История Наполеона III. Том первый

Глава третья. ЛУИ-НАПОЛЕОН ДЕПУТАТ. – ВЫБОРЫ 10 ДЕКАБРЯ.

Республики во Франции сменяют друг друга после перерывов, но не похожи одна на другую. Первая была приступом горячечного бреда и ужасной резнёй; третья – холодным предприятием сектантов; вторая, та, которой мы займёмся, – некоей политической идиллией и кратким восхищением, прерываемыми дурными снами. Своим благородным характером она была обязана влиянию поэта и Папы; пока длилась популярность Ламартина и Пия IX, 1848 год стал глотком весны для состарившейся нации. Люди верили в прекрасный девиз, начертанный на памятниках: «Свобода, Равенство, Братство»; они шли за священником, чтобы он благословил символические деревья; они искренне воспламенялись за Польшу, за все угнетённые народы, за всемирное братство. Мечтатель, чью историю мы воспроизводим, имел свою долю в этом созвучии прекрасных утопий, и если они не привели к катастрофе, то лишь потому, что он резко оборвал идиллию в тот момент, когда она грозила обернуться трагедией.

Чтобы начать извлекать выгоду из обстоятельств, принц Луи-Наполеон не терял ни минуты. Революция произошла в Париже 24 февраля; 25-го, в полночь, члены временного правительства получили следующее письмо, датированное Лондоном:

Народ Парижа разрушил своим героизмом последние следы иностранного нашествия, я возвращаюсь из изгнания, чтобы встать под знамёна Республики. Не имея иного честолюбия, кроме служения моей стране, я пришёл объявить о своём прибытии членам временного правительства и заверить их в моей преданности делу, которое они представляют, как и в моём расположении к их особам.

Луи-Наполеон БОНАПАРТ.

Автор этого письма следовал за ним так близко, что уже 27-го числа явился с визитом к господину де Ламартину, который возглавлял правительство.

Тот принял его со всем своим обычным радушием, но дал понять, что великое имя Бонапарта может вызвать в Париже слишком сильное волнение в данный момент; он поэтому просил его, во имя их общей любви к родине, немедленно уехать.

Принц подчинился, будучи скорее польщён, чем оскорблён таким отсылом.

Он и не помышлял о том, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на первых всеобщих выборах, из которых вышло Учредительное собрание. С поразительным терпением он побудил трёх своих кузенов, Жерома-Наполеона, Пьера-Бонапарта и Мюрата, проверить благосклонность, которую питали к его семье. Все трое были избраны. Что касается его самого, то он предоставлял глубокой волне, что несла его, время сокрушить все преграды. Волей-неволей, его прошлое должно было сделать его вождём партии, противником парламентаризма; разоблачив себя с излишней поспешностью, он мог бы заставить отступить доверие не народа, который не рассуждает, но мудрецов, и увидеть, как в конституции, которую предстояло принять, для него закрывается доступ к высшему месту, которое он уже вожделел и которое одно могло удовлетворить его честолюбие. Вернувшись в Лондон, он там исполнил роль верного гостя, записавшись, наряду с самыми уважаемыми лицами в Сити, в число специальных констеблей, размещённых на Трафальгарской площади, чтобы сдерживать чартистские волнения.

Но вскоре во Франции состоялись дополнительные выборы, по причине двойных избраний. Тогда его кандидатура была чётко выставлена в нескольких департаментах; были созданы газеты для её поддержки. К изумлению мудрецов, которые помнили Форли, Страсбург и Булонь, она вспыхнула как порох; его приветствовали в Корсике, Йонне, Нижней Шаранте и Сене. Четыре избрания претендента, одно из которых в Париже, – это был явно дурной знак для nascentной Республики. Комиссия исполнительной власти предложила декрет, в котором говорилось:

Принимая во внимание, что Франция желает основать народное республиканское правительство в мире, не будучи прерванной в этом деле династическими притязаниями; принимая во внимание, что Луи-Шарль Наполеон дважды действовал как претендент… комиссия исполнительной власти приведёт в исполнение, в том, что его касается, закон об изгнании 1832 года, до того дня, когда Собрание постановит отмену этого закона.

