Идолы и птицы

Автобус довез меня до границы. Её присутствие обозначилось вереницей автомобилей, выстроившихся в ряд многокилометровой очередью. Только то были не беженцы, а, как их назвал Иван, челноки. Точно такая же многокилометровая очередь, без малейшего сомнения, стояла и на въезд в страну, с другой стороны границы. Люди этой очереди переезжали туда-сюда почти каждый день. Кто-то из них вез мелкую контрабанду спиртного или сигарет, кто-то вез туда полный бак дизельного топлива, а возвращался налегке, кто-то, наоборот, ввозил товар. В любом случае, все те, кто здесь находились, были торговцами, играющими на разнице в ценах на некоторые товары и нестыковках в финансовых законах по разные стороны границы. Часть неуплаченных таможенных пошлин оседала в виде взяток таможенникам, другая часть была заработком самих ездоков. Стоящие в очереди не были цыганами или беженцами, это их трехэтажные виллы гордо возвышались в каждом приграничном селе как символ нелегкого труда по обворовыванию государственного бюджета по статье дохода «прибыль от импорта». Такие же большие дома работников таможенной службы стояли тут же рядом, и эти чернорабочие собирали ежедневную дань всей цепочке вышестоящих чиновников, контролирующих эту сферу деятельности, вплоть до столицы государства. Власть верхушки менялась с годами, но портить хорошо налаженный механизм, несущий золотые яйца, вновь прибывшим правителям было невыгодно. Все были в плюсах. Я не до конца понимал, как такая система наживы может работать, пока Иван мне не растолковал на конкретном примере, которым в завершение о той стране я хотел бы поделиться.

К примеру, выехал через границу автомобиль, и его хозяин что-то там вывез и продал, сыграв на разнице в ценах и не заплатив налог. Но возвращаться впустую глупо, и он берет назад в магазине, к примеру, телевизор. При покупке товара и вывозе в другую страну налог государства на добавленную стоимость, где была совершена покупка, вам возвращается, а при ввозе насчитывается новый, уже этого государства. И дальше всё предсказуемо. Взяли вы товар, чтобы не ехать назад порожняком, вернули с него двадцать с лишним процентов налога на добавленную стоимость одной страны, заплатили процентов пять взяткой при ввозе, чтобы не оформлять такой же налог своей страны. А по прибытии домой предлагаете купить новый телевизор с чеком и гарантией по цене на десять процентов ниже его стоимости за границей. Человек, желающий купить телевизор, не хочет разбираться в тонкостях доставки, но он видит легальный товар, с чеком и гарантией, по цене намного ниже здешних ТВ-салонов. Вот так это и работает уже долгое время.

Хотелось поскорее пересечь это бизнес-варево и забыть все, как страшный сон.

* * *

Таможенник, проверяющий мой паспорт, как и предполагалось, заметил мое правонарушение по срокам пребывания в стране.

– Вы въехали в нашу страну ещё осенью, а возвращаетесь почти через девять месяцев. Это нарушение, и я вынужден вас оштрафовать и предупредить о запрете въезда на ближайшие три года.

– Извините, офицер, я так увлекся изучением зимующих птиц и выпивкой, что пропустил трехмесячный срок возвращения. А когда штраф был уже неизбежен, не было смысла торопиться. К тому же, я встретил очень хорошую девушку и не хотел расставаться с ней на три года раньше времени.

– Пройдемте для оформления протокола, – сухо сказал таможенник, но его лицо показывало, что он тоже не прочь потеряться на полгода с хорошей девушкой и выпивкой.

Бланк я заполнил быстро и, не дожидаясь всех формальностей, оставил его с чуть большей, чем максимальный штраф, суммой для оформления всех процедур самими таможенниками. Со следами ночного пьянства на лице я однозначно не был похож на Джеймса Бонда, а появившиеся купюры взбодрили стражей границы и заставили как можно быстрее вернуть меня назад в автобус. Хоть мне было и всё равно, но не думаю, что где-либо появилась хоть какая-то отметка о нарушении Филиппом Гаврановичем законов той страны.

