История римских императоров. Том 2. Тиберий, Клавдий, Калигула

Цецина Север выдвинул другой проект реформы. Он предложил, чтобы сенат постановил, согласно древнему обычаю, запретить военачальникам и наместникам провинций брать с собой жен в места службы. Весь сенат воспротивился этому предложению, особенно резко выступил против Валерий Мессалин, сын оратора Мессалы, унаследовавший в некоторой степени его красноречие. У Тацита можно найти аргументы за и против. Мне достаточно отметить, что Друз поддержал общее мнение. Он заявил, что в поездках, которые ему, возможно, придется совершать по службе отцу и на благо империи, он будет огорчен разлукой с Ливиллой, с которой живет в полном согласии и которая подарила ему троих детей.

Ливилла своей последующей поведенностью плохо ответила на эти свидетельства нежности и уважения, которые Друз публично высказал ей в сенате.

Казалось, отсутствие Тиберия придавало сенаторам смелости говорить и действовать свободнее. Все возмущались, но никто не решался выступить против чудовищного злоупотребления, которое укоренилось под прикрытием уважения к особе принцепса. Люди с дурной репутацией, негодяи, держа в руках изображение императора, безнаказанно осыпали самых достойных граждан оскорблениями и гнусной клеветой; даже вольноотпущенники и рабы, вооружившись тем же способом, оскорбляли своих патронов и господ, угрожали им жестами и не только не боялись наказания за свою наглость, но, напротив, внушали страх.

Гай Цестий стал выразителем всеобщего негодования. В сенате он заявил, что принцепсы на земле занимают место богов, но даже боги внемлют лишь справедливым молитвам, и никто не может укрыться в Капитолии или других храмах города, чтобы под защитой религии творить преступления. Он добавил, что законы больше не имеют силы, раз женщина, осуждённая им за мошенничество по решению суда, осмелилась оскорблять и угрожать ему на форуме у дверей сената, а он не мог привлечь её к суду, потому что она прикрывалась изображением императора.

Как только нашелся сенатор, осмелившийся сказать то, что все думали, многие присоединились к нему, приводя подобные или даже более вопиющие примеры, и все просили Друза восстановить порядок. Тот удовлетворил столь справедливое требование: Анния Руфилла (так звали женщину, на которую жаловался Цестий) была вызвана, изобличена и заключена в тюрьму. В то же время два римских всадника, ложно обвинившие претора в оскорблении величества, были наказаны по решению сената с согласия и одобрения императора.

Эти акты правосудия были встречены публикой с одобрением. Заслугу приписывали Друзу, который, находясь в Риме и слыша толки, смягчал суровость, внушённую его отцу мрачным уединением. Поскольку порок раздражает людей лишь тогда, когда вредит им, никто не осуждал молодого принца за склонность к удовольствиям. «Пусть лучше предаётся развлечениям, – говорили, – проводит дни в театрах, а ночи за пирами, чем, затворившись в одиночестве, предаётся мрачным мыслям и злодейским замыслам».

Между тем Тиберий и доносчики не унимались. Обвинение в оскорблении величества стало завершающим штрихом любого другого обвинения. По словам Тацита, даже в делах о вымогательстве или прелюбодеянии добавляли этот пункт, чтобы окончательно погубить обвиняемого.

Тирания постепенно достигла невероятных масштабов. Мало того, что ловили на неосторожных словах, сказанных в пьяном виде, или на безобидных шутках – дошло до того, что каралось смертью наказание раба возле статуи Августа, переодевание вблизи его изображения или ношение монеты с его портретом в отхожее место.

Я бы не решился привести анекдот, сохранённый Сенекой, если бы его пример не оправдывал меня и если бы не было полезно знать, на что способна низость доносчиков, когда их поддерживают власть имущие. Бывший претор Павел, присутствуя на пиру, носил кольцо с изображением Тиберия. «Я выглядел бы смешно, – пишет Сенека, – если бы стал искать околичности, чтобы сказать, что ему понадобился ночной горшок». Он не подумал снять кольцо, и это подметил доносчик Марон, бывший среди гостей. К счастью, верный раб заметил то же самое, но с иными намерениями, и незаметно снял кольцо с руки хозяина. Уже Марон строчил донос и собирал показания свидетелей, когда раб предъявил кольцо.

