- -
- 100%
- +
Да, а ведь Саша, если во сне это был он, говорил о женщине-загадке, встреченной в электричке. Вот оно, доказательство, что это был сон – реальный Саша о ней наяву знать не мог.
– А ты мне сегодня снился, – не отрывая глаз от подростка, неожиданно ляпнул Костя, – мы даже ходили куда-то. Вместе.
Тот спокойно выдержал вопросительный взгляд «Константина Алексеича», ничего не ответил и, пожав плечами, прошел к окну. Он явно что-то высматривал в саду, ожидая, когда гость соберется для прогулки. А Костя, перекладывая из рюкзака вещи, вдруг задержал взгляд на букете нарциссов. Ему показалось, что за ночь они завяли. Такие живые и свежие вчера, сегодня стали жухлыми, их лепестки подсохли и как будто оплавились по краям. Вот и второй рисунок: тот же букет, а цветы уже умирают. Сколько прошло времени – всего одна ночь? А по ним кажется, что больше… Чудно!
– Саш! Я задам тебе деликатный вопрос, но, если хочешь, не отвечай!
– Почему? – пожал плечами мальчик, – я отвечу, деликатный вопрос – это круто!
– Ты пишешь стихи?
Саша издал какой-то невнятный звук, включающий в себе разнообразные гласные.
– А-ууу-ээээ… Как сказать? Пишу, наверно. Только я их никому не показываю.
– А мне? Мне покажешь?
Ответ был предельно лаконичен:
– Неа.
Саша торопил. Он, как обычно, выглядел болезненным мальчиком, бледным и углубленным в себя. Старался прятать свою неуверенность за разными жестами: то потирал нос, то покачивался на подошвах, то приглаживал пышную шевелюру. В данный момент он приподнимался с пятки на носок, всем своим видом выражая крайнюю степень нетерпения.
– Иду, иду! – Костя потер подбородок. Побриться уже не успеет… Позавтракать тоже. И вдруг споткнулся на этих обыденных соображениях, достав из рюкзака плоский бумажный прямоугольник, конверт с очередным неприятным посланием. Этот небольшой предмет сам ткнулся в руку, словно напоминание, пальцы сомкнулись уже машинально. На лице Кости отразилась досада и, даже, отвращение. Брезгливо повертев конверт перед собой, немедля запихал обратно. Потом, отряхнув руки, вышел вслед за Александром.
Они пошли на залив. Предсказанный Бариком ветер гнал по поверхности воды наискосок к берегу резвых барашков, которые бежали, перепрыгивая камни и увязая в мокром песке. Пахло сырыми водорослями. Сосны подбирались близко к воде, выпускали корявые корни, хватались за любую возможность сделать еще шаг, но вода не пускала, подмывала и даже валила некоторых из них. Чайки суетились на нейтральной полосе прибоя словно пограничники при ловле шпионов. Берег был покрыт сухими трубочками стеблей прибрежного растения, напоминающего камыш, или это и был такой приморский камыш? Костя этого не ведал. Зато он знал, каков он на вид, на цвет, наощупь. Знал, как это нарисовать.
Пока он объяснял все что нужно о воздушной перспективе, пока они делали эскизы и сравнивали оттенки, Костя старался не думать о желтом прямоугольнике, валяющемся в рюкзаке. Это было письмо, обнаруженное в почтовом ящике, с адресом и фамилией, напечатанными над синими полосочками. Письмо вклинилось в кипу бумажек, счетов за электричество и квитанций. Костя сразу опознал его, а ведь первое письмо чуть было не выбросил, посчитав чем-то вроде рекламной рассылки. Третье по счету, оно было таким же досадным сюрпризом, как и два предыдущих.
Константин считался популярным портретистом и, потому, в заказах недостатка не было. Рисовал как знаменитых людей, так и малоизвестных, увлекаясь особенностями натуры. Как-то раз ему в руки попались записки госпожи Марии Тенишевой, жены известного мецената Тенишева, основателя Тенишевской гимназии. Весьма ядовитая дама, по какой-то причине ужасно невзлюбившая художника Илью Репина, писала, что тот частенько приставал к женам богатых господ с просьбами написать портрет, буквально даром. Когда дама соглашалась, художник, по словам этой Марии Тенишевой, высылал огромный счет на адрес мужа. При этом, по утверждению все той же Марии, портреты получались плохими, лица искаженными, одежда нелепой.
