Печенье для любимой
- -
- 100%
- +
Что, черт возьми, я делаю с этим ребенком в тачке?!
Оставалось лишь ехать, проклиная все подряд. Я не знал, куда направляюсь. И постоянно проверял зеркала – инстинкт подсказывал, что черные машины появятся снова.
Так и произошло.
Когда до центра оставалось несколько сотен метров, один из блестящих черных автомобилей показался позади.
– Ваши друзья прибыли, сеньо-о-ора, – я нарочно растянул последнее слово.
Женщина не ответила, лишь высокомерно сморщила нос.
– Есть тут еще стены, в которые можно въехать, или мы умрем в этой чертовой тачке? – продолжал я.
Пассажирка думала. Было очевидно, что планов на дальнейшее у нее не имелось. Может, она просто не ожидала, что доживет до этого момента.
Женщина кусала алые губы, глаза ее потемнели, а преследователи все сокращали дистанцию.
– Езжай на площадь! – вдруг скомандовала она.
– Ты издеваешься? Там полно полиции! Я только что украл чужого ребенка – мне совершенно не надо соваться им на глаза! Я оторвусь от этих ублюдков, высажу вас и навсегда исчезну!
Женщина крепче прижала к себе девочку:
– Я не крала чужого ребенка. Это моя дочь.
Я закатил глаза:
– Видимо, ее отец не разделяет твоего мнения.
– ¡No! Он мне не отец! – Тонкий голосок девочки заполнил салон.
Я невольно взглянул в зеркало, в те самые синие глаза, взгляда которых старался избегать.
Девочка выпрямилась. Высвободилась из объятий матери и уверенно посмотрела на меня. Ее взгляд был милым и бесстрашным. Видимо, цвет глаз она унаследовала не от матери, но вот смелость – да.
Посмотрев на нее пару секунд, я вынужден был сглотнуть. Она не должна казаться такой знакомой! Кое-как мне удалось отвести взгляд.
Я подумал о ближайшей площади. Мадрид славится своими площадями, и почти все дороги ведут к какой-нибудь из них. Так что я доверился интуиции.
Через несколько минут машин вокруг стало больше. Теперь мы сделались частью спокойного потока транспорта. Это было хорошо – между нами и преследователями оказались десятки автомобилей ни в чем не повинных граждан.
Но сейчас мы двигались очень медленно.
Перед тем как выехать на Плаза Майор, я свернул на небольшой каменный мост – скорее эстакаду.
Но тут Ясмин выкрикнула:
– ¡Gira a la izquierda![25]
Я вздрогнул, резко выкрутил руль и едва успел вписаться в узкий проезд под эстакадой. Это даже сложно было назвать дорогой. Просто пространство между каменными опорами.
Рыжая снова скомандовала:
– ¡Para![26]
Я резко затормозил и оглянулся на дорогу, с которой свернул. Черная машина была ближе, чем я думал. Если повезет, трафик скроет нас на пару минут. Но я был уверен – скоро они снова нас увидят.
Я всем корпусом развернулся к заднему сиденью. Рыжая не шевелилась, но тяжелое дыхание выдавало, что в голове у нее бурлят мысли. Сначала она бросила сдержанный, но многозначительный взгляд на дочь, сидевшую рядом, затем резко высвободилась от ее объятий и повернулась ко мне:
– Так, теперь слушайте меня внимательно!
Девочка покорно кивнула. Я же с подозрением уставился на женщину.
– Ты берешь мою дочь и уезжаешь, Ромео! – заявила она.
– Что?
Брови мои взлетели аж к самым волосам, но женщина, не обращая внимания, сдернула с плеча девочки рюкзачок и сунула его мне:
– Забирай ее и уезжай!
Я уже открыл рот, но она резко припечатала к нему ладонь:
– Не показывайтесь нигде до сиесты. Когда все уляжется, идите в заведение «Суэрте» на площади. Войдете – скажете, что вы друзья Мигеля.
Я снова попытался заговорить – и снова меня остановили. На этот раз она еще и прижала рюкзак к моей груди.
– Я вас найду. Отвлеку их и приду за вами. – Впервые с самого начала нашего общения, во взгляде пассажирки не читалось высокомерия. В нем проступила мольба: – Это моя последняя просьба, Ромео. Обещаю…
Медлить было глупо. Я и так помог ей больше, чем можно было ожидать. Даже через край. У нее нет права просить еще что-то. Их проблемы меня не касаются – у меня свои есть. Я вздернул подбородок, готовый высказать все это вслух, но ее твердый голос перебил меня:
– Сделаешь это – и я верну твою камеру.