Так Тиберий подтвердил худшие ожидания, сложившиеся о нём с самого начала правления. Узнав о злословии и сатирических стихах в свой адрес, он приписывал это дурному нраву и стремлению к независимости, почти гордился этим и, перефразируя знаменитые слова Атрея, говорил: «Пусть ненавидят, лишь бы уважали». Но если суровая добродетель может вызывать одновременно восхищение и ненависть, то жестокость и тирания заслуживают лишь отвращения. Именно такое чувство вызовет у читателя рассказ о казни Лутория Приска.

Этот римский всадник, рожденный с поэтическим даром, сочинил по случаю смерти Германика элегию в стихах, которая имела успех и была вознаграждена императором денежной наградой. Когда заболел Друз, Луторий написал подобное произведение, чтобы обнародовать его в случае смерти принца, льстя себя надеждой на еще большее вознаграждение, чем прежде. Однако принц не умер, и поэт, по легкомыслию и тщеславию, прочел свои стихи в большом кругу дам.

Доносчик по профессии узнал об этом и немедленно донес об этом новом виде преступления в сенат. Свидетели были вызваны и подтвердили обвинение, за исключением одной дамы по имени Вителлия, которая заявила, что ничего не слышала. Когда факт был установлен, перешли к голосованию.

Гатерий Агриппа, как консул-десигнат, высказался первым и предложил смертную казнь. Признаюсь, я не могу понять, на каком принципе юриспруденции или по какому закону основывалась такая жестокость. Трусость сенаторов должна была быть крайней, раз даже Манлий Лепид, пытаясь смягчить участь обвиняемого, не осмелился оспорить приговор консула-десигната, а лишь предложил менее суровую меру. Он высказался следующим образом:

«Отцы сенаторы! Если мы будем рассматривать лишь нечестивое использование Луторием Приском своего таланта и безрассудство, с которым он стремился распространить заразу своего порочного сочинения, то ни тюрьма, ни петля, ни даже пытки, предназначенные для рабов, не покажутся достаточным наказанием за его дерзость.

Но если, даже в самых тяжких преступлениях, умеренность принца, примеры ваших предков и ваши собственные решения учат вас смягчать строгость кары; если справедливо проводить различие между легкомыслием и злодеянием, между словами и действиями – то мы можем принять решение, которое не оставит вину безнаказанной, но и не навлечет на нас упреков в излишней снисходительности или жестокости.

Я часто слышал, как император сожалел, когда кто-либо лишал его возможности проявить милосердие, ускоряя свою смерть. Луторий жив, и его жизнь не угрожает республике, равно как его смерть не послужит примером. Его литературные труды столь же тщеславны, сколь и безумны. Не бойтесь серьезного и обдуманного заговора со стороны человека, который сам выдает свои секреты и, в некотором роде, становится своим же доносчиком, выпрашивая у женщин аплодисменты своим стихам.

Тем не менее, я не утверждаю, что он невиновен. Я предлагаю приговорить его к изгнанию и конфискации имущества, как если бы он подпадал под закон об оскорблении величества».

Рубеллий Бланд был единственным из консуляров, поддержавшим мнение Лепида; все остальные согласились с Гетерием Агриппой. Луторий был отведён в тюрьму и немедленно казнён.

Тиберий в письме выразил недовольство этим решением, но, как обычно, облёк свои слова в двусмысленность. Он благодарил сенаторов за рвение в отмщении даже малейших оскорблений величия принцепса, однако просил, чтобы пустые слова не наказывались столь быстро и сурово. Он хвалил Лепида, но не осуждал Агриппу.

Если верить Диону, Тиберий был недоволен не самим приговором и казнью Лутория, а тем, что сенат действовал, не дожидаясь его распоряжений. Именно поэтому он ввёл известное постановление, согласно которому сенатские декреты не сразу передавались в казну (то есть, как мы бы сказали, в канцелярию), а значит, не могли быть исполнены раньше, чем через десять дней. Таким образом, осуждённые получали отсрочку.