Граница была пересечена без особых усилий, важный фрагмент моей жизни пройден. Всё это подтвердилось прекращением шумного дребезжания автобуса по плохой дороге. Мир за окном сразу стал контрастным, а уши заложило от тишины. Только тихий рёв мотора подтверждал, что я не оглох, а скромные домики по эту строну барьера начали мелькать значительно быстрее. Всё вроде бы налаживалось, приближало к дому. Хоть облегчения я не чувствовал, потому как во мне осталось ощущение присутствия в той же обстановке, только почище. Этому виной была еле уловимая, но весьма логичная аналогия между страной, которая меня так неоднозначно удивляла, и окружающим меня всю жизнь обществом, да и миром вообще.

Помнится, такое ощущение первый раз стало меня преследовать в библиотеке в начале лета. Я рылся в книгах, пытаясь найти детальное описание событий трехсотлетней давности, и понял одну банальную вещь. Все события в мире взаимосвязаны. Изучать один отрезок времени и на конкретном фрагменте территории глупо, потому что это более масштабный процесс. Картина мира может быть понята, только если её взять всю сразу и вести с древних времен до наших дней, параллельно изучая культуру, верования и уровень развития. Конечно, нет смысла пытаться найти связи доколумбовой Америки, Австралии и старого мира, так как они были отделены водой и не могли повлиять друг на друга. Есть, конечно, элементы оторванных друг от друга культур, которые каким-то загадочным образом повторяются на никак не связанных территориях, но общего совместного влияния они не имеют. А вот те, что соприкасаются, создают некий танец времен, сплетение культур и взаимное преображение. Жажда сердец мужской части населения всегда двигала вперед любое сообщество, а созидательная прелесть женских – преобразовывала уже имеющееся окружение. Индивидуальности, собранные в группы размером с государство, начинали подчиняться законам, аналогичным тем, что действуют в живой природе. Симбиоз, нейтральное поведение или агрессия – три тактики всех живых организмов в каждой структуре природы, и то, какая будет применена, зависит только от возможностей. На одном квадратном метре рассыпались семена дерева, способного создать крону в двадцать квадратов. Как вы думаете, какую из тактик применят ростки друг против друга, и будет ли в восторге ожидающая победителя лиана, если все деревца останутся дружно жить густой метровой порослью? Так и с государствами древних времен, всё ограничивалось только возможностями каждого, но с одной маленькой поправкой – жаждой человеческого сердца. Дерево, обогнавшее сотни своих собратьев, захватывало законные двадцать квадратных метров солнца и всегда останавливалось. Эта заложенная природой особенность чувства меры и создавала окружающую гармонию. Ведь нет смысла расти дальше, если ветви начнут ломаться под собственным весом. Дерево знает свои видовые особенности, знает границы, за которые нельзя выходить. С людьми же всё было по-другому, и виной всему – свобода выбора, великий дар отдельного индивидуума самому решать, где находятся границы. Общество, как социальная группа, мыслит законами природы, а отдельная личность им неподвластна. По этой простой причине цивилизации, построенные на доминировании одной личности, всегда разрастались до размеров дерева, не способного выдержать массу своих ветвей, и распадались под грузом собственного величия. Коллективный разум не дал бы Александру Македонскому идти в Индию, но жажда в сердце не могла его остановить.

* * *

– Извини, Петр, – прервал меня Стефан с немного озадаченным лицом.

Взгляд двух моих слушателей был пустым и немного растерянным. Мне даже стало неловко за то, что я перешел на тематику, явно для них непонятную.

– Видимо, я увлекся рассказом, и мне стоит попридержать коней.

– Нет, дело не в этом. Выдаваемая тобой информация разрозненная, темы постоянно меняются, и нам сложно вести оценку. Мне необходимо сходить за диктофоном.

– Понимаю. Мне очень жаль, что это так. Просто хотелось бы пояснить, что с момента наблюдения за угасанием свечи до момента моего возвращения ни одно событие не теряло своей нити. Они просто усиливали общий поток эмоций, приобщая все новые и новые сюжеты. То, что я пытаюсь описать перескакиванием между нитями одного общего потока чувств – не что иное, как эмоция одного движения мыли.

– В любом случае, нужен диктофон, – сказал Стефан, уже удаляясь.

Фрейя, хоть и неловко, но попыталась меня отвлечь, как обычно это делают подружки молодых мам, еще не имеющие детей.

– Может, сделать еще чаю?