Я пристально посмотрел в глаза Ясмин, ища хоть намек на ложь в их карих глубинах. Но его не было. Я протянул руку к рюкзаку. Девочка рядом с ней шевельнулась. Я знал, что это глупо. Но мне нужен был этот фотоаппарат.
Резко схватив розовый рюкзачок, я подхватил свой и выскочил из машины. Ясмин посмотрела на дочь:
– Ты готова?
Девочка уверенно кивнула. У меня было ощущение, что они уже проходили это. Без лишних эмоций, словно повторяя заученный сценарий, женщина открыла дверь.
Пока маленькая девочка вылезала, встряхнув короткими рыжими волосами, Ясмин уже перебралась на водительское место. Она тронулась, даже не попрощавшись, и мой драндулет зарычал. Я успел схватиться за открытое окно, останавливая ее:
– Погоди! Кто такой Мигель?!
Рыжая закатила глаза.
– Тот, кто спасет твою задницу, – сказала она.
Благодарность мигом сменилась резкостью.
– Мама! – одернула ее девочка.
Видимо, ее турецкого хватало, чтобы понимать грубые слова.
Когда малышка встала рядом со мной, Ясмин снова посмотрела на меня и произнесла с ненатуральной вежливостью:
– Если хочешь спасти свою турецкую попу – иди к Мигелю и жди меня, Ромео.
Не дав мне ответить, она бросила взгляд на дорогу, жестом велела нам скрыться из виду и резко рванула с места. Я притянул девочку к себе и прижался к каменной стене. Мы ждали, пока драндулет скроется из виду, и я чувствовал себя виноватым. Хотя и не должен был. Наверное, в других обстоятельствах Ясмин могла бы быть хорошим попутчиком.
Перекинув рюкзак через плечо, я сжал маленькую ладошку и припустил бегом. Мы были на открытом пространстве – черные машины могли появиться в любой момент. Чтобы план Ясмин сработал, нам требовалось скрыться, так что мы нырнули в путаницу узких переулков.
Я перешел на быстрый шаг, почти таща девочку за собой. До Плаза Майор мы еще не добрались, но вскоре влились в толпу, стекавшуюся к площади. Я не мог идти быстро – маленькая рука в моей ладони меня тормозила. Пройдя метров сто, я взглянул на девочку – и резко остановился, так что она врезалась мне в ноги. Девочка тяжело дышала. Выглядела слишком бледной и уставшей. Что-то было не так…
Я присел рядом. Ее губы посинели. Я наклонился ближе – ее дыхание было хриплым.
– Ты больна? – нахмурился я.
Девочка слабо кивнула. Рыжие пряди прилипли к ее лицу. Я приложил руку к ее лбу – он был ледяным и весь покрылся холодным потом.
Следуя инстинкту, я положил ладонь на ее грудную клетку и закрыл глаза. Прислушался к ритму. Потом открыл глаза и убрал руку:
– Проблема с сердцем…
Девочка на секунду замешкалась, но снова кивнула. С трудом сглотнула. Пересохшие губы все еще были синими. Но малышка пыталась успокоиться – видно было, что это с ней не впервые. В отличие от тела, ее дух был силен. Она привыкла…
Усталые глаза смотрели в мои. Усталые ультрамариновые глаза. Я так хотел, чтобы они были другого цвета…
Не думая, я подхватил девочку на руки. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Шея едва поддерживала голову, и вскоре та упала мне на плечо.
Я больше не бежал, но шел быстро и осторожно, держась самых людных мест. Прерывистое дыхание ребенка обжигало мне шею. Я не мог мыслить трезво. Перед глазами всплывали образы из прошлого. Я, маленький, пытаюсь справиться с приступом, как эта девочка… Я ищу помощи и не нахожу… Я сижу в темноте в маминой комнате, убеждаю себя не плакать… Все это проносилось перед моим взором.
Дыхание участилось. Зрение затуманилось. Как будто жалкий маленький Эмир бродил где-то здесь же, среди толпы, а я пытался его догнать. Он то появлялся, то исчезал и кричал в своей темной комнате что есть мочи.
Грудь сдавило, и я с усилием кашлянул. Я снова превращался в того жалкого Эмира, который никому не был нужен. Я до сих пор помнил, каково это.