Собрание отказалось разделить эти опасения. Оно отклонило проект декрета и допустило вновь избранного. Но тот, в тот же момент, написал председателю Собрания:

ГОСПОДИН ПРЕДСЕДАТЕЛЬ,

Я был горд тем, что был избран представителем народа в Париже и в трёх других департаментах; это было в моих глазах полным искуплением за тридцать лет изгнания и шесть лет заключения; но оскорбительные подозрения, которые породило моё избрание, но беспорядки, предлогом для которых оно послужило, но враждебность исполнительной власти возлагают на меня долг отказаться от этой чести, которую, как говорят, добыли интригами. Я желаю порядка и сохранения разумной, великой, мудрой республики; и поскольку я невольно способствую беспорядку, я подаю, не без живых сожалений, мою отставку в ваши руки.

Вскоре, я надеюсь, спокойствие воцарится вновь и позволит мне вернуться во Францию как простейшему из граждан, но также как одному из самых преданных покою и процветанию моей страны.

Луи-Наполеон БОНАПАРТ.

Лондон, 15 июня.

Но, даже отступая таким образом с воинскими почестями, принц не пренебрегал ни успокоением депутатов на случай своего переизбрания, ни ходатайством перед избирателями об этом переизбрании. Первым он говорил:

Положения сильно изменились. Перед лицом короля, избранного двумястами депутатов, я мог вспомнить, что я – наследник империи, основанной четырьмя миллионами французов; перед лицом национального суверенитета, я не могу и не желаю требовать ничего, кроме моих прав гражданина…

А избирателям:

Народ свободен с 24 февраля; он может всё получить без прибегания к грубой силе. Сплотимся вокруг алтаря Родины, под знаменем Республики, и явим миру это великое зрелище народа, возрождающегося без насилия, без гражданской войны, без анархии…

Он был переизбран 18 сентября не только четырьмя департаментами, от которых он ушёл в отставку, но и пятым: Мозелем. 28 сентября, выбрав Париж, он явился в Собрание, попросил слова и произнёс, посреди великого молчания, следующую речь:

После тридцати четырёх лет опалы и изгнания; я обретаю наконец мою родину и мои права гражданина!

Республика даровала мне это счастье: пусть Республика примет мою клятву признательности и преданности! и пусть великодушные патриоты, которые доставили меня в это собрание, будут уверены, что я буду стараться оправдать их голоса, работая с вами на поддержание спокойствия, этой первой нужды страны, и на развитие демократических учреждений, которые народ вправе требовать.

Долгое время я мог посвящать Франции лишь размышления изгнания и заключения; сегодня поприще, по которому вы шествуете, открыто для меня. Примите меня в ваши ряды, мои дорогие коллеги, с тем же чувством сердечного доверия, с каким я в них вступаю. Моё поведение, всегда вдохновляемое долгом, всегда одушевляемое уважением к закону, моё поведение докажет, вопреки страстям, которые пытались очернить меня, чтобы вновь меня изгнать, что никто здесь более, чем я, не решился посвятить себя защите порядка и упрочению Республики.

Эти заверения в республиканизме были встречены с доверием. Собрание, в первые же дни октября, проголосовало, при единодушном одобрении, за отмену закона от 8 апреля 1832 года, который изгонял семью Бонапартов.

Луи-Наполеон занял место на крайней левой, как некогда поступил отец Лакордер. Он оказался почти напротив господина Тьера, который заседал по другую сторону, на крайней правой. Он был одинок, молчалив. Едва ли, во время заседаний, он обменивался словом со своим другом господином Вийяром, который не покидал его более, чем его тень. В руке у него был театральный бинокль, которым он пользовался почти постоянно. Взамен, все взгляды и все бинокли с трибун были устремлены на него. Господин Жюль Симон нарисовал его портрет:

Собрание было к нему недоброжелательно, если не враждебно. Оно видело в нём смутьяна, зачинщика беспорядков. Оно судило о нём по его двум стычкам, которые не могли дать о нём высокого понятия. Он поднимался на трибуну дважды и произнёс там лишь несколько слов. Однажды он вздумал сказать: «Если Франция возложит на меня обязанности, я сумею их исполнить»; с этого момента всё Собрание ополчилось против него. Республиканцы обращались с ним как с врагом общества. Правая находила его самонадеянным, но безобидным…

Когда, сидя на Горе, недалеко от Ледрю-Роллена и Пьера Леру, он проводил своим биноклем по трибунам и скамьям Собрания, он мысленно отмечал одних для депортации, других для простого изгнания, иных же для назначения камергерами или сенаторами. Я полагаю, или, вернее, я знаю, что он предназначал себе некоторых из своих самых ярых противников в министры. Он не был ни злым, ни мстительным. Он был готов, чтобы достичь своей цели, сделать необходимое, всё необходимое. Он пролил кровь, когда это потребовалось. Он подписывал списки опальных перед тем, как идти на бал. Мне не кажется, что он был в какой-либо момент великим государственным мужем; но он был великим заговорщиком.