В её голосе чувствовалась сочувственная безучастность. Я даже сам ощутил неловкость момента.

– Нет, спасибо. Хочется побыстрее закончить, пока не ушел кураж.

Мне действительно хотелось продолжить рассказ как можно быстрей, а пресные лица слушателей отбивали к этому охоту. Потому как только в дверях показался Стефан, я взял инициативу в свои руки.

– Наконец-то. Продолжим, осталось совсем мало.

Мы обменялись еще парой формальных любезностей, расселись по своим местам, а звукозаписывающее устройство стало вылавливать фразы, упущенные хватким сознанием слушателей. К тому же, после сложившегося неловкого момента я постарался вернуть сюжетную линию в однозадачное русло и не трогать геополитику и историю.

* * *

Так вот. Мой интерес к истории одной страны, направленный всего лишь на желание получить ответы, перерос в совершенно другой уровень понимания. Желая найти причину хаоса окружения, в котором я находился, я увидел хаос, творящийся в более крупных масштабах. Весь наш мир, со всеми своими богатствами, был прямой аналогией страны, в которую меня забросила фигурка. А государства были частными дворами с заборами в виде границ. Вся та глупость, что была обнажена там, повторялась снова и снова в каждой отдельно взятой стране, только была завуалирована дымкой благополучия. Меняла-валютчик, обирающий ради собственной наживы, дармоед, жонглирующий фантиками мнимой ценности, по сути бандитский, но в то же время стоящий выше любого закона – был прямым символом мировой банковской системы. Нежелание видеть опустошение страны каждым отдельным человеком там – напоминало нежелание видеть людьми каждого отдельного государства, что происходит на планете. Как будто житель Исландии не дышит кислородом тропических лесов Бразилии, а получает его из снега. И так во всех сферах жизни. Наивно предполагая, что наш забор, граница ухоженных государств, нас спасет, когда закончится безалаберное истребление общего ресурса. И самым обидным в этом всем было то, что социальное мнение и желания уже не могли повлиять на ход событий. Изменить наше сознание было способно только лишение всех благ. Над политикой и государствами стояли финансы корпораций, над которыми стояли банки. Мужики с засаленными от купюр руками, умеющие только считать – управляли общественным мнением, желаниями масс, направлением в движении целых цивилизаций. Наука о том, как, что и у кого можно по-быстрому отжать, у нас в цивилизованном мире называется экономикой и преподается в университетах. Динамика этого процесса изучается и систематизируется. Немудрено, что мы двигаемся в каменный век, а люди, пытающиеся этому противостоять, уходят, как Кирилыч, в экопоселения.

Именно эти мысли и не давали мне облегчения, когда я пересек границу. Я выехал за пределы пыльного грязного двора, где, чтобы справить нужду, необходимо брать с собой лопату, но я остался в той же системе знаний и ценностей. И с этим пониманием мне предстояло жить дальше, смотреть на стриженые газоны и диких кроликов, заливать биотопливо в бак и слушать рекламу о том, что зубную щетку нужно часто менять.

Ранее я вспоминал только о кофе и таблетках, вернее, об индустрии и навязанных нам стереотипах потребителя. Но дело в том, что куда бы я ни взглянул, везде обнаруживал то же самое, снова и снова. Ещё в начале учёбы я слышал байки об открытии препарата, полностью избавляющего от кариеса. Не знаю, правда это или нет, но слух гласил, что от кариеса можно избавиться раз и навсегда, дешево и легко. Зубная индустрия от такого поворота событий понесла бы большие убытки, что совершенно не выгодно. Щелкнуть пальцем и избавить от одной из болезней зубов, как когда-то избавились от оспы. Фантастическая глупость! Каждая мелочь, каждый предмет должен приносить прибыль. Мало того, предметы должны быть недолговечны, люди должны в них нуждаться постоянно и многократно, и примером такой маркетинговой политики может служить обычная зубная щетка. С носовыми платочками, прокладками и прочими расходниками человеческого быта всё ясно, их нужно выкинуть после использования. Но вот зубная щетка – вещь неоднозначная. Сделать её хлипкой и разваливающейся за месяц нельзя, потому как люди чистят зубы с разной интенсивностью. А сделав её надежной и долговечной, индустрия лишается товарооборота и показателей эффективности. И вот в действие вступает сила убеждения. Приводится надуманная и вырванная из контекста статистика, приводятся редкие примеры с негативными последствиями, и вуаля – через пару лет образ необходимости менять зубную щетку создан. Она, эта щетка, надежна и долговечна и может не один год служить хозяину. Но всем стоматологам ещё во время учебы рассказали о необходимости её частой замены, о каких-то там бактериях на ней, на старой, и о прочей лабу-добу-де. Но суть в том, что это обычный кусок пластика, на котором бактерий меньше, чем на девяноста девяти процентах окружающих нас вещей. Кусок пластика, который всегда намного чище нашей ротовой полости. И созданный стереотип переводит простую вещь из долговечного предмета в расходники, и через непродолжительный период времени уже очень образованные люди в стоматологических кабинетах говорят о необходимости частой замены щетки, искренне в это веря. И самое страшное в этом всем, что мы не подвергаем сомнению огромное количество таких стереотипов, от зубной щетки до религиозных догм, навязанных нам с одной-единственной целью – ради наживы и власти.