Тишина в те моменты душила сильнее любого шума. Поэтому тот Эмир жаждал грохота, который заглушил бы голоса внутри. Если не находил – кричал сам. Кричал, чтобы сбежать от тишины, затягивавшей его…
В ушах зазвенело. Звуки смешались. Колени дрожали.
Я остановился, поставил на землю девочку и посмотрел на нее. Она была в лучшем состоянии, чем тот маленький Эмир, стоявший у меня перед глазами. К губам вернулся здоровый розовый цвет. Но глаза… Глаза все еще были опасны. Все еще того оттенка. Цвета ее глаз…
Она была мне нужна. Она…
Я закрыл глаза, чувствуя, как стучит сердце. Черт, я больше не могу держать себя в руках…
В панике я зашагал вперед. Вспомнив, что девочка осталась позади, развернулся и снова схватил ее за пальцы. Бежать она не могла. Поэтому я толкнул первую попавшуюся дверь и зашел внутрь.
Это оказался антикварный магазин с резными рамками и стульями. Людей в нем почти не было. Я направился к первой попавшейся неприметной стене, остановившись у колонны.
Выпустил маленькую руку, прислонился спиной к стене и съехал на пол. Подтянул колени к груди. Грудную клетку сдавило. Каждый раз, когда я думал, что привык к этому, следующий приступ оказывался сильнее.
Я начал привычный ритуал. Крепко зажмурился. Не глядя, прижал руку к левой стороне груди. Туда, где было написано ее имя. Ладонь вдавилась в кожу. Веки горели.
Задыхаясь, словно в бреду, я зашептал:
– Небеса мои —Там, где Джульетта. Каждый пес, иль кошка,Иль мышь презренная, любая тварьЗдесь может жить в раю – Джульетту видеть;Один Ромео – нет![27]Я наполнил сердце воспоминаниями о ней, как делал всегда. Блеск в ее зрачках, улыбка, привычка убирать волосы за ухо, когда они падали на учебник; привычка после еды отряхивать ладонь о ладонь; как она засыпала, сидя у моей кровати; как подрагивали ее губы, когда ей что-то снилось… Однако воспоминания истлевали. Моя память заимела скверную привычку предавать меня.
Сердцебиение замедлялось, я уже успокаивался, но чувствовал – следующий приступ я не переживу. Лазурные глаза в моей памяти теряли четкость. Черт побери, я должен найти свою камеру!
– Ты разговариваешь с Богом?
Я уже забыл о присутствии девочки. Откинул голову назад, ощутив прохладу стены на затылке. Расслабил веки, приоткрыл глаза.
– Нет.
– С Аллахом разговариваешь?
Я непроизвольно сжал губы. Покачал головой, глядя на нее.
– Тогда с кем? – не унималась девочка.
Я тяжело вздохнул:
– С Джульеттой.
Малышка нахмурила брови:
– А Джульетта – это что?
Сердце под моей ладонью спокойно отстукивало это имя.
– Джульетта… Джульетта – это всё… – пробормотал я.
Тишина продлилась всего несколько секунд.
– Я иногда разговариваю с папой.
Я снова повернулся к ней.
– А где твой папа?
Хрупкие плечики передернулись:
– Умер. – Не дав мне отреагировать, она продолжила: – Джульетта тоже умерла?
Я опустил голову. Убрал ладонь от груди. Глубоко вдохнул, поднялся и отряхнул с себя мелкую пыль. Снова сжал маленькие пальчики девочки.
– Идем, – сказал я, делая вид, что не услышал ее вопроса.
Перед выходом нас окликнул продавец. Должно быть, мы производили странное впечатление. Я уже открыл рот, чтобы огрызнуться по-испански, но малышка опередила меня.
– Que tengas un buen día, señor[28], – проговорила она тоном, не оставляющим места для возражений.
Я невольно улыбнулся. Она явно была не по годам взрослой. У выхода, перед тем как снова нырнуть в толпу, девочка откинула рыжеватые волосы, и я повернулся к ней:
– Как тебя зовут, малышка?
Перед ответом она закатила глаза – точь-в-точь как мать. Затем пропела голосом, достойным актрисы:
– Роза.
Я улыбнулся:
– Mucho gusto[29], Роза. Меня зовут Ромео.
Роза попыталась скрыть улыбку, но сверкающие зубки уже выдали ее.
Глава 6. Удача
После того как я успокоился, мыслить стало легче, и я начал видеть ситуацию яснее. Мой мозг, наконец избавившийся от навязчивых голосов, теперь ругал меня последними словами за то, что я ввязался в эту авантюру. И был прав… Какого черта я вообще рискую собой из-за какой-то прицепившейся ко мне девчонки?
