- -
- 100%
- +
А еще «начальные люди», как называли в стрелецком войске весь командный состав, начиная с головы (тысячного) и кончая сотниками, поднимали чарки за будущие успехи Треплева по службе, зная о том, что очень скоро его должны будут перевести в Московские полки. При этом сотник намекал: «Кое-кто желал бы видеть меня в самом Стремянном полку, при царской особе…» А ведь это была царская гвардия… Потому и выпили за это много раз.
Следующий день, проведенный на службе, сотник промучился от головной боли и невозможной сухости во рту, поэтому он был несказанно рад, когда к нему на квартиру прибежал хозяин кабака Окороков и сообщил радостную весть о том, что в отдельных покоях его забегаловки уже стол ломится от яств и хмельных медов и за этим столом его ждут не дождутся двое близких друзей.
Насчет «близких друзей» сотник пропустил мимо ушей, а вот о «хмельных медах» услышал сразу и с большим удовольствием. Поэтому оделся он так быстро, как не одевался даже по сигналу боевой трубы, зовущей в поход.
В кабачке за столом, уставленном кружками с хмельным и деревянными блюдами с разнообразной закуской, сотника поджидали двое незнакомцев.
– Мы от пана Збышека, – произнес невысокий поляк с глубоким шрамом на левой щеке, подливая водки в опустевший стаканчик сотника. При этом он незаметно сыпанул туда щепотку какого-то порошка, который сразу растворился в водке без следа.
– Не знаю никакого Збышека, – попробовал отпереться Федор от знакомства с «кузеном Збышеком», как называла его Гражина, но тут же прикусил язык, когда увидел, что второй поляк держит его на мушке длинной пистоли.
– Да нет же, панове, вы неправильно меня поняли, – сказал он, осушив и второй стаканчик с благодатным напитком.
– Я имел в виду, что…
– Пан сотник имел в виду, что мы должны были показать ему вот эту вещицу, – лукаво улыбнулся человек со шрамом, отчего лицо его стало походить на волчий оскал. Сказав это, он поднес к самым глазам Федора перстень с черным камнем, на котором был выбит крест.
– Это совсем другое дело, – успокоился сотник. – Да, я знаком с паном Збышеком. Что он просил мне передать?
– Ничего особенного. Всего-навсего два маленьких горшочка, запечатанных воском…
– И все? – поразился сотник, у которого даже глаза округлились от удивления.
– И… кое-что еще, – ответил человек со шрамом. – Надо будет закопать эти горшочки в двух местах, где мы укажем…
– Нет ничего проще, панове! – воскликнул Треплев. – Но за это я хочу получить…
– Вы за это получите! – перебил второй поляк, у которого в руке вместо пистоля появился теперь кожаный мешочек со звонко позвякивающими монетами. – Получите чистым золотом!
– О! – снова не удержался от восклицания сотник, протягивая руку за деньгами. – Это мне очень нужно, поскольку я здорово задолжал в местных кабаках. Вот Кузька не даст соврать…
– Должен, – подтвердил хозяин кабака, стоявший в дверях и охранявший покой гостей. – Много должен!
– Расчет произведем сразу после выполнения поручения пана Збышека, – убирая деньги за свой пояс, сказал второй поляк.
– Черт побери! – попробовал разыграть возмущение Треплев.
– Так мы не договаривались! Деньги мне были обещаны вперед. Это вам подтвердит даже пани Гражина, которая и познакомила меня с паном Збышеком…
– Обстоятельства изменились, золото вы получите только после выполнения задания, – твердо сказал человек со шрамом.
– Хорошо, – поморщившись, согласился сотник. – Где ваши дурацкие горшочки и куда их надо закопать?
Человек со шрамом осторожно вынул два маленьких, даже каких-то игрушечных горшочка, поставил на стол, а затем подвинул их поближе к Треплеву. Федор небрежно взял один из них, повертел перед собой, разглядывая со всех сторон, даже понюхал, но так ничего и не определив, резко со стуком поставил на стол. Больше всего в этот миг его поразило поведение поляков – один из них свалился со скамьи под стол, а второй – со шрамом – вскочил на ноги и еле сдержался, чтобы не сигануть в окно.
– Э… Эй!.. Пан сотник не понял!.. – переведя дыхание, заверещал человек со шрамом. – То есть бомбы! Очень сильные бомбы! Ими нельзя так глупо стучать по столу!..