ВЕЛИКИЙ ЗАГОВОРЩИК! Это имя, которым Луи-Наполеон останется отмечен в истории. Наполеон-заговорщик!

«Я также видел его в комитете по народному образованию, членами которого мы оба состояли», – продолжает господин Жюль Симон. – «На закрытых заседаниях Совета он держался так же, как и на публичных. Он входил, когда заседание уже началось, направлялся к своему месту, не говоря ни с кем ни слова, вежливо раскланивался с двумя соседями после того, как садился, и погружался в свои мысли на целый час. Он ни разу не взял слова. Голосовал молча и всегда, на мой взгляд, правильно».

Еще одна, казалось бы, незначительная черта, но в которой человек проявляется целиком:

«Он был принцем до кончиков ногтей, а я – очень застенчивым, очень неуклюжим и, надо признаться, очень высокомерным. Нам случилось, два или три раза за шесть недель, обменяться несколькими словами. Они не были, как вы сейчас увидите, такого рода, чтобы нарушить общественное спокойствие.

Он был совершенно учтив, что является добродетелью принца. Мы сидели на углу стола, позади нас было окно, выходящее в сад председательского дворца. Однажды, когда это окно было открыто, он попросил у меня разрешения закрыть его. «Я как раз собирался предложить вам это», – сказал я ему. – «Я теряю все свои волосы и становлюсь очень чувствителен к холоду». – «Мне тоже грозила полная лысина, – ответил он. – Мне посоветовали мыть голову очень крепким чаем; я так и делаю, и мне это хорошо помогает». Вы не спросите меня, последовал ли я его совету и помогло ли это мне в свою очередь. Я не стал бы рассказывать о таком пустяковом разговоре, если бы он не исходил от столь высокопоставленной особы…»

В Париже Луи-Наполеон поначалу жил как частное лицо. Ни адъютантов, ни военной свиты; всего два-три слуги на него и его спутников – и в плохие, и в хорошие времена. На большее его средства не позволяли, ибо в ту пору у него было больше долгов, чем наличных денег. Мисс Говард приехала к нему, но она была для него скорее помощью, чем обузой, если не считать последующего возмещения расходов. Он давал свои обеды у госпожи Сальваж, бывшей гофмейстерины королевы Гортензии, и приезжал туда в наемной карете. Прежде чем сесть в эту карету, которая от отеля «Рейн» везла его на улицу Шоссе-д’Антен, он не пренебрегал тем, чтобы положить в карман пистолет. Эскадрон сотни гвардейцев сменил впоследствии этот пистолет.

Тем временем большинство с трудом разработало республиканскую конституцию, которая давала государству две главы: с одной стороны, однопалатное собрание, считавшееся верховным; с другой – глава исполнительной власти, именуемый президентом Республики, назначающий на все должности и получающий свои полномочия не от Собрания, а непосредственно от народа. Это Ламартин, будучи и очарованным, и очарователем, добился принятия этой роковой статьи, от которой надеялся извлечь выгоду сам:

Президент избирается по списку и абсолютным большинством голосов прямым голосованием всех избирателей.

Была предпринята новая и последняя попытка отстранить от Республики главу, который мог бы ее узурпировать. Антони Туре предложил объявить недопустимыми к избранию на пост президента принцев, принадлежащих к царствовавшим семьям. Генерал Кавеньяк, не менее рыцарственный, чем Ламартин, воспротивился этому. «Не подумали ли бы, – сказал он, – что Собрание, пообещав полную свободу голосованию народа, захотело его ограничить? Что до меня, то я жажду узнать, где же доверие нации». Принц выразил протест в нескольких словах: «Я не выступаю против поправки, я был достаточно вознагражден, вновь обретя все мои права гражданина. Это от имени трехсот тысяч избирателей, которые дважды удостоили меня своих голосов, я пришел отречься от имени претендента, которое мне постоянно бросают в лицо».