Этот закон казался проявлением умеренности и мудрости. Однако Тиберий, находившийся тогда в Кампании и уже задумывавшийся о том, чтобы остаться там надолго, ввёл эту отсрочку лишь для того, чтобы успеть узнать о решениях сената и скрепить их своей печатью. Поэтому закон не принёс реальной пользы: сенат не мог изменить свои приговоры, а задержка никак не смягчала суровый и неумолимый нрав Тиберия.

Несомненно, однако, что впоследствии добрые правители воплотили в жизнь то, что для первого законодателя было лишь пустой видимостью, и рассматривали этот закон как сдержку для поспешного гнева и инструмент милосердия. Срок отсрочки был даже увеличен до тридцати дней, а император Феодосий, по настоянию святого Амвросия, распространил это правило и на приговоры, исходившие от самого императора, тогда как ранее оно касалось лишь решений сената.

В том же году произошли волнения во Фракии, которая, как мы видели, была разделена между Реметалком и сыновьями Котиса. Их усмирил некий Веллей, которого с большой долей вероятности можно отождествить с тем самым историком, чьё краткое сочинение дошло до нас и не было бы лишено ценности, если бы не было пропитано лестью.

Более серьёзные волнения, которые заслуживают нашего особого внимания, произошли в Галлии. Их причиной стало непомерное бремя долгов, тяготившее города и народы. Чтобы платить подати и налоги, они брали деньги в долг под большие проценты у богатейших римлян, получая временное облегчение, которое вскоре оборачивалось новым грузом, под которым они и гибли.

Два знатных галла – один из области треверов, другой из округи Отёна, Юлий Флор и Юлий Сакровир, – подняли своих соотечественников на восстание. Их отцы получили римское гражданство за заслуги перед Римом, но сами они, будучи более преданы истинной родине, чем той, к которой их хотели привязать, задумали освободить свой народ от рабства. Для этого один должен был поднять белгов, другой – галльские племена, ближайшие к Италии.

Сначала они тайно привлекли на свою сторону самых гордых и храбрых сограждан, а также тех, кого нищета или страх заслуженного наказания за преступления толкали на отчаянные поступки. Затем, выступая на собраниях разных племён, они с негодованием говорили о непосильных и бесконечных податях, огромных процентах, которые приходилось платить, о высокомерии и жестокости римских магистратов. Они указывали на то, что рейнские легионы охвачены раздорами и мятежным духом после известия о гибели Германика, и что сейчас – лучший момент для обретения свободы, если сравнить их собственное процветающее состояние со слабостью Италии, изнеженностью римской черни, давно отвыкшей держать меч, так что сила римских армий зиждется лишь на иноземных солдатах.

Почти не было в Галлии племени, куда бы не проникли эти мятежные идеи и не возымели действия. Однако общее восстание не было должным образом организовано: волнения вспыхивали по частям и подавлялись по мере возникновения, не успев перерасти в единый союз.

Первыми поднялись жители Анжу и Турени. Один отряд, стоявший гарнизоном в Лионе, оказался достаточным, чтобы усмирить анжуйцев. Туренцы были разбиты отрядом, посланным Виселлием Варроном, командующим армией Нижнего Рейна. Генерал-лейтенант Ацилий Авиола получил почести за эти две победы. Но самое примечательное было то, что несколько знатных галлов, участвовавших в заговоре, сражались тогда за римлян, чтобы скрыть свою связь с мятежниками и дождаться благоприятного момента. В частности, Сакровир в битве против туренцев появился без шлема: он говорил, что делает это, чтобы показать свою храбрость; но пленные разоблачили его, заявив, что он хотел, чтобы его узнали и потому пощадили. Это донесение передали Тиберию, но он не придал ему значения, и эта беспечность позволила восстанию набрать силу.

Между тем Флор продолжал осуществлять свой замысел; он попытался переманить на свою сторону значительный отряд кавалерии, набранный треверами и обученный по римским военным стандартам. Он хотел убедить их начать войну с резни римских торговцев, обосновавшихся в этой стране. Лишь немногие вняли его уговорам; большинство осталось верным. К тем, кого ему удалось склонить на свою сторону, Флор присоединил своих клиентов и толпу негодяев, которых долги заставляли желать перемен; с этим отрядом он намеревался укрыться в Арденнах. Но ему помешали легионы, выставленные против него с разных сторон Виселлием Варроном и Г. Силием, командующими римскими армиями на Рейне. Юлий Инд, другой галл из земли треверов, личный враг Флора и потому ревностно служивший римлянам, во главе отряда отборных войск легко рассеял еще неорганизованную толпу. Флор скрылся от победителей в неизвестных убежищах, часто меняя их. Но в конце концов он был обнаружен и, увидев солдат, блокировавших все выходы, покончил с собой. Так закончилось движение среди треверов.