– Хе! Бомбы… – недоверчиво хмыкнул Треплев. – Ну и хрен с ними, что они бомбы… Куда их прикажете бросить?
– Бросать не надо! – замахал сразу двумя руками человек со шрамом. – Одну закопайте рядом с самой большой пушкой у главных ворот, а вторую положите под сторожевую воротную башню.
– Что, и это все?
– Не забудьте только распечатать восковые пробки перед закладкой, – наставительно пояснил второй поляк, уже вылезший из-под стола.
– Мы встретимся завтра, после того как все будет кончено, – сказал человек со шрамом. И оба поляка исчезли с глаз сотника, как будто их никогда и не было.
Сотник, забрав таинственные горшочки, вышел из кабака и медленно, спотыкаясь на каждом шагу, поплелся домой. И тут что-то произошло с небом, с землей, со всем на свете. Что это было? Страшный сон или непонятная явь?.. Треплев отлично помнил, что сперва с небес опустилась тяжелая беспросветная тьма, словно господь Бог сомкнул свое всевидящее око и на мгновение задремал. Потом, разозлившись на себя за слабость, ОН метнул молнию, расколов тьму на две половинки и ударил своим громом-посохом по небесному своду. Гром прогремел такой силы, что Федору почудилось будто стоит он прямо под самым большим колоколом на звоннице храма Ивана Великого, а перед ним – уже головой Московского стрелецкого приказа – вышагивают его воины в красных, желтых да голубых кафтанах с белой перевязью через плечо и блестящими на солнце пищалями и бердышами в руках.
Но тут, как назло, разверзлись хляби небесные, превратив в одно мгновение небрежно накинутый на плечи Федора форменный кафтан в мокрую тряпку. Но весь этот Божий гнев прошел мимо сознания Треплева, поскольку мыслями он был уже не в стольном граде, а совсем в ином месте, созерцая картину прекрасного пруда с белыми лилиями на зеркальной глади, а на его живописном берегу обнаженную панну такой красоты, что ни в сказке сказать, ни пером описать…
А обезумевшая явь все пыталась достучаться до сознания Федора новыми раскатами грома. Только бесполезно. Он стоял, не понимая, где находится, на том или все еще на этом свете. Ему даже поблазнилось, что он сам себе приснился и вся его жизнь лишь мотылек-однодневка, попавший в клюв ночной птицы.
Все эти видения были вызваны каким-то сильнодействующим наркотиком, добавленным в выпивку. На самом же деле над крепостью просто прогремела первая весенняя гроза, как и положено, с молниями, громом и проливным дождем.
Сам же сотник, все еще плохо соображая, что он делает, направился к крепостной воротной башне…
Действие наркотика стало ослабевать только часа через два. Что делал за все это время Федор Треплев? Хотел бы он сам это знать! Но в его памяти постепенно стали всплывать все его действия, которые он посчитал плодом пьяного воображения. По-настоящему «протрезвел» он только ранним утром у своего дома. А окончательно восстановить память ему удалось только после покушения на его собственную жизнь.
А произошло это следующим образом. Какой-то человек со шрамом на лице подошел вплотную к Федору, проговорив:
– Ты сделал все правильно! Теперь получи расчет! Но вместо денег ты получишь вот это!..
Сотник увидел, что в руке человека со шрамом блеснуло узкое длинное лезвие, нацеленное ему в живот. В следующий миг Федор каким-то невероятным движением перехватил кисть правой руки злоумышленника и, резко крутанув ее, направил острие прямо в сердце своего несостоявшегося убийцы. Одного сильного удара хватило на то, чтобы человек со шрамом умер на месте, не издав даже стона. Но это был еще не конец…
Выстрел, раздавшийся в тот миг, когда труп первого врага упал к ногам сотника, заставил его быстро повернуть голову в ту сторону, откуда стреляли. Только после этого он почувствовал боль в левом ухе, мочку которого оторвала пуля. В нескольких саженях от себя он заметил второго убийцу, который отшвырнув разряженное оружие, целился в него из другой пистоли, точно такой же, как и первая. Но выстрелить вторично поляк не успел, кто-то другой, одетый во все черное, метко метнул в стрелка нож, воткнувшийся тому прямо в шею. Уронив из сразу ослабевших рук оружие, поляк открыл рот, из которого пенной струей ударила алая кровь. Только после этого убитый враг опустился сперва на колени, а потом завалился навзничь, неудобно скорчившись на земле.