Исключение принято не было, и едва конституция была принята, как принц Луи-Наполеон, вернувшись домой, указал пальцем на статью о прямом всенародном избрании президента и воскликнул перед своими доверенными лицами Вийяром и Персиньи: «Вот нежданная удача! Вот где мы проймём! Лишь я один, благодаря моему имени, обладаю достаточным престижем, чтобы увлечь народ; в остальном же мы будем действовать по обстоятельствам». Он пустился в кампанию без малейшего промедления, используя все возможности показаться толпе, умножая приглашения и визиты, говоря с каждым на том языке, который мог его соблазнить, короче, становясь всем для всех.

Его характер был сложным; молчаливый и холодный, как голландец, мечтательный, как немец, тонкий и изворотливый, как итальянец, великосветский, как англичанин, в то же время демократ, как гражданин свободной Гельвеции, в нем было всего понемногу, всего, кроме французского. Он даже говорил на своём родном языке очень плохо, по крайней мере, в ту пору. Однажды, в присутствии господина де Фаллу, он выразил зависть графу де Шамбору, который, будучи воспитан, как и он, вне Франции, тем не менее, не имел, как ему сказали, ни малейшего акцента. «Неудивительно, – заметил господин де Фаллу, – его семья так давно является французской!» Луи-Наполеон встретил этот намёк с едва заметной улыбкой, не выказав ни малейшего негодования. Он был неукротим и словно бесстрастен. Пылкость, веселость, задор, верность, блестящая и хвастливая храбрость – эти качества, столь eminently французские, которые некогда сделали Генриха IV самым национальным из наших королей, были ему совершенно чужды. Кавур и даже Бисмарк, когда он введет их на сцену, покажутся куда более французами, чем он. Но какая тактичность, какая настойчивость, какое предельное самообладание, чтобы безошибочно распознавать слабые места других и бить точно в цель! Он доходил до того, что симулировал слабоумие, чтобы оставить всем партиям надежду переиграть его после своей победы.

Сообщники по страсбургскому и булонскому делам редко сопровождали его на этих встречах; благоразумие требовало оставить их в тени, нельзя было никого пугать.

Он обезоружил социалистического депутата Прудона, заявив ему, что по многим пунктам он такой же социалист, как и он; что было правдой, как доказало последующее. Он быстро расположил к себе господина Тьера, представившись человеком, готовым на всё в борьбе с анархией. Страх перед ней буквально сводил с ума бывшего министра Луи-Филиппа, заставляя его цепляться даже за иезуитов – вчерашних своих пугалов – лишь бы не быть увлечённым революционным потоком. Он очаровал господина де Монталамбера и господина де Фаллу, пообещав им свободу образования; Виктора Гюго – на время – слушая его разинув рот и намекая на портфель министра; виконта де Мелена – беседуя с ним о делах народной благотворительности… Эта последняя встреча может дать представление обо всех остальных; кроме того, она покажет нам, что принц очень искренне размышлял над многими серьезными вопросами, без чего он был бы застигнут врасплох.

«Я был один в маленькой гостиной, у нашего общего друга, – рассказывает господин де Мелен. – Я согласился там на встречу, которую долго уклонялся. Я увидел, как вошел человек, которого по его гортанному акценту и манере держаться я принял бы за немца. Это был принц. Он протянул мне руку, усадил меня, поблагодарил за то, что я откликнулся на его приглашение. Затем, переходя к делу, он сказал мне, что, имея такое же, как и я, стремление к благополучию народа и, возможно, будучи призван на пост, который позволит ему служить ему, он придает большое значение установлению связей с людьми благотворительности, а также рассеянию предубеждений, которые могут существовать между этими людьми и им. Поэтому он предложил мне, самым непринужденным тоном, задать ему все вопросы, которые могут меня интересовать…

Я задал ему три: первый – религиозный, на который принц ответил самым четким обещанием свободы образования; второй – политический, который повлек со стороны принца обещание правительства порядка, с гарантией в виде призвания господина де Фаллу в министерство; третий – социальный.

– Вы знаете, – сказал я ему, – как мнения расходятся относительно лучшего способа обеспечения интересов рабочих и нуждающихся. Одни хотят, чтобы государство встало на место individuals, став распорядителем труда, заработной платы, помощи и даже собственности. Другие, оставляя за каждым право и долг самому выпутываться из дела, хотят, чтобы государство устранилось от вопроса о бедных, рабочих, хозяевах и собственниках. Одним словом, одни хотят, чтобы государство делало все, другие – чтобы оно не делало ничего: кому из них вы отдадите предпочтение?