– Вот и мотайте на ус! – повторял Константин студентам в бытность своего преподавания в Академии. – Портреты писать – самое сложное дело. То есть, если их по-настоящему делать, а не с фотки срисовывать… Мало кто готов увидеть себя глазами художника, а уж женщины… Не каждая к этому и стремится. Зато портреты – это удивительный и увлекательный жанр.
Иногда случалось так, что заказчик оставался недоволен работой Константина. Ну уж если картины самого Ильи Ефимовича подвергались столь жестокой критике, то удивляться не приходилось… Портреты, которые выходили из-под Костиной кисти, были очень выразительны, ярки, харизматичны, то есть, на грани… И поэтому не всегда нравились заказчикам. Как правило, чем богаче были заказчики, тем реже нравились им портреты. За них, конечно, платили, но редко заказывали повторно и не стремились развешивать на стены. Однако что-то иногда заставляло людей заказывать снова – скорее всего, слава модного портретиста, а, может, и противоречивое желание взглянуть на себя со стороны. Хотя бы иногда, в одиночку, без свидетелей.
«Мне как-то не нравится! Я тут на себя вообще не похож» – таково было мнение, которое очень часто слышал Костя о своих работах. И никаких объяснений. А портреты были хороши… Сначала в глаза бросалось именно феноменальное сходство, а позже, присмотревшись, можно было проникнуть во внутренний мир тех, с кого он писал. Человек обнажался, сбрасывая покровы, как кочан капусты сбрасывает тугие сахаристые листья под ножом проворной кухарки. Умел художник Костя докопаться до «кочерыжки»! Вот это-то и губило все. Никто не хотел так подставляться. Все стремились выглядеть безупречно, достойно и монументально, особенно, если это были мужчины. Женщины желали быть на портретах красивыми и молодыми – несмотря на возраст, внешность и лишний вес.
О, незабвенная госпожа Тенишева! Интересно, какой хотели выглядеть Вы?
Хотя, может быть, вины в этом нет – человек зачастую видит себя совершенно не так, как видится со стороны на самом деле…
Заказчики-мужчины высокого ранга требовали изображать их солидными, внушающими доверие, респектабельными. Еще в последнее время модно было выглядеть спортивно. Представляться глупыми, жадными, злыми или подлыми не хотел никто. Чванливыми, лицемерными и самодовольными – тем более. А Костя был рабом своей кисти, пленником верного мазка и правдивой проработки мелочей! Точность – признак большого мастерства и то, что составляло сущность заказчика, его скрытое, тайное – текло с холста, как ядовитый газ из порванного шланга, вне зависимости от желания. С этим ничего нельзя было поделать. «Неужели кто-то настолько недоволен моей работой, что пишет мне эти угрожающие письма?» – думал Костя. – «Да нет, не может быть…»
…К обеду в Адмиральскую наши рисовальщики вернулись с залива порядком уставшими. Саша – от напряженных попыток связать воедино и горизонт, и прибрежный камень, и сосны, и чаек… Соединить все это бегущими наискосок водными стадами, погоняемыми небесным пастухом. Наполнить неярким светом и упругим воздухом, сквозящим сыростью и исчерченным взмахами чаячьих крыльев. Получилось не очень.
Константин, наоборот, сделал пару эскизов, совсем не стараясь, и не думая о воздухе и чайках. Точки, мазки, пятна, пятна… Косая тень, блик – все было ему послушно – мастер! Дома по памяти допишет.
Обед, который подавался на большой, скорее напоминающей комнату, веранде Адмиральской, был тщательно сервирован: чего стоила только одна кружевная, цвета топленого молока, скатерть! Тонкий фарфор с вензелем на обороте, столовые приборы с тяжелыми позолоченными ручками. Оля обожала посуду «с историей», любила фарфор и хрусталь и, если в обильных семейных закромах такую не находила, прикупала кое-что на барахолке, иногда – за сущие копейки.
Одно слово – Адмиральская дача: здесь и правда веет чем-то старинным, так и мерещатся дамы в кружевах, мужчины в морской форме, шпаги, шляпки… Вон какой диван – располагающий к изящному отдыху. На нем бы графине какой-нибудь сидеть, с болонкой! А теперь на нем сидит лучший друг Миша и весело поглядывает на хлопотливую супругу… никаких шляпок и эполет… Где они – былые адмиралы? Да и Бог с ними.