– И, сеньор, вот по этим самым причинам бронзовая статуя медведя, тянущегося к плодам земляничного дерева, имеет огромное значение для нашего города. Кроме того…
Я скривился. Мы снова были на центральной площади. Нам было сказано оставаться здесь до сиесты, не привлекая внимания. Мы не стояли в самой людной части площади, но и не прятались в укромных уголках – выбрали что-то среднее, пристроившись в относительно безопасном месте. А теперь эта малышка, которая уже не держала меня за руку, уселась у моих ног и с важным видом учителя что-то взахлеб рассказывала на ломаном испанско-турецком.
Я прервал ее:
– О чем ты вообще толкуешь?
Она сжала челюсти, демонстративно сдерживаясь, и встряхнула своими жесткими волосами. Потом пробормотала что-то себе под нос. Мне пришлось наклониться и прислушаться.
– Чтобы не вызывать подозрений, я делаю вид, что провожу тебе экскурсию, – заявила Роза уверенно.
Я скептически посмотрел на ее маленькое личико. Мы находились недалеко от статуи медведя, и, когда рядом остановился какой-то мужчина, девочка тут же затараторила:
– ¡Dios mío! Как я могла забыть рассказать вам об этом, сеньор? В новогоднюю ночь у этой башни собираются люди и едят виноград!
Я еле сдержал смех. Она так профессионально играла свою роль, бросая украдкой взгляды на мужчину, что, несмотря на возраст, ее вполне могли бы нанять в экскурсоводы. Не хотелось признавать, но эта малышка меня развлекала. Я прочистил горло:
– А зачем они едят виноград, сеньорита Роза?
Хороший спектакль требует достойного партнера. Она улыбнулась, довольная тем, что я поддерживаю игру, и снова защебетала:
– Por suerte…[30]
Когда мужчина отошел, мы сделали несколько шагов назад. Я поправил ремень рюкзака:
– Удача, значит… То, что нам сейчас нужно, не так ли, маленькая леди?
Она тоже поправила свою сумку:
– Если ты будешь привлекать чуть меньше внимания, нам не понадобится удача, сеньор.
Мы прислонились к стене одного из зданий на площади. Я нахмурился и посмотрел в ее слишком умное личико:
– И что же во мне такого привлекающего внимание?
Роза ткнула пальчиком в мою грудь:
– Ты что, не видишь? Ты выглядишь как нездешний.
Она явно мнила себя взрослее, чем была. Ладно, признаю – мои зеленые штаны с кучей карманов, мешковатая белая футболка и слегка отросшая щетина действительно придавали мне вид путешественника. Но я все еще был в неплохой форме – об этом можно было судить по взглядам некоторых женщин. Одним словом, поводов для насмешек не было. Я присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне:
– Потому что я и есть нездешний, маленькая леди. И, чтобы ты знала, это ты привлекаешь внимание своей игрой в экскурсовода. Ни один турист не позволит, чтобы его водила за собой какая-то девочка-с-пальчик.
Розино лицо вытянулось, а настроение испортилось. Заметив это, я почувствовал себя виноватым. Откинул ее рыжие пряди, открыв розовые щеки и грустные круглые глаза. Ни следа той болезненной бледности, что была несколько часов назад.
– Не расстраивайся, Роза. Когда вырастешь, из тебя выйдет отличный гид. У тебя талант. Ммм… как это говорят… – Я приложил пальцы к подбородку. – ¡Eres increíble![31]
Когда я с типично испанской экспрессией взмахнул руками, Роза подняла на меня взгляд и улыбнулась во весь рот. Ее передние зубы были крупнее, чем положено, что делало ее еще милее. Когда она улыбалась, темно-синие глаза тоже смеялись. Но от этого у меня сжалось что-то внутри. Я поднялся и накинул рюкзак на плечо.
– Кстати, об удаче… Давай уже двинемся к тому месту, о котором говорила твоя мать. Времени осталось мало – скоро улицы опустеют.
Она послушно кивнула и на этот раз, как подобает ребенку, вложила свою ладошку в мою. Через несколько шагов я поймал себя на том, что невольно улыбаюсь.
