История римских императоров. Том 2. Тиберий, Клавдий, Калигула
- -
- 100%
- +
Смерть Арминия окончательно успокоила Тиберия в отношении Германии: лишившись своего героя, та долгое время не предпринимала ничего, довольствуясь свободой и миром, которые ей оставили римляне. Это вполне устраивало Тиберия, стремившегося прежде всего предотвращать волнения и сохранять установившееся спокойствие. Руководствуясь этим принципом, он тщательно подавлял любые ростки раздоров и войн в союзном Фракийском царстве, прибегая к излюбленным методам – хитрости и коварству.
После смерти Реметалка, царя Фракии и друга Рима, Август разделил его владения между его братом Рескупоридом и сыном Котисом. Характеры этих князей были совершенно противоположны: Рескупорид, вспыльчивый, надменный и жестокий, во всем проявлял варварские наклонности, тогда как Котис, кроткий и умеренный, был даже образован в литературе – настолько, что сочинял латинские стихи, которые Овидий хвалит в письме к нему из ссылки.
Наделы, доставшиеся им при разделе наследства Реметалка, соответствовали их вкусам: плодородные земли, города и области, граничащие с Грецией, отошли к Котису, тогда как его дядя получил дикие, необработанные земли, соседствующие с свирепыми племенами и постоянно страдающие от их набегов.
Рескупорис, жадно и несправедливо, пожирал своими желаниями богатые и приятные владения своего племянника. Однако, пока Август был жив, страх перед этим императором, который разделил их владения, удерживал его в узде или, по крайней мере, мешал ему заходить слишком далеко в своих несправедливостях. Как только он узнал о его смерти, вообразив, что его преемник не проявит такого же интереса к делу, он сбросил маску, вышел за пределы, обозначенные для него, и попытался захватить некоторые территории, переданные Котису. А когда тот оказал сопротивление, Рескупорис прибег к насилию: отправил отряды разбойников опустошать земли Котиса, захватил и разграбил несколько крепостей, и в конце концов ему удалось развязать войну.
При первых же слухах об этих событиях Тиберий встревожился и поспешно отправил центуриона к обоим царям с приказом сложить оружие и уладить разногласия мирным путем. Котис подчинился и распустил войска, которые уже собрал. Рескупорис, притворяясь, что разделяет намерения императора, предложил племяннику встретиться для мирного урегулирования спора. Место и время встречи были быстро согласованы, а затем и условия примирения, поскольку оба князя ни в чем не отказывали друг другу – один из-за своей уступчивости, другой из-за коварства.
Когда договор был заключен, Рескупорис заявил, что хочет скрепить примирение совместной трапезой. И пока вино, угощение и веселье пира внушали молодому князю роковую беспечность, предатель схватил его. Несчастный Котис напрасно взывал к священным правам царского величия, к богам, карающим за нарушение родственных уз и гостеприимства – его заковали в цепи и увезли. Рескупорис написал Тиберию, что, узнав о заговоре племянника против него, был вынужден опередить его. А тем временем, под предлогом войны против скифов и бастарнов, он усилил свои войска новыми наборами пехоты и конницы.
Тиберий не обманулся пустыми оправданиями этого варвара, но войны он не хотел. Поэтому вместо того, чтобы карать Рескупориса силой оружия, он ответил, что если тот не виновен в обмане, его невиновность будет ему защитой. Но невозможно судить, кто прав, а кто виноват, пока дело не рассмотрено; поэтому пусть он освободит Котиса и явится в Рим для оправдания. Это письмо император отправил пропретору Мезии Латиннию Панду, который переслал его во Фракию с солдатами, поручив им забрать Котиса у его дяди и доставить обратно.
Рескупорис некоторое время колебался между страхом и злобой. Наконец, он принял решение: раз уж ему предстояло отвечать за обвинение, он предпочел завершить преступление, чем оставить его незавершенным. Он приказал убить Котиса и распустил слух, что молодой князь покончил с собой.
Любой другой на месте Тиберия взорвался бы. Но он остался холоден и продолжал свою линию хитрости и притворства. А поскольку Латинний, которого Рескупорис считал своим врагом, к тому времени умер, Тиберий передал управление Мезией Помпонию Флакку, старому воину, который был тем более удобен для обмана фракийского царя, что состоял с ним в тесной дружбе. Эта дружба, без сомнения, зародилась во время кампаний, где Рескупорис служил в римских войсках как союзник, а вино стало ее скрепой. Флакк, известный любитель выпить, в этом отношении идеально подходил фракийцу.