– Ты кто? – крикнул Федор тому, кто спас ему жизнь, но того уже и след простыл.
– Поблазнилось… – прошептал сотник. – Больше я не пью! – клятвенно пообещал самому себе Треплев и, переступив через труп врага, поплелся к дому…
Вот только как следует выспаться после всех ночных треволнений ему так и не удалось, поскольку в крепости сыграли боевую тревогу.
Глава 3. Королевские забавы
Стражник, опираясь на древко пики, дремал у повозки, в которой, крепко связанные, лежали двое русских пленников. Стражнику грезилось, что он находится в родном местечке Ополе на реке Одре, откуда совсем недавно отправился вместе со своим хозяином паном Тригубским в войско короля Стефана Батория.
Пан Тригубский год назад имел глупость жениться на красавице паненке из Вроцлава. Так вот эта самая панночка, ни дна ей ни покрышки, пустила по ветру все немалое состояние мужа. Но бедный пан Тригубский ничего не мог с собой поделать, одаривая любимую супругу всем, что только могло прийти в ее хорошенькую головку. Захочется ей, бывало, новые роскошные платья, как у панны Вожликовой из соседского дома, пожалуйста! Захочется ей приобрести самые дорогие бриллианты, чтобы блистать на балу польских магнатов в том же Вроцлаве, опять же, получите, сколь душеньке угодно!.. Но это же черт знает что! Езус Мария, даже противно…
И чем дальше, тем больше. Вознамерилась светлая пани показать свои прелести при королевском дворе. И что же? Опять пан Тригубский, как последний осел, повез ее в Варшаву. А там, сообразив, что все его богатства улетучились в мгновение ока, пообещал любимой женщине, что возродит семейное благосостояние путем участия в походе на восточные земли, населенные сплошь разными иноверцами. Вот и всех своих слуг, кто только мог держать оружие в руках, пан Тригубский поставил в строй, сказав: «Все мы – дети Господа Бога! Все мы – подданные великого государя, являющегося наместником Господа Бога на земле. Это даже папа римский утверждает! А раз так, то мы все вместе разорим клятых московитян! Не зря же король Стефан Баторий призывает нас, своих верных шляхтичей, под свою правую руку. И мы, все как один, встанем стеной!..»
Вспомнить, что дальше изволил говорить ясный пан, слуга так и не успел, поскольку в горло ему вонзилась короткая арбалетная стрела, и он ни о чем уже больше думать не мог…
А во временном военном лагере, размещенном на берегу небольшой пограничной речушки, собиралась тем временем вся польская знать, пожелавшая вместе со своим королем «прогуляться огнем и мечом по Руси Великой».
Сам король Стефан Баторий не выходил из своего цветастого шатра, подаренного каким-то мусульманским султаном. Его величество возлежал на мягких подушках, постанывая от болей в животе. Между стонами он то и дело проклинал своего главного виночерпия француза Ла Форта.
– Ты во всем виноват! – говорил «круль всея Речи Посполитой», стараясь придать собственным усам воинственное выражение, с каким обычно изображали его на портретах. – Почему ты не остановил меня после тринадцатой смены блюд? Злодей! Ты же знаешь, что я привык после тринадцатой смены передохнуть, приняв в уединении рвотный корень…
– Ваше величество так увлеклось паштетом из гусиной печени, что я не посмел… – лепетал француз, поминутно кланяясь и приседая.
– Перестань дергаться, как паяц, я этого терпеть не могу! – вскричал Баторий, запустив в виночерпия серебряным ковшом для мытья рук. – И позови сюда придворного лекаря. Видишь, как я страдаю?.. Ты еще здесь, несносный фигляр?!
Ловко поймав на лету ковш, виночерпий спрятал его за спину и, как ни в чем не бывало, сказал:
– Осмелюсь напомнить вашему величеству, что придворного лекаря по вашему приказу казнили за три дня до похода…
– Ах да! – тяжело вздохнул Баторий, но тут же озлобился еще больше, прокричав: – Негодные слуги! Вы до сих пор не подыскали достойной замены?!