Чем дальше мы уходили от площади, тем больше закрытых на сиесту магазинов встречалось на пути. С помощью Розы мы вскоре нашли нужное заведение. Оно, как и все остальные, казалось погруженным в послеобеденный сон. Я ожидал, что дверь будет заперта, но нет – деревянная створка со скрипом поддалась, а колокольчик над входом мягко звякнул. Я заглянул внутрь. Там было полутемно, окна затянуты шторами, сквозь которые пробивались лучи света, подсвечивающие пыль в воздухе.
Я потянул Розу за собой, и мы шагнули в помещение. Как только дверь за нами закрылась, раздался голос:
– ¡Estamos cerrados![32]
Хозяин голоса не показывался, выжидая. Наверное, надеялся, что незваные гости уйдут. Но мы не шелохнулись, и тогда он повторил громче:
– ¡Hora de la siesta![33]
Мы по-прежнему не двигались с места. Роза посмотрела на меня – даже в полумраке я видел беспокойство в ее глазах. Наконец из-за дальней двери высунулась голова.
– Siesta time, amigo![34] – буркнул мужчина, видимо решив, что я не знаю языка.
– Мы друзья Мигеля, – сообщил я на своем корявом испанском.
Он закатил глаза, пробормотал что-то себе под нос и направился к бару. Там снял трубку таксофона, быстро проговорил несколько слов и резко положил ее. Вместо того чтобы уйти, остался за стойкой, налил себе выпивку, взял пульт и включил футбольный матч на висящем на стене телевизоре.
Мы постояли еще немного, потом отошли к дальнему столику и сели. Я сбросил рюкзак, Роза поставила свою сумку на соседний стул. Я догадывался, что она проголодалась, но мысль о том, что теперь придется еще и кормить этого ребенка, не вызывала во мне энтузиазма.
Наш обет молчания продержался недолго. Вскоре Роза уже напевала себе под нос и играла с солонками на столе. Смотреть в ее синие глаза становилось все менее тягостно. После приступов я обычно чувствовал себя одновременно разбитым и сильным. Сейчас было то же самое: с одной стороны, я понимал, что сил идти и искать камеру сейчас у меня просто нет, с другой – ощущал какую-то странную смелость, которой хватило, чтобы не прятаться от детского взгляда.
– Скажи-ка, где ты так хорошо выучила турецкий?
Игра с солонками прекратилась. Роза помолчала, посмотрела на меня и пожала плечами.
– У мамы, – ответила она, как будто это было очевидно.
– А твоя мама где его выучила?
Она поставила солонку на стол и на секунду задумалась.
– Наверное, от своих родителей. – Она замолчала. – Разве в Турции не говорят по-турецки?
Мне нужно было уточнить:
– То есть твои мама и папа – турки?
Роза снова пожала плечами:
– Только мама.
Мысль о том, что ее отец умер, заставила меня замолчать. Я знал, как тяжело говорить о потере. Неважно, ребенок ты или взрослый, – горе одинаково больно. Так что я решил сменить тему на менее тяжелую:
– Как давно ты болеешь?
Она надула губы:
– Не знаю. Я не помню, чтобы была здоровой.
– А сколько тебе вообще лет?
– Siete[35].
– Выглядишь младше.
– Я недоношенная, развиваюсь медленно, – ответила она с почти взрослой обидой в голосе.
Я еле сдержал улыбку. В общем смысле она была права: ее тело отставало в развитии, но характер явно опережал возраст. Наверное, из-за сердца.
– Хочешь, чтобы я заказал тебе что-нибудь поесть? Или, может, тебе нужно принять лекарство?
– Грасиас[36]. – Роза взглянула на розовые цифровые часы на руке. – До лекарств еще два часа. – В ее взгляде снова появилось что-то слишком взрослое. – И я не принимаю еду от тех, кому не доверяю.
Она взяла салфетку со стола, разложила ее перед собой, затем открыла сумку и достала прозрачный пакетик с изначально круглыми, но теперь напрочь переломанными печеньями. Открыла зип-лок, вытащила одно и снова закрыла. Видно, это был привычный ритуал. Пока она ела, я не выдержал:
– Уверена, что не хочешь что-нибудь попить?
Роза бросила взгляд на ворчуна у бара, потом стрельнула в меня взглядом своих синих глаз и высокомерно покачала головой:
– Estoy segura[37].
Видимо, бармен тоже не прошел ее «тест на доверие». Меня задело то, что меня ставят с ним на одну доску, и я пожал плечами:
– Bueno…[38]
Нельзя потакать капризам маленькой девочки. Даже если она очень милая.
