строе (Воля России. 1920. 14 сент. № 2).
Таким образом, множественное число имен существительных в особых, выполняющих семантико-прагматическую функцию позициях встречается в эмигрантской публицистике первой волны в основном в двух ситуациях:
во-первых, при обозначении каких-либо технических, экономических, одним словом – специальных понятий (что является заимствованием соответствующих форм из других языков);
во-вторых, в контекстах с однородными членами, когда происходит морфологическое «заражение» слова формой множественного в результате «давления» синонимического ряда; такое экспрессивно-стилистическое явление используется спорадически, нерегулярно.
5.2. Стилистическая функция единственного числа
Как известно, единственное число имен существительных – категория в большинстве случаев немаркированная, что означает возможность широкого использования форм единственного числа как для номинации предмета в количестве одного, так и для номинации множественности предметов (лиц). В последнем случае в русском языке имена существительные в единственном числе имеют обобщенно-собирательное значение, располагаясь на морфологическом перекрестье между категориями: 1) собирательности объектов (лиц) и 2) обобщенности признаков, присущих этим объектам (лицам). А. А. Потебня называл такое использование форм единственного числа существительных «образом сплошного множества» [Потебня 1968: 25], понятым «как единица или как множество» [там же: 26]. На рубеже XX в. эта группа тематически была представлена именами существительными, обозначающими «лиц по профессии, общественной, политической деятельности, классовой, территориальной принадлежности и т. д.». Другую обширную группу «составляют имена существительные, обозначающие животных, рыб, птиц, [растения], машины и прочие предметы, связанные с производственной деятельностью и другими видами деятельности человека» [РЯСОМ 1968: 166].
Рост количества форм существительных единственного числа в собирательном значении в сфере общественно-политической лексики начался в русском языке примерно в первое десятилетие XX в., прежде всего в таком специфическом жанре публицистического стиля, как листовки (распространяемые социал-демократическими группами). В дальнейшем, по мере распространения в массах агитационно-пропагандистской литературы, существительные в собирательно-обобщенном значении становятся одним из элементов данного типа текстов и их стилевой приметой. Яркая стилистическая окраска обусловливается семантико-прагматической функцией: «собирательно обозначая ту или иную общественную группу, такие формы одновременно указывают и на всякого отдельного представителя этой группы. […] Это делает их особенно выразительными: они действенны, активны» [РЯСОМ 1968: 166]. Таким образом, активизация таких форм в пролетарско-большевистской и – шире – социал-демократической печати мотивирована языковой прагматикой – мощным стилистическим потенциалом категории единственного числа группы существительных, относящихся к актуальным общественно-политическим понятиям; такие формы отличает лозунговость, повышенная риторичность, патетичность и целеполагающая лаконичность: «прочел – и действуй!» [Винокур 1929: 150].