Автобус с небольшим гулом нес меня по автостраде. В голове всё было сложно и неоднозначно. Похожие мысли преследовали меня время от времени вот уже месяц, вызывая волнение о том, что безалаберность и бесхозяйственность окружающего не покинет меня даже дома. А что будет происходить со мной после расставания с фигуркой? Всё это вызывало неподдельный интерес.

Я въехал в город, откуда был забронирован билет на самолет. Наконец-то можно было избавиться от Филиппа и стать собой. Я сжег страничку с фотографией и страничку с отметкой о пересечении страны в паспорте, перед тем как его выкинуть в мусорный бак, и сразу же направился в аэропорт. Расплатился за билет на самолет уже своей банковской картой и пошел ожидать отправления в вокзальный кафетерий. Маршрут поездки был заранее спланирован так, что долго ждать самолета не пришлось. У меня оставалось полчаса, чтобы оставить фигурку и лететь жить дальше. В кафе возле столика стояли цветочные горшки с большими ухоженными растениями. На кромку одного из них, ближнюю от моего столика, я и поставил бронзовую фигурку. Ещё минут двадцать маленький вояка с секирой и в доспехах поглядывал, как я, весь в сомнениях, попиваю кофе, ещё пару раз внутренние диалоги попытались меня убедить оставить артефакт себе, но хозяином своего тела был я – а не они. Еще с момента замерзания в ночном осеннем поле их мнение было второстепенно. Мысленно попрощавшись со своей реликвией, я пошел на рейс. Оставить фигурку именно в аэропорту мне казалось правильным, это увеличивало ее шансы оказаться почти в любой точке планеты, а за время обладания ею у меня сложилось впечатление о том, что в ней есть собственная воля и свобода выбора. Еще раз кинув взгляд на оставшегося стоять под листком папоротника маленького бронзового вояку, преисполненный тоски утраты и желания поскорей вернуться домой, я пошел к терминалу.

* * *

С того момента, как я сел в самолет, меня преследовало весьма определенное чувство опустошенности. Казалось, в моей груди проделали большую дыру, закрыть которую я не смогу, поместив в неё даже целый мир. Это создавало нарастающее чувство тревоги. Я смотрел в окно иллюминатора за зданием аэропорта, взлётно-посадочной полосой, миром без деревьев и птиц, а чувство тревоги медленно нарастало. Самолет оторвался от земли и понес меня к дому. Но тревога только усиливалась. Она сдавливала меня тисками, затягивая в пустоту моей груди всё, так бережно накопившееся во мне за последние полгода. Я чувствовал удаление от фигурки, тревога медленно перерастала в страх, а страх – в панику. Электрические разряды начали трясти мой организм, одновременно вытирая понимание происходящего и перенося меня в подземелье пыток средневекового замка. Связь близости с фигуркой рвалась, забирая с собой не только накопившиеся знания, но и мою жизнь. Осознание этого пришло слишком поздно, самолет было уже не вернуть, даже если бронзовый рубака всё ещё стоял на кромке цветочного горшка. Конвульсии и паника охватили всё мое тело, пытали и допрашивали, хотели разузнать, зачем мне было нужно это, со мной случившееся. Но ответа я не знал, хоть и хотел бы его выдать, чтобы прекратить пытку.