Капустный пирог лежал на причудливом блюде, как король на перине. Узкие, искрящиеся рюмочки взволнованно толпились вокруг повелителя. А как пахла запеченная в яблоках утка в чугунной гусятнице… Что и говорить – умелая хозяйка сродни художнику, только ее шедевры, увы, живут недолго.
Поделившись с Бариком утиным крылышком, Константин стал собираться в обратный путь. Сколько можно есть! Да и друзья устали, Оля вон совсем дремлет… Решено было ехать на автобусе, так и удобнее и с поездами связываться не нужно. «Мало ли что еще произойдет» – решил бдительный в смысле неприятных сюрпризов Константин.
– Что-то ты рассеян, друг мой, печален! – заметил Миша, провожая его до остановки, – не случилось ли чего?
– Так, мелочи… Обычные производственные заморочки… А вот, кстати и автобус выруливает! Давай, до скорого!
Миха только головой покачал.
Поговорить о проблемах как-то не получилось: Костя так расслабился, что все неприятности показались незначительными и даже надуманными. Странный сон с предсказаниями, наоборот, погрузил в довольно-таки мрачные размышления, в которых было много необъяснимого, такого, с чем приставать к друзьям не захотелось, тем более, что во сне фигурировал, вроде бы, их сын. Если подумать, письма и Дашка – это чисто Костины проблемы, ему и решать. Зачем их-то грузить? Ну а про женщину и вообще. Подумают, чокнулся.
Однако на обратном пути, пригревшись на заднем сиденье автобуса и подремав немного после кулинарных шедевров хлопотливой Оленьки, Костя, волей-неволей, опять вернулся к прежним невеселым мыслям. Вспомнилось вчерашнее письмо… Настойчивость, с которой авторы писем стремились его запугать, раздражала, как зубная боль. Кто же отсылает эти письма? Зачем??? Или, это результат того случая, с одним заказом?
Не так давно он написал портрет активного политика, депутата и мецената: нужны были деньги, очень! Решил бороться с собою и с «дефектным шлангом», заткнув дыру в нем с помощью чувства юмора и с трудом достигнутого приступа пофигизма. Постарался, чтобы кроме внешнего сходства ничего нежелательного не просочилось, хотя не одобряемое правоохранительными органами прошлое этого депутата отчетливо угадывалось в жестких чертах. Дашка очень просила: «Ну что тебе стоит!» – давно уговаривала его в Испанию съездить, на Майорку. «Нарисуй без этих твоих глупостей! Ты ж вместо портретов карикатуры делаешь!» Гонорар был бы кстати. Костя постарался и написал «без глупостей». Вроде получилось – брутальность, зоркий взгляд, хорошо читаемый запас разностороннего опыта. Хозяин жизни, одним словом, а прошлое… мало ли. Короче, сумел навести мостики через слякотные лужи. В душе осталось гадкое ощущение, и он поклялся сам себе, что больше никогда такого делать не станет…
А во вчерашнем, третьем, письме ясно сказано:
«Тебя предупреждали, а ты не послушался. Всему есть границы. Пеняй теперь на себя! Готовься ответить за все».
Ё-моё! За что – «за все»??? Что за дурацкие угрозы… Заказчик-то ведь одобрил… Да нет, он прямо сказал: «В тему! Если что, будем обращаться, супругу там изобразишь, детишек, собачку». Заплатил даже больше, чем оговаривали… А потом предложил подумать:
– Ты реальный художник, такие сейчас нужны. А то рисуют кубики какие-то, и хотят впарить подороже. Массам это не надо. Не хочешь ли приобрести крутую площадку для выставок, для продвижения, так сказать, в различных форматах предметов искусства, способствующих сближению с народом? Возможны очень различные форматы – думайте, маэстро! Мы, то есть, город, пойдем навстречу.
Костя тогда сразу отказался «приобретать и продвигать в различных форматах». Депутат пожал плечами и вежливо ответил, что «в данный момент не настаивает, однако надеется в дальнейшем на правильное решение». На том и разошлись… И что??? Вскоре Костя получил первое письмо. Там в неприятно резком тоне утверждалось что он зарвался, много себе позволяет, серьезные люди недовольны его художествами. Костя решил – может, брутальный депутат обиделся, что «правильное решение» не возникло? Он не удержался, позвонил депутату и меценату в одном лице, но тут же стушевался, промямлил что-то о том, что получил странное письмо… Депутат даже не сумел скрыть изумления: «Мои люди таким глупостями не занимаются». Действительно, зачем им это?