Новый правитель Мезии явился к Рескупорису и, осыпая его самыми лестными обещаниями, убедил его, несмотря на угрызения совести из-за своих преступлений, войти в римский лагерь. Едва фракийский царь ступил туда, как его окружили – якобы для почестей – отрядом отборных солдат. Офицеры, уговаривая и подталкивая его, заставили его продвигаться все дальше, пока, видя, что он полностью оторван от своих, не объявили его пленником и не повезли в Рим.
Там он предстал перед сенатом, обвиненный вдовой Котиса, и был осужден. Его лишили власти и изгнали из его царства, но владения сохранили за его сыном Реметалком, невиновным в преступлениях отца. Дети Котиса, оставшиеся малолетними, получили назад отцовские земли, а пока они не могли править самостоятельно, их опекуном и регентом царства был назначен бывший претор Требеллиен Руф – подобно тому, как когда-то Марк Лепид выполнял ту же роль для Птолемея Эпифана, царя Египта.
Рескупориса отправили в Александрию, где его казнили по обвинению – истинному или ложному – в попытке бегства.
В том же 770 году (17 г. н.э.) распущенность нравов, достигшая в Риме крайних пределов, привлекла внимание принцепса и сената и вызвала постановления, которые показывали масштаб бедствия по суровости мер. Страсть к зрелищам среди молодежи была так сильна, что сыновья всадников и сенаторов, чтобы получить право выступать на сцене или сражаться как гладиаторы на арене, добровольно добивались позорного приговора судьи, который, клеймя их, освобождал от приличий, требуемых их положением. Женщины придумали похожую уловку для еще более постыдной цели.
Было древним обычаем, что куртизанки, чтобы безнаказанно заниматься своим грязным ремеслом, записывались в списки, которые вели эдилы. Считалось, что позор публичного признания удержит хотя бы тех, кто не принадлежал к низшим слоям. Но разврат сломал эту преграду. Знатные дамы сочли, что не слишком дорого платят за свободу бесчинств, подчинившись позору официального заявления перед магистратами. Тацит особо упоминает Вистилию, среди предков которой были преторы и чей муж, по-видимому, был сенатором.
Такие крайности нельзя было терпеть. Тиберий добился сенатского постановления, запрещавшего позорное ремесло куртизанки всем женщинам, чьи дед, отец или муж были римскими всадниками. Вистилия и другие подобные ей были сосланы и заточены на островах, как и те безумные юноши, которым страсть к зрелищам заставила искать позорного клейма.
Титидий Лабеон, муж Вистилии, был допрошен о своем бездействии в отношении непристойного поведения жены, и ему задали вопрос, почему он не воспользовался против нее властью, которую давал ему закон. Он ответил, что шестьдесят дней, предоставленных мужу для размышления и подачи иска, еще не истекли. Этого оправдания сочли достаточным. Но чтобы предотвратить безнаказанность разврата среди женщин, было решено, что если не найдется обвинителя, который преследовал бы в суде виновных в прелюбодеянии, то собрание родственников, по древнему обычаю, будет судить их и назначать заслуженные наказания.
Среди причин, питавших это ужасающее разложение нравов, следует упомянуть и суеверия, занесённые из чужих земель. Историк Иосиф Флавий приводит доказательство в деле римского всадника Мунда, который, не сумев соблазнить ни подарками, ни обещаниями добродетельную Паулину, знатную римскую матрону, добился своих преступных целей через жрецов Исиды. Те убедили Паулину, что их бог Анубис воспылал к ней любовью. Этот скандальный случай вызвал большой резонанс, и по этому поводу были возобновлены старые указы против египетских религиозных обрядов, запрещённых в Риме. Виновные жрецы были распяты, храм Исиды разрушен, а её статую бросили в Тибр.