На меня обратили внимание люди, стюардесса пыталась что-то предпринять, но я чувствовал, как уходит жизнь, нити связи с фигуркой рвались. Каждая следующая потерянная связь создавала во мне звук лопнувшей струны, наполняя меня болезненным гулом, а тело – жаром. Перед тем как потерять сознание, я извинился перед родными мне людьми за доставленную печаль и поблагодарил судьбу за предоставленный мне дар. Ведь я мог закончить свой путь ещё от булыжника, упавшего на мостовую. Но мне было даровано путешествие в собственное сознание, путешествие в истинное понимание происходящего, и стоило такое путешествие всего лишь жизни. Смирение. Последнее глубокое чувство, которое испытывает человек. Всего меня затянуло в образовавшуюся пустоту, и я угас, тихо, как когда-то маленький кружочек свечи, не вызвав ни малейшего содрогания в окружающем меня мире, незаметно.

* * *

Дальше происходящее вокруг было мне не особо понятно.

– Я думаю, Стефан, вы больше в курсе, что со мной происходило. Я помню только больницу, где пришел в себя, отца с матерью, медсестер и переезд сюда, в ещё одну больницу. Помню доктора Шмидта, анализы, и как наркоз погрузил меня в липкое безмолвие. Пожалуй, больше из моего рассказа не выдавишь.

– Этого должно хватить, – сухо сказал заметно взбодрившийся окончанием беседы Стефан. Фрейя сидела как побитая. За рассказом я не обратил внимания, что даже когда Стефан ходил за диктофоном, уже была глубокая ночь. Я так сильно увлекся переживанием случившегося, ценностью полученных знаний и опыта, их сохранностью, что совсем не обратил внимания на время.

– Ой, уже ночь! Почему вы меня не остановили?

– Ничего, Петр, мы позже отоспимся. Очень хорошо, что ты настолько увлеченно всё изложил, – сказал деловито Стефан.

Фрейя утверждающе кивнула ему вслед, но весь осунувшийся вид моложавой симпатичной девушки говорил о её несогласии со сказанным.

– Стефан, а в чем ценность моего рассказа? Я не вижу связи между моими приключениями и желанием какого-то там медицинского фонда оплатить затраты на мое лечение.

– Мы всё объясним, когда доктор Шмидт подтвердит, что полученной информации достаточно. Извини, но до этого наши пояснения могут оказать влияние на твои суждения. До завтра.

Стефан был, как всегда, очень деловит и серьезен. Если бы человечество состояло только из таких, как он, мы бы строем ходили в квадратном сером мире, благополучные и здоровые. Но я тоже чувствовал усталость и был согласен с тем, что решить вопросы завтра будет естественней. Мы попрощались, и я лег спать.

* * *

Весь следующий день я провел, скучая и бездельничая. Меня никто не беспокоил. Уже создавалось впечатление, что обо мне все забыли, когда ближе к вечеру в палату пришли Стефан с Фрейей и доктор Шмидт.

– Мистер Мергель, – с серьезным выражением лица начал доктор, – вы совершенно здоровы и можете быть свободны. Условия нашего договора вами соблюдены полностью, спасибо за сотрудничество. Всё сказанное вами останется конфиденциально.

– Не за что, но я так и не понял, что сделал полезного.

Доктор Шмидт по-дружески улыбнулся, и уже как старый знакомый ответил:

– Да, мы вам ничего не говорили, вы уж извините. Объяснили только вашим родителям. Но теперь вы имеете право всё узнать. Стефан с Фрейей ответят на ваши вопросы. А мне пора идти. Всё, касающееся подтверждения выполнения нашего договора, я подписал, вот это ваш экземпляр документов.

Он протянул мне бумаги и, пожав руку, ушел продолжать лечить людей. Я остался со своими молчаливыми слушателями. Вряд ли можно было бы услышать адекватное объяснение от Фрейи, к ней можно даже не обращаться. Потому я, удовлетворенно сжимая в руках бумаги, повернулся к Стефану и спросил:

– Так что тут вообще было? Зачем вам всё это?