Умом он понимал – угроза беспочвенна, а душой чувствовал, что именно это и плохо. У беспочвенности нет предела и неназванное преступление всегда больше конкретного. Он понимал – это повод прицепиться, самое неприятное только начинается – так в глубине Костиного сознания завелся змееныш, свивший себе логово в безосновательной пустоте. На душе было погано. Ощущалось что-то неопределенное, какая-то нестыковка… Во втором письме, полученном вскоре, также были предупреждения и угрозы. Да нет, это точно не депутат…
Зато Даша, узнав о предложении влиятельного чиновника приобрести «крутую площадку для выставок» буквально вцепилась в бедного Костю, как черт в грешную душу. Работа над заказными портретами являлась теперь, после ухода с преподавательской работы, основной статьей дохода Константина. Пейзажи и натюрморты прибыли не приносили, хотя их он тоже писал – и с большим удовольствием. Слабо разбирающийся в ботанике и прочих естественных науках, он чувствовал природу и заключенные в ней тайны почти как кот Барометр – тем же звериным, внутренним чутьем. Но ведь мало кто мог это оценить по достоинству… Вот и Дашка, давно уже требовавшая перестать заниматься ерундой, как она называла процесс создания и портретов, и пейзажей, теперь настойчиво советовала, согласившись на выгодное предложение, наконец-то купить ту самую «галерею», как она называла небольшой, но выгодно расположенный, выставочный зал…
– Там, в галерее, – настойчиво вещала подруга, – можно выставлять работы модных художников, скульпторов, фотографов. Там будет тусовка!!! А уж как привлечь «пипл», я знаю.
Костя только морщился…
– Кстати, твои картины тоже можно выставлять! – парировала Даша, – будут покупать, куда денутся, если мода пойдет.
Да… Возможно, это принесло бы деньги и связи. Дашка умела смотреть вперед, работать на перспективу. Она была дальнозорка как капитан пиратского фрегата и практична как чухонская крестьянка. Иногда Костя думал, что она права. Некоторая доля тщеславия была ему не чужда и досадно бывало порой, когда «талант», гораздо менее даровитый, чем он, бурно прокладывал себе дорогу, ловко обходя на поворотах.
А так – свой зал. Черт возьми, заманчиво, но связываться, хоть убей, не хочется… Художник он, не предприниматель! Необходимость дать срочный ответ тоже досадно портила настроение. Во-первых – время, которое жаль тратить на беготню с документами, во-вторых – деньги, придется в долги влезать… И еще, в-третьих – он неохотно себе в этом признавался, отношения с Дашей перейдут в другое русло, ведь они станут в таком случае компаньонами.
После развода Костя принял решение никогда больше не вступать в брак. Семья не для него, о чем он говорил открыто и неоднократно. Подруга с ним не спорила, тоже любила подчеркнуть что она независимая женщина, однако, у него появилось предчувствие, что эта независимость устраивает ее все меньше и меньше… Они встречались уже четыре года, их отношения волей-неволей «пустили корни» – проросли в быт: совместные поездки, повседневные заботы, общие планы. Если так дальше пойдет, нужно будет решать: оформлять законным образом или расставаться. В какой-то мере ситуация напоминала то, что произошло между ним и Олей, только с точностью до наоборот – тогда он не созрел для брака, а нынче… перезрел.
…Вернувшись домой после выходных, проведенных на Даче, уставший от нервотрепки Костя решил: «Плюнуть на все, да и поехать с Дарьей на Майорку! Гонорар получен, никто его отнимать вроде не собирается. Надо просто отдохнуть, ну их всех в камбуз. И женщин со спиной, и придурков с письмами, и нелепые сны с кудрявыми мальчиками, читающими стихи. В Испании он, наконец-то, отдохнет. Там тепло, там море, архитектура и гондолы – или они в Италии… Да, не все ли равно, главное – архитектура».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Пальма-де-Майорка. Новая встреча с незнакомкой. Сплошное надувательство.