Эдуи, гораздо более могущественные и удаленные от основных римских сил, имели время и возможности доставить больше хлопот своим господам. Сакровир, вооружив несколько когорт, захватил город Отён, а также молодую галльскую знать, обучавшуюся там изящным искусствам; он удерживал их как залог верности и привязанности первых семейств страны. Тайно изготовленное оружие он раздал сорока тысячам своих сторонников. Пятая часть этого войска была вооружена как легионеры; остальные имели лишь копья и охотничьи ножи. К ним присоединились рабы, обученные гладиаторскому делу и закованные в доспехи, которые делали их неуязвимыми, но малоподвижными. Эти силы пополнялись добровольцами из соседних областей, хотя города официально не присоединялись к восстанию. Наконец, Сакровир использовал и время, которое ему подарил спор между двумя римскими командующими, каждый из которых жаждал возглавить эту войну; пока старый и немощный Виселлий не уступил место Силию, находившемуся в расцвете сил.

В Риме молва, как обычно, преувеличивала масштабы восстания. Говорили не только о мятеже эдуев и треверов: будто бы все шестьдесят четыре галльских племени взялись за оружие, призвали германцев, а Испания колеблется. Это вызывало тревогу у добропорядочных граждан, дороживших интересами республики; но большинство, уставшее от жестокой тирании и жаждавшее перемен, радовалось собственной опасности. Возмущались, что Тиберий в такой ситуации занимается доносами обвинителей. «Неужели Юлий Сакровир предстанет перед сенатом по обвинению в оскорблении величества?» – говорили они. Наконец нашлись смелые люди, ответившие мечом на кровавые приказы. Война – это лучше, чем позорное рабство. Чем больше волнения и страха видел Тиберий, тем больше он демонстрировал спокойствия. Он не изменил ни места, ни выражения лица; вел себя так, будто ничего не случилось – то ли из душевной твердости, то ли зная, что восстание незначительно и сильно преувеличено молвой.

Силий выступил с двумя легионами, послав вперед кавалерийский отряд, который опустошил земли секванов, союзников эдуев. Легионы быстро двинулись к Отёну. Даже простые солдаты горели нетерпением. «Вперед! – кричали они. – Если мы увидим их, а они нас – победа обеспечена!»

Враг встретил их на равнине в четырех милях от Отёна. Сакровир поставил впереди закованных в железо гладиаторов, на флангах – хорошо вооруженные когорты, во второй линии – неорганизованную толпу. Объезжая ряды на боевом коне, он напоминал о прошлых победах галлов над римлянами. Он сулил своим свободу в случае победы и рабство хуже прежнего – в случае поражения.

Напрасно галльский военачальник старался внушить доверие своим войскам. Как могли горожане, никогда не видевшие войны, устоять против римских легионов? Конница Силия охватила их с флангов, и внезапно они дрогнули, обратив в бегство когорты, составлявшие два крыла. Центр эдуйской армии было не так легко прорвать, поскольку железные доспехи, в которые были облачены воины, защищали их от дротиков и мечей. Но римляне, вооружившись топорами, словно собираясь пробивать брешь в стене, разрубали на куски и тела, и оружие; некоторые длинными шестами опрокидывали эти неподвижные массы, и как только несчастные галлы падали на землю, они оставались лежать, как мертвые, не имея сил подняться. Сакровир сначала бежал в Отен, но, опасаясь выдачи, укрылся с самыми преданными ему людьми в загородном доме неподалеку от города. Там он покончил с собой; остальные же сражались сообща и пронзали друг друга. После их смерти здание подожгли, и все они сгорели.