Евреи, жившие в Риме, навлекли на себя подобную немилость из-за преступления иного рода. Четверо негодяев из этого народа, притворно выказывавшие рвение в распространении своей веры, обратили в неё знатную женщину по имени Фульвия. Их «рвение» было направлено лишь на её богатства. Они уговорили её отдать им золото и пурпурные одежды – якобы для отправки в Иерусалимский храм. Но добыча пошла в их карманы. Муж Фульвии, узнав об обмане, пожаловался императору, и тот сенатским указом запретил исповедовать иудейскую религию в Риме, изгнав из города всех, кто не откажется от неё. Четыре тысячи евреев были зачислены в войска и отправлены на Сардинию для борьбы с разбойниками, опустошавшими остров грабежами и набегами. Воздух там был вреден для здоровья, что было известно заранее, и если бы эти евреи погибли, их потеря не вызвала бы особых сожалений.
В то же время решался вопрос о выборе новой весталки на место Окции, которая исполняла жреческие обязанности в течение пятидесяти семи лет, стяжав славу своей добродетелью. Мы уже отмечали, что Август порой затруднялся найти кандидаток для коллегии весталок. Тиберий же столкнулся лишь с проблемой выбора между двумя. Фонтей Агриппа и Домиций Поллион наперебой предлагали своих дочерей. Император поблагодарил их за рвение в служении религии и республике. Дочь Поллиона была выбрана лишь потому, что он не разводился с женой, тогда как Фонтей расстался со своей. Однако отвергнутая девушка не осталась без награды: Тиберий назначил ей приданое в миллион сестерциев.
Плиний упоминает о новом острове, появившемся 8 июля этого года в Архипелаге. Подобные явления время от времени случаются в этих водах, где под морской поверхностью скрываются вулканы, чьи мощные извержения порождают скалы, а иногда и поглощают их.
Теперь я возвращаюсь к Германику, чтобы сразу перейти к рассказу о его путешествии на Восток и смерти.
Примечания:
[1] СЕНЕКА, «Письма», 70.
[2] Тацит не уточняет, кем был этот брат обвиняемого. Липсий полагает, что это был Луций Скрибоний Либон, ординарный консул этого года; но учёный Рийкиус придерживается иного мнения.
[3] Поскольку у Сенеки эта дама названа лишь как тётка Либона, маловероятно, что она – та самая Скрибония, жена Августа и мать Юлии.
[4] СЕНЕКА, «Письма», 70.
[5] Ныне Монте-Арджентарио, близ Порто-Эрколе в Тоскане.
[6] ПЛИНИЙ, VII, 48. ВАЛЕРИЙ МАКСИМ, VIII, 13.
[7] ВАЛЕРИЙ МАКСИМ, III, 5.
[8] Сто двадцать пять тысяч ливров.
[9] В «Фастах» упоминаются лишь два консула и один диктатор из рода Гортензиев. Диктатор, назначенный в 466 году от основания Рима, вернул народ с Яникула, куда тот удалился. Из двух консулов один, избранный в 644 году, умер до вступления в должность; другой – знаменитый оратор. Но Гортал, говоря так, вероятно, учитывал родственные связи своего дома.
[10] Двадцать пять тысяч ливров.
[11] Этот возраст не подходит сыну Арминия, который родился в Италии во время пленения его матери. Следует предположить, что либо у Арминия было два сына, взятых римлянами в плен, либо Страбон ошибочно указал возраст того, кого провели в триумфе.
[12] Марцелл был братом Антонии, матери Германика.
[13] Тридцать семь ливров десять су.
[14] В тексте Тацита здесь стоит имя Цезаря, которое могло относиться как к Тиберию, так и к Августу. Однако неясность устраняется отрывком из XII книги «Анналов» (гл. II), где Клавдий прямо говорит, что Август дал парфянам царя. Этим царём мог быть только Вонон.
[15] См. том I, «Август», книга I, 729 год от основания Рима.
[16] ТАЦИТ, «Анналы», II, 51.
[17] «Величайшее из землетрясений в памяти человеческой». ПЛИНИЙ, II, 83. С тех пор, как Плиний писал это, не известно, было ли землетрясение, которое заставило бы уточнить его слова.
[18] 1 250 000 ливров (по нашей монете) = 2 045 800 франков согласно расчётам г-на Летронна.
[19] Как уже говорилось ранее (книги II и III), Маробод переселил в Богемию маркоманов, своих соплеменников, и некоторые другие племена свевов.