В тот год лето так и не снизошло до жителей града Петрова. Довольно теплый конец мая неожиданно увенчался заморозками. В июне было дождливо и промозгло, словно небо превратилось в старое дырявое одеяло, а земля – в прогнивший от сырости матрас. В промежутке между этими непривлекательными постельными атрибутами копошились отчаявшиеся люди. Зонтики царили в городе, как грибы в лесах – и те, и другие вызывались к жизни дождями. Дворовые кошки передвигались короткими перебежками, стараясь не попасть в лужу и, вопреки натуре, не обращали внимания на собак, прохожих и голубей. От сырости все стали пассивными.
Кот Барик, проживающий в Адмиральской даче, беспробудно спал на универсальном книжно-продуктовом шкафу, с незапамятных пор стоявшем на веранде. Это было знаком крайне неблагоприятных погодных изменений. Кот обернулся пушистым хвостом, выбрал самую высокую точку в присвоенном им пространстве и ожидал, как видно, всеобщего затопления.
– Лета не будет! – изрекла Оля, доставая кота со шкафа и отряхивая животное от пыли, чтоб убедиться, что оно еще живо. Барик утвердительно боднул хозяйку в подбородок и потрусил следом на кухню – наводнение неизбежно, но зачем же голодать!
Костя и Даша, изменив своей привычке посещения теплых стран осенью, когда там почти не ощущается знойное дыхание тропиков, отправились в поездку в неподходящее время, в июле. Очень уж захотелось солнца и теплого моря! Чего-то жаркого и даже знойного, питающего свободу, беззаботность и придающего острую негу ощущениям.
Всего этого оказалось в избытке, как только они сошли по трапу самолета. «Нега ощущений» не заставила себя ждать: яростное светило спикировало на головы, словно раскаленный кирпич. Даже за поручни автобуса браться было боязно… Потная работница турагентства, развозящая туристов по отелям, напоминала ошпаренную морскую свинку, когда, спрятав в белой тонкой шали красное лицо, все повторяла об опасности прямых солнечных лучей, округляя при этом глаза и робко высовывая нос наружу.
Днем в городе температура зашкаливала, улицы словно вымирали – наступала сиеста. Наши путешественники довольно быстро адаптировались и умело избегали тех самых прямых атакующих лучей, прячась в тени. В часы сиесты Константин рисовал старые дворики, струящийся плотный зной и оливковые деревья. Никто не мешал, не заглядывал через плечо…
Густые тени рождали в душе чувство умиротворения. Тот, кто умеет наслаждаться сиюминутной красотой, способен почувствовать внезапное счастье, похожее на резкий спуск с горки, когда внутри что-то отрывается – может, душа? Человек падает, а она не поспевает и ее можно ощутить – так азартно она летит следом!
Костя жару почти не замечал – располагался где-нибудь под навесом; опустив поля широкой шляпы, отпивал из запотевшей бутылочки холодную воду. Осматривался… Выбирал. Если не дергаться попусту, а сидеть вот так, неторопливо нанося мазок за мазком, неспешно думая о своем, то плавные движения кисти уносят куда-то далеко, время летит незаметно, процесс становится самодостаточным.
Так он блаженствовал часами, пока холст не начинал жить своей жизнью, привнесенной в него простым смешением красок. А Костя, вглядываясь, хорошо ли легла тень, наклонял голову набок и насвистывал что-то. Ну – вылитый Ван-Гог, или не Ван-Гог, а… скажем, Клод Моне. У них там тоже было жарко, а он как раз начал отпускать усы и бородку – так что сходство становилось несомненным.
Даша вставала очень рано. После ленивого пляжного времяпровождения, включавшего в себя утренний неопасный загар и купание в теплой, неестественно голубой водичке, она приходила в номер свежая и жаждущая объятий.
Костя просыпался и ждал, сидя на балконе, изредка поглядывая вниз – идет? Испанская любовь была такой же беззаботной и беспечной, как легкий южный ветерок: не остужает полуденного жара, но без него никак.
Потом парочка отправлялась на завтрак и дальше их пути расходились. Даша спала в номере под кондишеном, Костя шел рисовать. Жизнь текла курортно и расслабленно. К вечеру становилось прохладнее, если можно назвать прохладой то, что в Питере, наоборот, считается жарой: понятие тепла и холода очень относительны.
Здесь – это прохлада и можно отправляться обедать и осматривать достопримечательности. Костя забыл обо всем, вернее о том, что постоянно напоминало наподобие зубной боли, вроде и не острой, но неотвязной. Все ушло куда-то под действием южного солнца и теплого моря. Разумом Костя понимал, что проблемы никуда не делись, но здесь о них можно было не думать. Он был почти счастлив.