– Ни тем, ни другим, – сказал принц с улыбкой. – Я буду держаться в стороне от социализма, который уничтожает свободу и передает все в руки общества, и от этого эгоизма, который ко всему безучастен, предоставляя каждому ответственность за свое пропитание. Рассчитывая главным образом на частную благотворительность для борьбы с нищетой, я признаю за государством долг поощрять дела милосердия и восполнять то, что частная благотворительность не может осуществить.

Я уже собирался удалиться удовлетворенным, когда в моем уме возник другой вопрос: о внешней политике.

В нынешнем положении Франции, республики, окруженной монархиями, не могло ли бы, сказал я ему, у правительства возникнуть искушение объявить войну последним, чтобы заручиться союзом народов, ревниво относящихся к своей независимости? Не показались ли бы вам воспоминания о правлении вашего дяди, еще столь популярные, приглашением последовать его примеру?

– Благодарю вас, что даете мне возможность высказать на этот счет всю мою мысль. Да, мой дядя вел войны, он вел их победоносно, быть может, он вел их слишком много. Но времена переменились. Что касается меня, то я заявляю вам, что сегодня было бы преступлением ввергать Францию на поля сражений. Ей нужен мир, и если я буду управлять ею, это определенно будет мир, который я ей дам».

Таков был, вкратце, наш часовой разговор, который вёл почти исключительно принц. Он завершился с его стороны новыми благодарностями и выражением надежды на то, что, став президентом, он сможет рассчитывать на моё содействие в осуществлении того блага, которого мы оба желали Арману.

Во время этой беседы распространился слух, что принц находится в доме. Спускаясь по лестнице, я увидел, что прилегающие улицы заполнены толпой; даже двор был полон любопытных. Я попытался проскользнуть через эту массу незамеченным и поспешил вернуться домой.

Выйдя оттуда, я написал своему брату: «Видишь, принц оказал мне самый радушный прием; он удовлетворительно ответил на все мои вопросы, он намекнул мне на место при дворе, и всё же я не буду голосовать за него».

С народными массами, от которых зависели выборы, принцу не приходилось прилагать столько усилий для обаяния. Его имени было достаточно. Тем не менее, он старательно составил манифест, который удовлетворил, насколько это возможно, всех, и ему это удалось. Вот основные отрывки из этого документа:

…Чтобы вернуть меня из изгнания, вы назвали меня представителем народа. Накануне избрания первого magistrata Республики мое имя предстает перед вами как символ порядка и безопасности.

Эти свидетельства столь лестного доверия обращены, я знаю, больше к этому имени, чем ко мне самому, который еще ничего не сделал для своей страны; но чем больше память об Императоре защищает меня и вдохновляет ваши голоса, тем больше я чувствую себя обязанным ознакомить вас с моими чувствами и принципами. Между вами и мной не должно быть недоразумений.

Я не честолюбец, который мечтает то об Империи и войне, то о применении подрывных теорий. Воспитанный в свободных странах, в школе несчастья, я всегда останусь верен обязанностям, которые возложат на меня ваши голоса и воля Собрания.

Если бы я был избран Президентом, я не отступил бы ни перед какой опасностью, ни перед какой жертвой, чтобы защитить общество, так дерзко атакованное; я бы целиком, без задних мыслей, посвятил себя укреплению Республики, разумной в своих законах, честной в своих намерениях, великой и сильной в своих деяниях.

Я бы счел счастьем оставить по истечении четырех лет своим преемникам власть укрепленной, свободу неприкосновенной, реальный прогресс достигнутым.

За этим следовали очень ясные консервативные заявления, прекрасно отвечавшие чувствам нации, которую безбожие и социализм еще едва затронули, по крайней мере, в деревнях:

Моя поддержка заранее обеспечена любому правительству, которое восстановит порядок, надёжно защищая религию, семью, собственность – эти вечные основы всякого общественного строя; которое проведёт необходимые реформы, успокоит ненависть, примирит партии и позволит таким образом встревоженной родине наконец обрести уверенность в завтрашнем дне.

Восстановить порядок – значит вернуть доверие, обеспечить кредитом временную недостаточность ресурсов, восстановить финансы.

Защищать религию и семью – значит обеспечивать свободу вероисповеданий и свободу образования.

Защищать собственность – значит поддерживать неприкосновенность продуктов всякого труда; значит гарантировать независимость и безопасность владения, необходимые основы гражданской свободы.