[20] Эти народы жили недалеко от Балтийского моря, к западу от Вислы.
[21] Племена, обитавшие между Дунаем и Заале.
[22] То есть, по Целларию, в Верхней Венгрии, между рекой Марх (граничащей с Моравией) и Вагом.
[23] ТАЦИТ, «Анналы», II, 65.
[24] ОВИДИЙ, «Понтийские послания», II, 9.
§ 2. Германик отправляется на Восток
Германик покинул Рим и Италию в консульство Целия Руфа и Помпония Флакка. Он отправился через Адриатическое море и, проплывая вдоль побережья Далмации, встретился с Друзом, который, как я уже упоминал, был направлен туда в связи с войной между Арминием и Марободом. Затем, следуя вдоль Иллирии, он прибыл в Никополь в Эпире, близ Акция, где вступил во второе консульство, в котором его коллегой был Тиберий.
Тиберий Цезарь Август (III) – Германик Цезарь (II). Год от основания Рима 769. От Р. Х. 18.
Плавание Германика было трудным и опасным, что вынудило его задержаться в Никополе на некоторое время, пока его флот, сильно пострадавший, ремонтировали. В этот промежуток он воспользовался возможностью осмотреть места, прославленные победой, которая сделала Августа властелином Римской империи. Он осмотрел мыс и залив Акция, памятники, воздвигнутые победителем, лагерь побеждённого – всё это напоминало ему о его предках. Ведь он был внуком Антония и правнуком Августа, так что во всём, что он видел, находил поводы и для радости, и для скорби.
Затем он снова отплыл и, прибыв в Афины, выразил уважение к этому древнему и славному городу, войдя в него без пышности, в сопровождении лишь одного ликтора. Афиняне же старались оказать ему самые изысканные почести, приукрашивая свои льстивые речи воспоминаниями о славе предков.
Из Афин он отправился в Эвбею, а оттуда – на Лесбос, где Агриппина родила дочь, названную Юлией, последним из их детей. Германик продолжил путь через Геллеспонт, посетил города Перинф и Византий во Фракии, прошёл Босфорский пролив и достиг входа в Понт Эвксинский, удовлетворяя своё любопытство и похвальное желание увидеть воочию то, что он знал лишь понаслышке. Эти путешествия благородного принца приносили пользу народам: везде, где он проезжал, он восстанавливал порядок и спокойствие в провинциях, измученных внутренними раздорами или несправедливостью магистратов.
На обратном пути он намеревался посетить остров Самофракию, знаменитый на весь мир своими мистериями, но северные ветры помешали ему, и он вновь направился вдоль побережья Азии, осмотрел руины Илиона и истоки римского имени, после чего прибыл в Колофон, чтобы обратиться к оракулу Аполлона Кларосского.
Тацит в связи с этим рассказывает об особенном ритуале этого оракула, где, в отличие от Дельф, пророчествовал не женщина, а жрец, избираемый из определённых местных семей, обычно милетского происхождения. Жрецу сообщали лишь число и имена вопрошающих, после чего он спускался в пещеру, пил воду из таинственного источника и, вдохновлённый ею, – хотя сам был неучёным и не знал поэзии – давал ответы в стихах на темы, волновавшие каждого. Разумеется, такая процедура требовала участия храмовых служителей, и можно догадаться, что они не оставались в стороне. После смерти Германика утверждали, будто оракул предрёк её, но до события никто об этом не подозревал.
Тем временем Гней Пизон, которому было поручено всячески противодействовать и досаждать Германику, начал свою гнусную миссию в Афинах. Он вступил в город с таким шумом, что посеял смятение и страх, и обратился к народу с речью, полной оскорбительных намёков, косвенно обвиняя Германика в том, что он уронил славу римского имени, оказывая благосклонность и уважение не афинянам (которых уже несколько веков как не существовало), а сброду из разных народов, союзникам Митридата против Суллы и Антония против Августа. Он даже вернулся к прежним временам, чтобы упрекнуть их в слабых успехах в войнах с Македонией и несправедливости по отношению к самым знаменитым из своих сограждан. Помимо мотива уязвить Германика, желчь Пизона разгорелась из-за личной неприязни к афинянам, которые по его просьбе отказались восстановить в правах некоего Теофила, осужденного за подлог по приговору Ареопага.