– Как же, ваше величество, как же! Замена найдена и уже прибыла, – снова запрыгал на месте, как нетерпеливый козел, виночерпий. – И это, смею уверить, светило медицины ваши верные слуги выписали прямо из Парижа!
– Что?! Опять франк?! – взревел Баторий. – Вас и так при моем дворе больше, чем собак в моей псовой своре! Какого дьявола?..
– Не извольте беспокоиться, ваше величество, – закатив глаза к небу, торжественно произнес Ла Форт. – Это сам мсье Делиже! Тот самый Делиже, который верой и правдой служил королю Франции Генриху Второму.
– Генрих Второй покинул этот мир девятнадцать лет назад, – скептически заметил Баторий. – Тогда ему не исполнилось и восемнадцати лет от роду. А как его хоронили, как хоронили! Бедняга Генрих! Его похоронил за свой счет дряхлый изгнанник, служивший еще Карлу Восьмому, которого звали, кажется… Ох, эти мне франкские имена!
– Таннегюи дю Шатель, – напомнил главный виночерпий польского короля. – В последний путь короля Генриха провожали всего два дворянина, незрячий епископ Санлисский да несколько верных слуг, среди которых находился и мэтр Делиже. Именно он, мэтр Делиже, ваше величество, определил, что король Франции был отравлен…
– Да?.. Это делает ему честь, – ехидно заметил Баторий, но тут же снова скрючился от боли. – Черт побери! Так может, и я отравлен, как мой брат король Генрих?.. Это ужасно! Скорее зови сюда нового лекаря. Я позволю ему себя осмотреть…
После визита мэтра Делиже и его целебных микстур королю Польши стало значительно лучше, и он даже соизволил вспомнить о том, что собирался этим утром повеселиться сам, а заодно развлечь своих знатных магнатов.
Король дважды хлопнул в ладоши, вызывая к себе распорядителя празднеств дворянина Стаса Порского, носившего высокий придворный чин подчашия.
– Все ли готово для казни тех врагов, что взяты в плен нашими доблестными гусарами при вчерашней разведке на том берегу реки? – поинтересовался он у подчашия.
– Все готово, ваше величество! – кивнул Порский.
– Так поезжай и привези пленных к месту казни. Я уже придумал, как их казнить. Каждого из них мы привяжем по отдельности к четверкам лошадей за руки и за ноги, а потом… Хоп! И наши лошади их четвертуют…
– Слушаюсь, ваше величество! – И подчаший исчез с глаз своего владыки.
А в это время у шатра короля собрались самые родовитые польские дворяне числом двенадцать. Все они занимали высокое положение в сборном войске Батория, состоявшее в основном из иностранных наемников. На их мужество и ратное мастерство король польский и возлагал большие надежды, собираясь в очередной поход на русскую землю. Потому-то король вышел к своим маршалкам, чтобы лично приветствовать и еще больше укрепить боевой дух, который и без того прямо так и рвался наружу из польских мундиров и доспехов.
При появлении короля все шляхтичи, как один, обнажили сабли и, подняв вверх, трижды ими отсалютовали, приветствуя таким образом своего самого главного военачальника.
– Мои верные рыцари! – начал свою речь Стефан Баторий.
– Завтра мы двинемся в поход, и вас ждут героические подвиги во славу нашей католической церкви, всех ее святых и самого господа нашего Иисуса Христа. А сейчас я желаю, чтобы все вы немного развлеклись, посмотрев на то, как наши боевые кони разорвут на части двоих пленных, один из которых, как мне сказали, носит большой чин в русском войске – станичного головы.
– Вот эту «голову» и надо отделить от туловища! – пошутил пан Ястребовский, напомнив этим королю, что именно он во главе сотни гусар захватил пленных.
– Пан Ястребовский герой дня! Это он захватил станичного голову и его помощника, – сообщил всем король, обратив завистливое внимание других маршалков на своего ясновельможного соратника. – При захвате этих пленных была славная сеча. Пан Ястребовский потерял в бою с русскими станичниками половину своих гусар… Сейчас, ясные паны, привезут этих пленных и тогда мы сможем лицезреть муки этих недостойных защитников чуждой нам веры, в которой крестятся справа налево и молятся на раскрашенные доски, называя их иконами…
В этот момент к королю почтительно приблизился подчаший Порский и о чем-то тихо сказал Баторию.