Только тогда Тиберий написал сенату, чтобы одновременно сообщить о начале и конце войны. Он излагал события так, как они были, ничего не преувеличивая и не умаляя, разделяя честь победы между доблестью своих легатов и приказами, которыми он направлял их действия. Затем он объяснил причины, по которым не мог ни сам отправиться в Галлию, ни послать туда своего сына, подчеркивая величие императорской власти, которой не подобало, при первых слухах о незначительных волнениях в провинции, немедленно пускаться в путь и покидать Рим – центр всего и место, откуда принцепс должен был наблюдать за всеми частями империи. Он добавил, что, учитывая нынешнее положение дел, когда уже нельзя было заподозрить, что его действия продиктованы страхом, он отправится на место, чтобы иметь возможность принять все необходимые меры для обеспечения спокойствия в стране.

Сенат постановил вознести молитвы за возвращение императора и выразить другие знаки почтения и преданности своему правителю. Лишь один сенатор, носивший знаменитое имя – Корнелий Долабелла, – сделал себя посмешищем, предложив устроить овацию в честь его въезда в Рим по возвращении из Кампании. Его низкопоклонство было вознаграждено по заслугам: вскоре пришло письмо от Тиберия, в котором говорилось, что он не настолько лишен славы, чтобы после покорения самых воинственных народов, после стольких триумфов, полученных или даже отвергнутых в молодости, теперь, в преклонных годах, искать суетной и легкомысленной чести за поездку, на которую его вынудило здоровье.

Впрочем, его великое путешествие в Галлию оказалось не более реальным, чем все предыдущие, которые он планировал. Почти каждый год он объявлял о подобных поездках и готовился к ним. Задерживались повозки, в городах по маршруту собирались припасы, возносились молитвы за его путешествие и возвращение, но в итоге он так и не покидал Рима или его окрестностей. В связи с этим к нему применили греческую поговорку о некоем Каллиппиде, который вечно двигался, но не преодолевал и локтя пути.

Между тем Африка уже несколько лет была охвачена войной, более досадной, чем опасной, развязанной неким Такфаринатом – человеком низкого происхождения, но храбрым и решительным. Тацит относит начало этой войны к 768 году от основания Рима и сообщает следующее.

Такфаринат, нумидиец по происхождению, некогда служивший в римских войсках, а затем дезертировавший, сначала собрал вокруг себя шайку разбойников, с которыми совершал набеги, грабя и разоряя все на своем пути. Когда его отряд разросся, он разделил его по военному образцу на когорты и эскадроны. Наконец, набрав еще больше сил, он перестал быть просто предводителем сброда и был признан вождем народа мусуланов, который, будучи тогда могущественным и обитая близ африканских пустынь, взялся за оружие по его наущению и вскоре объединился с маврами под командованием Мазиппы. Два вождя действовали в полном согласии. Они разделили армию: Такфаринат взял себе лучших воинов, которых обязался обучать дисциплине и вооружить на римский манер, разместив их в лагере. Мазиппа же во главе легких отрядов нёс огонь и меч по всем окрестным землям. Их успехи привлекли на их сторону и кинетийцев, народ, живший у Малого Сирта.

В то время проконсулом Африки был Фурий Камилл, под началом которого находился лишь один легион. Он присоединил к нему вспомогательные войска и выступил против врага. Это была ничтожная сила по сравнению с полчищами мавров и нумидийцев. Но Камилл больше всего боялся показаться варварам настолько грозным, чтобы те решили избегать сражения. Оставив им надежду на победу, он сумел их разгромить. Такфаринат был разбит в открытом бою, и Камилл вернул своей семье военную славу, которая пребывала в забвении если не со времен знаменитого победителя галлов и его сына, как пишет Тацит, то по крайней мере более двухсот лет. Фурий Камилл, о котором идет речь, до этого не считался воином, и потому Тиберий тем охотнее превознес его заслуги перед республикой. Сенат удостоил его триумфальных отличий, и эта честь не стала для него роковой, поскольку скромность его характера и поведения смягчала её блеск. Поскольку победа не положила конец войне, Тиберий счел необходимым усилить Африку, перебросив туда один из паннонских легионов.