После этого внезапного вторжения он уехал и, пересекая Киклады, добрался до Германика на Родосе. Этот принц знал, как Пизон вел себя в Афинах. Но он был настолько мягок, что, видя, что тот готов погибнуть во время бури, выбросившей его на рифы, вместо того, чтобы радоваться несчастью своего врага, который был избавлен случайно, без его вмешательства, он послал триремы ему на помощь и освободил его. Такое великодушие не произвело на Пизона никакого впечатления. Он пробыл у принца всего один день и покинул его, торопясь раньше него добраться до Сирии.
Как только он увидел себя во главе легионов, не было средства, которое он не использовал бы для их развращения: раздача денег, низкие и непристойные ласки, объявленное пристрастие к плохим подданным против хороших. Он сместил старых центурионов, трибунов, строго следивших за дисциплиной, и заменил их своими клиентами или теми, кто добился расположения толпы самыми нестандартными способами. Он разрешил солдатам безделье в лагере, разврат в городах, беготню и жадность к грабежам в сельской местности: словом, стараясь льстить всем наклонностям этого сброда, он добился своей цели – заставил их полюбить его; и теперь его называли не иначе как отцом легионов.
Планцина отлично помогала ему; забывая приличия, подобающие её полу, она присутствовала на военных учениях, появлялась во главе эскадронов и когорт, произносила оскорбительные речи против Германика и Агриппины; и среди солдат даже некоторые из тех, кто дорожил долгом, потворствовали желаниям Пизона и Планцины, потому что ходил глухой слух, что они действуют не без одобрения императора.
Какую бы сильную досаду ни вызывали у Германика эти недостойные махинации и как бы ни стремился он положить им конец, он поставил выше службу принцепсу и республике и направил свои стопы в сторону Армении. Ород, поставленный царём этой страны своим отцом Артабаном после бегства Вонона, либо уже удалился, либо не оказал никакого сопротивления; и когда армянская корона вновь оказалась вакантной, Германик, следуя воле народа, отдал её Зенону, сыну Полемона, который под защитой римлян правил в части Понта и Киликии. Зенон с самого детства проявлял сильную склонность перенимать нравы и обычаи армян. Его явная любовь к охоте, вину и лошадям снискала ему сердца знати и простого народа. Так что с одобрения всей нации Германик возложил на него диадему в городе Арташате. Его новые подданные, воздавая ему почести, дали ему имя Артаксий, которое уже носили многие их цари.
Известие об этом акте верховной власти, осуществлённом Германиком в Армении от имени императора, достигло Рима примерно в то же время, что и весть об умиротворении волнений в Германии стараниями Друза. Обоим юным принцам было присуждено почётное овация, и по обеим сторонам храма Марса Мстителя воздвигли триумфальные арки с их статуями. Тиберий же находил больше славы в том, что укрепил мир мудростью своего правления, чем если бы одержал победы в открытых сражениях.
Германик также урегулировал дела Каппадокии и Коммагены, превратив обе, согласно постановлениям сената, в римские провинции, облегчив народам часть податей, которые они платили своим царям, чтобы сделать их новое положение более приятным и приемлемым. Двое его друзей, Вераний и Сервей, были назначены наместниками – один в Каппадокию, другой в Коммагену.
Лёгкость, с которой Германик добивался успеха во всём, что входило в его миссию, нисколько не утешала его из-за дурного поведения Пизона, который ещё недавно, получив от него приказ привести или отправить под командованием своего сына часть легионов в Армению, не счёл нужным подчиниться. Эти вполне справедливые недовольства принца ещё больше раздражались речами его друзей, которые, по обычаю всех дворов, преувеличивали правду, добавляли ложь и не упускали ни одного случая, чтобы выставить Пизона, Планцину и их сына ненавистными.
Германик был от природы мягок; политика же требовала от него скрывать свои чувства. Поэтому при первой встрече с Пизоном в сирийском городе Кире, где зимовал десятый легион, он держался так, чтобы не принять ни угрожающего вида, ни тона. Но сквозь осторожность его речей легко было разглядеть гнев; Пизон отвечал просьбами, в которых сквозила гордыня. Они расстались с взаимной ненавистью, хотя и не дошли до открытого разрыва. Пизон, который должен был присутствовать рядом с Германиком на суде, который тот проводил, появлялся там редко; а если уж и удостаивал своим присутствием, то вёл себя с вызывающей надменностью, давая понять, что будет противоречить во всём.