– Панове, – озвучил известие король, – казнь немного задерживается из-за того, что до сих пор в лагерь не доставлены пленники, но… Нас желает развлечь герр Штольц! Тем, кто незнаком с герром Штольцем, сообщаю, что он взялся обеспечить наше славное воинство невиданным пушечным зельем, обладающим большой разрушительной силой. Герр Штольц!..
Перед шляхтичами, как чертик из табакерки, выскочил лысый коротышка на кривых ножках, одетый в цветные одежды, хорошо гармонирующие с расцветкой королевского шатра. Этот человечек больше походил на странствующего актера, чем на серьезного изобретателя.
– Вот наше новое приобретение – мастер по созданию пушечного наряда! – объявил Баторий, представляя раскланивающегося во все стороны германца, в котором не было ничего величавого, гордого, что могло прийтись по нраву спесивым польским дворянам, поэтому все они весьма небрежно поприветствовали «новое королевское приобретение». Уж эти ясновельможные паны превосходно знали, чем заканчивали многие королевские фавориты, состоявшие в основном из иностранцев-авантюристов. Обычно все они кончали плохо, при первом же неудовольствии государя оказываясь на эшафоте.
– Мы испытаем новое пороховое зелье на первой же крепостишке русских, – продолжал король. – Она носит название Сокол. Ну и ладно! Если мои доблестные шляхтичи сами не смогут взять крепостные стены Сокола с наскока, то я воспользуюсь изобретением герра Штольца. Но это только в том случае, если доблестные гусары пана Ястребовского и другие жолнежи не заклюют эту «птаху»-крепость насмерть с первой попытки. Не так ли, пан Ястребовский?..
– Ваше величество! Для нас, высокородных польских рыцарей, нет ничего невозможного. А что касается герра Штольца… Германцы нам не указ. К тому же, заметьте, ваше величество, герра Штольца не приняли всерьез сами германцы. Его обвинили в колдовстве и изгнали из германских владений.
– Подождем, – сказал Баторий. – Завтрашнее сражение покажет, на что способен наш маленький Гансик и его пушечное зелье. А пока… Где же пленные? Сколько мы должны еще томиться в ожидании?..
К королю снова подбежал подчаший Порский, взволнованный до крайности.
– Что?! – выслушав его, вскричал король. – Как так сбежали?! Езус Мария! Это плохое начало для нашего похода…
– Что случилось, ваше королевское величество? – осмелился задать вопрос пан Ястребовский.
– Обоих русских пленных отбил большой казачий отряд, – пояснил король и тут же гневно воскликнул: – Я повелеваю, немедленно наказать всех виновных!..
– Они уже достаточно наказаны, ваше величество, – дерзко ответил подчаший. – Все, кто охранял пленных, перебиты казаками.
– Подробности! – потребовали шляхтичи.
– Пленных отбили перед тем, как их повезли в наш лагерь, – рассказал Стас Порский. – И особо злодейничал там некий казак по имени Булат. Он насмерть зарубил пятерых стражников, а пану полковнику Студенецкому прострелил голову. Он вот-вот кончится…
– Это плохое предзнаменование в самом начале похода, – повторил Баторий, который страдал от излишнего суеверия.
– Ничего, ваше величество, – постарался успокоить короля пан Ястребовский. – В завтрашнем сражении мы докажем, что первая неудача станет последней и мы заставим этих схизматиков умыться кровью!
– Приказываю готовиться к походу! – повелительно произнес король. – Мы выступаем с первыми лучами солнца. Пусть враг трепещет! – А в конце краткой зажигательной речи он добавил: – Вот там-то мы и позабавимся…
* * *Ганс Штольц не мог в эту ночь заснуть, как ни старался. Ворочаясь на жесткой походной постели, сделанной еще Германом Штольцем – его отцом – Ганс злобно размышлял о том, как завтра он сумеет поставить на место всю эту польскую сволочь, а особенно пана Ястребовского, который так унизил его достоинство перед королем. «Но ничего, ничего, – говорил самому себе Ганс, – все вы, ничтожные дворянчики, возвысившиеся только благодаря своему высокородию, еще будете заискивать передо мной, искать моего покровительства. Будет время, когда я посмеюсь над вашими спесивостью и гонором. Да, мне самому пришлось пробиваться в этой непростой жизни, добиваясь признания у сильных мира сего своих гениальных способностей в области химических наук, которые бы ровным счетом ничего не стоили без финансовой поддержки со стороны. Так что ж с того! Я знаю и умею делать то, о чем все эти дворянчики даже мечтать не могут. И завтра они в этом убедятся…»
Затем Гансу припомнился отец, лежащий на смертном одре. Умирая, он молвил: «Я вспомнил! Этот кабак назывался “Осетровый бок”. Запомни, сын, хорошенько!..» И это были его последние слова. Отца не стало. Но после этого Ганс часто сидел в тиши своей лаборатории, припоминая каждое слово отца с тех пор, как его привезли израненного и изможденного из самого последнего его торгового вояжа в дальние страны.