– Пожалуй, теперь можно объяснить, – деловито начал Стефан. – Мы не могли раньше всего рассказать, иначе объяснения повлияли бы на твои суждения и поставили бы под угрозу возможность получить данные. Дело, собственно, вот в чём. Ты помнишь, что за операцию тебе сделал доктор Шмидт?

– Да, Стефан, конечно. У меня в мозгу нашли опухоль.

– Если быть точным, то у тебя была доброкачественная опухоль в правой височной доле. И то, что мы смогли с тобой поговорить – счастливое совпадение целого ряда обстоятельств.

– Что значит – счастливое совпадение?

– Чтобы ты понимал, Петр, доброкачественные опухоли очень сложно диагностировать. По статистике, они выявляются только у одной трети больных. Плохое питание, аллергическая отечность слизистой в сочетании с системой регулировки давления в самолете удачно её проявили на ранней стадии. Не сложись эти факторы вместе, шансы на успешное завершение операции резко снизились бы.

– Что ещё за система регулировки давления? – переспросил я, хмурясь.

– Я и сам особо не в курсе, просто уточнял причину проявления ранних симптомов. Знаю только, что в самолете автоматически понижают давление, прежде чем он наберет высоту. Для здорового человека в этом нет ничего страшного, уши заложит, и все, а вот опухоль себя проявила.

– Понятно. А почему настолько сложно диагностировать? Мы же не в средние века живем.

– Тут-то и заключается весь секрет. Человек не понимает, что болен, его сознание воспринимает симптомы как норму, пытаясь связать в логичные цепочки. Всё время ты рассказывал о чудо-фигурке и её влиянии на тебя, совершенно не подозревая о том, что это обычная выдумка.

– Но как же это может быть выдумкой, если я действительно её нашел?!

– Нет, фигурка, наверное, была. По сути, это не важно. Но только те мистические свойства, которые ты, Петр, ей приписал, отсутствовали. Скорее всего, на такое решение повлияло просмотренное фентези о наделенных силой артефактах, возможно, компьютерная игра.

Мне ужасно не хотелось в это верить, я не мог даже предположить, что сказанное Стефаном может быть правдой. Я слишком многое получил, слишком многое прочувствовал и узнал, чтобы это было неправдой. Даже само предположение о возможности выдумки казалось недопустимым.

– Не понимаю, как такое возможно?! – пробубнил я себе под нос с обидой на весь мир.

– Давай я перечислю тебе симптомы, сопровождающие опухоль головного мозга, а ты сам попробуешь привязать всё под свой рассказ. Итак: искажение пространственного восприятия, расстройство схемы тела, вестибулярные деперсонализационные расстройства, приступообразные галлюцинаторные расстройства, нарастание состояния оглушенности, перемежающееся с вялостью и апатичностью. Мне продолжить?

Каждое сказанное Стефаном слово эхом отражалось в моем сознании, каждый симптом был привязан ко мне со стопроцентным совпадением. Только такая безжалостная сволочь, как Стефан, могла с такой легкостью разрушить укоренившуюся веру во что-то необычное, испепелить тебя изнутри. Я начал сомневаться в реальности этого мира.

– Так что же из рассказанного мною было правдой, а что – нет?!

– Именно выяснением этого мы и занимались здесь всё это время. Больные с опухолью плохо ориентируются в месте и времени, а их сознание умело связывает события реального мира с вымышленными. Неужели ты, Петр, думаешь, что мог смотреть на предметы в комнате своей сестры, лёжа в своей? Или что тебя кто-то преследовал?

– А что же было, с вашей точки зрения?

– Мы пытались уточнять по ходу рассказа факты, происходившие вокруг тебя, насколько это было возможно. Судя по твоему состоянию, ты точно был в какой-то неблагополучной стране около девяти месяцев, но в пределах Европы. То, что происходило там, нам выяснить не удалось. Но подумай, бывают ли поезда без окон и дверей, конопляные заросли, лесопосадочные полосы из фруктовых деревьев и пляшущие коровы?..

– И что, это были галлюцинации?

– Многое из рассказанного – определенно. Были фрагменты, которые сознание исказило и преувеличило в масштабах. Однозначные преувеличения. Неужели в Европе могли существовать такие абсурдные места или произойти события, когда матери ели своих детей? В пределах нашего столетия – точно нет.