Он выказывал своё дурное расположение при каждом удобном случае. Когда царь набатеев на пиру, устроенном в честь Германика, поднёс ему и Агриппине золотые венки значительного веса, а Пизону и остальным гостям – лёгкие, тот обиделся на столь естественное и уместное отличие. Не осмеливаясь, однако, открыто проявить истинную причину своего недовольства, он придрался к роскоши пышного пира, который, по его словам, был приготовлен скорее для сына парфянского царя, чем для сына главы Римской республики. Он швырнул на пол свой венок и устроил ещё несколько выходок, которые Германик, тем не менее, терпеливо перенёс.
Между тем прибыли послы Артабана, царя парфян, чтобы возобновить союз с римлянами. Он выражал желание встретиться с Германиком и, желая почтить сына римского императора, заявлял о готовности приблизиться к берегам Евфрата. Истинный мотив всех этих проявлений дружбы и учтивости раскрывался в его последующей просьбе удалить Вонона из Сирии, откуда он мог поддерживать связи с парфянской знатью и нарушать покой в царстве.
Ответ Германика относительно союза между римлянами и парфянами был благороден и величествен, приправленный достоинством и скромностью в том, что касалось его лично. Он согласился на просьбу относительно Вонона и распорядился перевести его в Помпейополь в Киликии, не столько для того, чтобы удовлетворить Артабана, сколько чтобы унизить Пизона, чье расположение этот низложенный князь искал, оказывая внимание Планцине и осыпая её богатыми дарами.
Вонос погиб на следующий год, и здесь я расскажу о его смерти, чтобы завершить его историю. Устав от заточения, он подкупил стражу и попытался бежать в Армению. Его план состоял в том, чтобы добраться до Албании, а затем искать убежища и защиты у царя скифов, с которым его связывали кровные узы. Под предлогом охоты он углубился в горы и леса, а когда оказался вдали от преследователей, пришпорил коня и, благодаря резвости скакуна, быстро оторвался. Однако его остановила река Пирам: мосты через неё были разрушены при первых известиях о побеге, а вброд переправиться было невозможно. Там его настиг начальник конницы Вибий Фронтон, а вскоре разгневанный Ремний, которому было поручено его охранять, заколол его мечом. Это окончательно убедило всех в том, что между ними был сговор, и Ремний, опасаясь разоблачения своей связи с узником, решил убить его.
Нет сведений о том, чтобы смерть столь знатного князя была отомщена. Римляне всегда презирали царей, и те, кому не посчастливилось попасть к ним в плен, могли ожидать лишь самых унизительных обращений.
Консулы: М. Юний Силан и Л. Норбан Бальб Флакк. Год 770 от основания Рима (19 г. н. э.)
В консульство Юния и Норбана, чьи имена носит известный закон в римском праве, Германик отправился в Египет, чтобы изучить древности этой богатой чудесами страны, хотя официальным предлогом были нужды провинции. Действительно, по прибытии он снизил цены на хлеб, приказав открыть зернохранилища. Он также вёл себя крайне просто: ходил без охраны, носил греческую обувь и одежду, подражая Сципиону Африканскому, который так же вёл себя в Сиракузах во время Второй Пунической войны. Сципиона за это осуждали некоторые, а Германика публично осудил в сенате Тиберий, хотя и не стал настаивать на этом. Гораздо серьёзнее император отреагировал на то, что Германик отправился в Египет без его разрешения, нарушив прямой запрет Августа, касавшийся всех сенаторов и даже знатных всадников.
Нельзя отрицать, что Германик был виноват, особенно учитывая подозрительный характер принцепса, при котором он жил. Но прямота и чистота его намерений заставляли его действовать без опаски, и, не подозревая, что его путешествие вызовет неодобрение, он спокойно завершил его, поднявшись по Нилу от Канопа до Элефантины и Сиены под тропиком Рака. Я не буду повторять вслед за Тацитом описание достопримечательностей, поразивших Германика в Египте – они хорошо известны, и я мог бы лишь повторить то, что уже сказал г-н Роллен в начале своей Древней истории.