Дело в том, что Герман Штольц являлся удачливым негоциантом, сумевшим скопить на своих торговых операциях солидный капитал. Но ученые занятия сына стоили слишком дорого и поэтому мошна Штольца-старшего довольно быстро истощилась. Отец даже попенял на это сыну, сказав: «Твоя сестра Гретхен вместе с приданым, отданным мною за нее ее мужу аптекарю герру Норду, обошлась мне куда дешевле, чем я потратил на твое обучение в Гейдельбергском университете и на создание твоей лаборатории. Так я могу лишиться всего нажитого капитала…»
Чтобы поправить свои дела, Герман Штольц вместе с другими негоциантами в складчину зафрахтовал корабль и, наполнив его всяческими товарами, отплыл в дальние страны. Вернулся он, как уже упоминалось, израненным и без средств. Тогда-то он и поведал сыну печальную историю о том, как их корабль взяло на абордаж пиратское судно, как самого Германа продали в рабство к арабскому султану, и как он сумел бежать с несколькими товарищами по несчастью. Потом все они долго скитались по смертельно опасной пустыне. Там-то отец и нашел «камень первозданного огня», которому поклонялись немногочисленные аборигены, знавшие об его уникальных свойствах. Этот таинственный камень после измельчения в порошок приобретал страшную разрушительную силу. Он порождал священный огонь, который воспламенял даже камни и затухал только тогда, когда одна волна огня встречалась с другой, вызывая страшной силы взрыв…
– Я хранил этот «камень первозданного огня», как зеницу ока, – рассказывал отец. – Не расставался с ним ни днем ни ночью, зная, что ты, мой сын, сумеешь изучить его свойства и найти ему достойное применение в создании нового оружия. Так продолжалось до тех пор, пока я не оказался в заснеженной Московии. Там на нас, торговых гостей, снова напали разбойники, обобравшие нас до нитки. Поскольку у меня взять было нечего, то я отделался только ударом дубины по голове… Очнулся я в кабаке под названием «Жареный каплун». Хозяин этого заведения подобрал меня на большой дороге, собираясь сделать из меня слугу, если я выживу. Он держал меня в холодном погребе, где хранились съестные припасы и бочки с медовухой, которая оказалась столь целительной, что уже через десять дней я почувствовал себя довольно сносно. Однако я даже вида не подал, что мне лучше, зная подлый нрав кабатчика, который сразу бы нагрузил меня самой грязной и непосильной работой… Однажды ему надоело ждать, он спустился в погреб и, попинав меня ногами, приказал своим слугам выкинуть меня на ту же дорогу, где и подобрал, но сперва тщательно обыскал все мои более чем скромные пожитки. Тогда-то я и порадовался, что успел закопать «камень первозданного огня» в землю в самом дальнем конце погреба, где стояли бочки с соленьями… Как я после всего этого добрался до родного дома? Лучше и не спрашивай. Мне помогли дорогие наши соотечественники, возвращавшиеся после службы у царя Иоанна Васильевича на родину. Они-то и доставили меня до самого порога нашего дома. Но меня очень беспокоит судьба того священного камня диких пустынников! Он все еще лежит в том же придорожном кабаке, дожидаясь того, кто отыщет, а затем раскроет все его тайны. Поверь мне, старому пройдохе Герману, такой человек сможет сильно обогатиться… А кабак находится в городке Соколихино… Или Соколово… Или Сокол… Честное слово, я не запомнил точного названия, поскольку пребывал в полубредовом состоянии. Помню только, что городок этот стоит на Брянской земле…
Так говорил отец, но перед самой смертью он вспомнил точное название того кабака – «Осетровый бок». Да, именно так он назывался и это Ганс запомнил на всю жизнь.