У Тацита нет упоминаний о Такфаринате в течение трех лет – то ли нумидиец бездействовал все это время (что маловероятно), то ли историк включил в свое повествование события нескольких лет без указания на это. Как бы то ни было, в 771 году от основания Рима Такфаринат вновь появляется на сцене, опустошая земли, сжигая селения, уводя богатую добычу. Наконец, он осмелился даже осадить римскую когорту в укреплении неподалеку от реки Пагида. Комендант крепости, по имени Децирий, был храбрым офицером, опытным в военном деле, и считал позором позволить варварам осаждать себя. Он убеждал своих солдат выйти в поле и дать бой, но его доблесть не нашла отклика. При первой же атаке когорта дрогнула. Децирий, бросаясь под градом стрел, останавливал бегущих, яростно упрекал знаменосцев и напоминал всем, как позорно римским солдатам бежать перед недисциплинированными бандами дезертиров. Истекая кровью от множества ран, лишившись глаза от стрелы, он продолжал сражаться лицом к врагу, пока, покинутый своими, не пал на поле боя.

Л. Апроний, который прежде был легатом Германика и удостоился триумфальных отличий, сменил Камилла в качестве проконсула Африки. В этой должности он проявил суровость, примеры которой стали редкостью в последние годы. Он подверг децимации виновную когорту, и тех, на кого пал жребий, казнили палками. Эта строгость возымела действие. Вскоре после этого отряд ветеранов численностью всего в пятьсот человек обратил в бегство те же самые войска Такфарината и вынудил его снять осаду с города Тала.

В этом последнем сражении простой солдат по имени Гельвий Руф заслужил честь спасти жизнь гражданина. Апроний наградил его браслетами, ожерельем и копьем; что же касается гражданского венка, он не осмелился пожаловать его сам и предоставил решение императору. Тот его даровал, впрочем, не без упрека в адрес проконсула за излишнюю почтительность, хотя и не был всерьез разгневан.

Такфаринат, видя своих нумидийцев деморализованными и не желающих больше осад, вернулся к обычной тактике своего народа: совершал набеги, отступал при сильном натиске, а затем внезапно возвращался и атаковал с тыла тех, перед кем только что бежал. Пока он придерживался этой тактики, все усилия римлян оказывались тщетными. Однако жажда добычи завлекла его к приморским областям, где он решил разбить лагерь. Тогда сын Апрония внезапно напал на него с римской конницей, вспомогательными когортами и самыми проворными солдатами из двух легионов. Нумидиец был разбит и вынужден отступить в пустыню.

Преемником Апрония стал Юний Блез, дядя Сеяна. Африка была сенатской провинцией, и, следовательно, назначение проконсула принадлежало сенату. Однако военные обстоятельства побудили сенаторов предоставить выбор императору. Тиберий, с притворной скромностью, на которую он так старался, пожаловался, что сенат перекладывает на него все дела, и предложил двух кандидатов: Мания Лепида и Блеза. Лепид отказался, ссылаясь на здоровье, возраст своих детей и необходимость выдать замуж дочь; все понимали и невысказанную причину – Блез был дядей Сеяна, а потому обладал огромным влиянием. Блез тоже попытался отказаться, но менее решительно, и был прерван криками льстецов, которые поняли его истинные намерения и поддержали его в соответствии с его тайными желаниями.

Хотя Блез получил должность по протекции, он был достойным человеком и хорошо справлялся со своими обязанностями. Такфаринат, несмотря на неоднократные поражения, не падал духом и восполнял потери за счет новых подкреплений из глубин Африки. Он дошел до такой дерзости, что отправил посольство к императору, требуя земель для поселения со своими сторонниками и угрожая в случае отказа беспощадной войной. Тиберий был глубоко оскорблен этим вызовом, брошенным ему и римскому имени. Он заметил, что даже Спартак, разгромивший множество консульских армий и безнаказанно опустошавший Италию, не смог добиться переговоров, хотя республика в то время вела войны с Серторием и Митридатом. Тем более теперь, в эпоху наивысшего могущества и славы римского народа, нельзя унижаться до того, чтобы покупать дружбу дезертира и разбойника, даровав ему мир и земли. Он приказал Блезу обещать безнаказанность всем, кто покинет Такфарината и сложит оружие, но самого предводителя захватить любой ценой.