В тот день, как только схлынул зной, парочка вдоволь накушалась местной экзотики в одном из бесчисленных ресторанчиков и пошла осматривать замок Кастель-де-Бельвер, чьи мощные стены и башни можно было видеть практически из каждого уголка города Пальма де Майорка. Изящные арки и ажурные переходы давно волновали Костю как художника, кроме того, замок был уникален – нигде больше в мире не существует таких сооружений в готическом стиле, но при этом все элементы округлой формы. Как известно, готика подразумевает углы и, зачастую, острые.
И вот теперь Константин как завороженный смотрел на это архитектурное чудо, а Даша торопила поскорее посетить Башню Почета и на этом закончить культурную программу, чтобы отправится по магазинам. К башне вел мост с двумя арками. И надо же так случиться, что там, на мосту, он снова увидел ее – женщину с обнаженной спиной!
А ведь к этому времени Костя невежливо вытолкнул полуголую даму из своих воспоминаний, отнес к разряду «померещилось» и закопал на погосте случайностей.
Она появилась, как тень Командора – неотвратимо.
Женщина опять шла неторопливо, мелкими шажками, на ней была длинная юбка, которая придерживалась тонкой, почему-то не загорелой рукой.
Снова такое же положение корпуса – статичный полу-наклон, словно что-то не дает распрямиться… Спина женщины, рискованно открытая, была точно такой же как тогда – хотя здесь, на курорте, и не такие обнажения были оправданы.
И точно так же, как в поезде, Костя, как ни старался, не смог увидеть лицо, хотя это и понятно – женщина шла в башню, не оборачиваясь. И опять «знакомую незнакомку» вскоре скрыли другие спины, только тут преобладали не теплые кофты и куртки, а майки, топы и блузы.
Острое, как укол ножа, чувство, что он эту даму хорошо знает и вот-вот вспомнит, сменилось мигом пришедшим разумным объяснением: он же видел эту женщину в электричке, вот откуда это ощущение! И все же объяснение было малоубедительным: он не просто второй раз видит эту сильфиду: он с ней был хорошо знаком, она всплыла из давнего прошлого… вот-вот все вспомнится! Вот-вот!
У Константина даже во рту пересохло, и эта сухость упала в желудок тяжелым камнем. Откуда пассажирка электрички здесь, на Майорке?! В том же наряде, с той же наклоненной спиной? Не может такого быть… слишком неправдоподобно для совпадения.
Розыгрыш? Какая-то странная женщина надела бальное платье; по этой причине она и запомнилась – очень уж отличалась от остальной толпы в сумятице питерского поезда. Потом – какой-то дикий сон о том, что очень стоит вспомнить кто она. Важно это, видите ли, чрезвычайно важно. А вот вспомнить и не удалось, хотя крутится что-то в голове… Причем не то, чтобы человек конкретный… И – лицо! Где оно? Лица-то у незнакомки вроде и не было. Боже, какой бред!!!
А может, это просто возрастные изменения психики? Голые тети мерещатся. Возможно, даже тормозят электрички, пытаясь привлечь внимание. Въедливый фрейдист докопался бы до глубин подсознания, и спас бы от неминуемой психической болезни…
Вдруг Косте показалось, что солнце парит нещадно, воздух дрожит, все плывет. Так это мираж?! Солнечный удар. Не нужно было сидеть во дворе и так долго рисовать. Уфф… Показалось?!
Бедняга потер вспотевший лоб и оглянулся – куда бы присесть? Понятно, что в «почетную башню» он не пошел к радости Даши, которой надоели местные красоты. Нужно было успокоиться, подышать ровно, расслабить мышцы, посчитать до ста. Воздух, кстати, легко проникает в легкие, только его почему-то мало.
Да-да, это только померещилось! Нервы совсем никуда. Впечатлительная натура, чтоб ее. Неожиданно вспомнился Исаак Левитан: говорят, был крайне нервозен и даже психопатичен в обычной жизни, а ведь какие безмятежные пейзажи писал… Тут, как назло, угнездившийся с недавних пор внутри змееныш оживился:
«Неужели? – пропищал его въедливый голосок. – Мираж, говоришь? И никакой женщины нет?!»