Роза откусила всего пару раз, потом резко отряхнула ладонь о ладонь. Я оцепенел. Ее двойник мигом всплыл в моей памяти. Я сжал челюсти, закрыл глаза и опустил голову. Приступы раньше не приходили так часто. Я справлюсь.
Пока я тряс головой, дверь заведения открылась.
Яркий дневной свет ворвался внутрь, а колокольчик над дверью звонко тренькнул. В бар вошел невысокий щуплый мужчина. Он сразу направился к бармену, и тот что-то недовольно буркнул. Незнакомец резко обернулся, его взгляд упал на Розу, жующую печенье. Он замер, потом заметил меня и удивленно приподнял брови. Видимо, ожидал увидеть кого-то другого.
Роза заметила его, шустро – вполне в духе детей – соскочила со стула и бросилась к нему.
– Ола, Мигель! – пропела она.
– Ола, Розалита!
Пришедший подхватил ее, но в его улыбке сквозила тревога. Он был одет в простые джинсы и белую рубашку с коротким рукавом. Видимо, бежал сюда под мадридской жарой – лоб и подмышки у него вспотели.
– Donde está tu madre Rosa?[39]
Девочка слезла с его рук и, снова напустив на себя взрослый вид, перевела взгляд на меня. Мигель, сев напротив, тоже изучающе осмотрел меня, потом спросил:
– Puedes hablar español?[40]
Я провел рукой по затылку:
– No tan bien… Así así[41].
Как только я это сказал, бармен что-то громко проворчал по-испански. Я не успел расшифровать, что именно, но Роза наклонилась ко мне и прошептала:
– Он только что сказал Мигелю: «Ты взбаламутил всех турков в городе, этак тебе самому скоро обрезание сделают!»
Я еле сдержал смех. Видимо, бармен не рассчитывал, что я пойму. Я заправил прядь рыжих волос Розы за ухо и прошептал:
– Спасибо, мой дорогой гид, но перевод мне пока не нужен.
Она, кажется, хотела пожать плечами, но передумала и шепнула:
– А мне нужен. Что такое «обрезание», Ромео?
Такого я не ожидал. Отстранился и посмотрел на нее:
– Это не касается девочек, Роза.
– Диос мио! Все, что касается мальчиков, касается и девочек, сеньор!
Она смотрела на меня вызывающе, и я понимал, что в чем-то она права. Но не в этом. Но тут вмешался Мигель, по-турецки спросив:
– Откуда ты знаешь Ясмин?
Я удивился. Роза гордо выпрямилась.
– В моей семье – хорошие учителя турецкого, – сказала она, с удовольствием усаживаясь на стул.
Ее грамматика и произношение хромали, но говорила девочка вполне понятно. Пока Роза доедала печенье, Мигель ждал ответа. Что-то в его взгляде побудило меня довериться этому человеку, и я вкратце рассказал, что произошло у церкви. Он слушал молча, потом кивнул, встал и направился к бару. Вернулся с двумя стаканами и большой кружкой молока.
Один стакан он поставил передо мной. Кружку – рядом с салфеткой Розы. Девочка улыбнулась во весь рот и поблагодарила его, а затем залпом выпила молоко. Вытерла «усы» салфеткой и встала из-за стола. Я тем временем сделал первый глоток. Мигель следил за Розой, которая поправляла солонки на других столах.
– Девочка тебя любит.
Мигель повернулся ко мне, а я продолжил:
– И ты хорошо с ней ладишь. Признай, с ней не так-то просто найти общий язык.
Мигель улыбнулся. Я был готов поспорить, что он согласен. Он сделал большой глоток из своего стакана и, глядя на Розу, которая с маниакальной аккуратностью выравнивала солонки, сказал:
– Ее отец… me salvó la vida[42]. Мы с ним дружили. У Мигеля не так много друзей. – Он улыбнулся слегка смущенно, потом продолжил: – Me quería[43]. И я любил его. Любил все, что было связано с ним. Он ушел, а я продолжаю любить. – Он вздохнул и покрутил стакан, разглядывая остатки жидкости на дне. – Когда кто-то уходит, любить воспоминания тяжело. Но это делает тебя сильнее. Нельзя забывать.
Мигель прикоснулся указательным пальцем к виску:
– Aquí…
Потом тот же палец нацелился на меня, указывая прямо на сердце.
– …y aquí[44].
Я опустил голову, глядя на место, куда он указал. Мою татуировку будто защипало, как свежую.
Любить воспоминания тяжело… но это делает тебя сильнее.