Атлантида 2.0: Пробуждение

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и чувствовала, как в голове у меня — не в мыслях, а в каком-то другом месте, более глубоком, более древнем, — пульсирует пустота.

Она была тёплой.

Эта пустота.

Она не была похожа на забытьё, когда не помнишь, что тебе снилось, и плевать. Она была похожа на рану, которая уже зажила, но ты всё равно помнишь, что там, под кожей, было что-то живое, что-то, что болело, и вот этого живого больше нет, а пустота осталась.

— Что они мне сказали? — шептала я в тишину своей квартиры, и тишина не отвечала.

— Зачем они приходили?

— Что я должна была запомнить?

Я закрывала глаза — пыталась вернуться, ухватиться за край того сна, который не был сном, — но дверь была закрыта.

Не наглухо, нет.

Я знала, что вечером, когда город устанет и затихнет, когда я лягу в постель и закрою глаза, дверь откроется снова, и я окажусь там, в белом доме, на краю пустыни, и они снова будут сидеть рядом, белые, дымчатые, молочные, и снова будут говорить.

И я снова буду слушать.

И снова буду помнить — до того самого момента, когда открою глаза в городе.

А потом — пустота.

Тёплая, живая, пульсирующая пустота, в которой утонули самые важные слова, которые я когда-либо слышала.

Однажды, после особенно долгой ночи — они говорили со мной до самого рассвета, и я чувствовала, что на этот раз запомнила больше, чем обычно, что-то зацепилось, что-то осталось, — я проснулась в своей городской квартире и, прежде чем открыть глаза, замерла.

— Не двигайся, — сказала я себе. — Не открывай глаза. Не дыши. Пусть останется.

Я лежала неподвижно, как статуя козы на козырьке, и пыталась удержать то, что ускользало.

Сначала я ничего не чувствовала — только тепло от одеяла и далёкий звук машин за окном.

Потом — что-то мелькнуло. Образ. Не слово — картинка.

Белый свет. Много белого света. И я в этом свете — не такая, как сейчас, а другая — лёгкая, прозрачная, почти такая же, как они.

И кто-то говорит мне — не из белых, кто-то другой, кто-то, кого я не вижу, но чей голос я знаю так же хорошо, как знаю своё дыхание, — говорит:

— Ты помнишь, зачем идёшь?

И я отвечаю — не словами, а тем, что внутри меня, тем, что не умеет врать:

— Помню.

— Тогда иди. И возвращайся.

Образ лопнул, как мыльный пузырь.

Я открыла глаза.

Пустота.

Тёплая, живая, пульсирующая.

Но теперь в этой пустоте было что-то ещё.

Маленькая заноза.

Одно слово.

Я не знала, откуда оно взялось — из того образа? из их разговоров? из моей собственной памяти, которая вдруг проснулась на секунду и снова уснула?

Я не знала.

Но слово было.

Я прошептала его вслух, проверяя, как оно звучит в тишине моей городской квартиры:

— Атлантида.

И сердце моё замерло.

Не от страха.

От узнавания.

Как будто я произнесла не чужое слово, не выдумку, не миф, который читала в книгах, а своё собственное имя.

То, которое забыла.

То, которое они пытались мне вернуть.

Я пыталась потом много раз удержать больше информации.

Я пробовала вести дневник: просыпалась, хватала ручку и писала всё, что осталось в голове, пока оно не исчезло.

Но в голове ничего не оставалось.

Я писала: «Они приходили. Белые. Говорили что-то важное».

И всё.

Потому что важное — исчезало быстрее, чем я успевала открыть глаза.

Я пробовала не просыпаться резко, а выплывать медленно, как учат в книгах по осознанным сновидениям.

Но воспоминания меня не слушались.

Меня выталкивали, выталкивали грубо, стремительно, как выталкивают парашютиста из самолёта, не спрашивая, готов ли он, смотрит ли вниз, помнит ли, где земля.

И я падала.

В своё тело.

В свою постель.

В свой город.

В свою жизнь.

А слова — те самые, которые могли бы всё объяснить, — оставались там, в белом доме, на краю пустыни, висли в воздухе, ещё тёплые от их голосов, и ждали моего возвращения.

Но когда я возвращалась — в следующую ночь, — они начинали сначала.

Как будто мы никогда не разговаривали.

Как будто все предыдущие слова были не нужны, важны только эти, новые, которые тоже исчезнут с рассветом.

И я слушала.

И забывала.

И слушала снова.

И так — месяцы.

Может быть, годы — я не знаю, потому что там, в белом доме, время текло иначе.

Но каждый раз, просыпаясь в городе, я чувствовала на губах вкус чего-то, что вот-вот скажу, но не скажу, потому что слова уже ушли, а осталась только тоска по ним.

Такая же тёплая, как пустыня вечером.

Такая же живая, как кипарисы на ветру.

Такая же безмолвная, как статуя козы, которая смотрит вдаль и ждёт, когда я, наконец, научусь помнить.

Мне было девятнадцать, когда я впервые по-настоящему испугалась — не той лёгкой, щекочущей тревогой, которая приходит и уходит, как облако. А глухим, животным, до дрожи в коленях и кома в горле страхом, когда сидишь на кровати, обхватив колени руками, и боишься закрыть глаза, потому что вдруг он снова там, в твоём доме, в твоём кресле, в твоём самом безопасном, самом родном месте, которое перестало быть безопасным.

Я училась тогда на юриста — странная, казалось бы, профессия для той, кто живёт наполовину в другом мире, — и в тот вечер я поздно возвращалась из библиотеки, нагруженная книгами по римскому праву и уголовному процессу, и думала о том, как странно устроен человек: днём он зубрит статьи о кражах и убийствах, а ночью видит сны о белых домах и кипарисах.

Я легла спать усталая, почти сразу провалилась в темноту и открыла глаза уже там — в своём белом доме, на краю пустыни.

Всё было как обычно: ветер, песок, далёкий звон кипарисов. Я вышла на крыльцо, потянулась, подмигнула козе — она сегодня почему-то была смурнее обычного, — и пошла по тропинке к посёлку. День клонился к вечеру, тени вытянулись, стали длинными и тонкими, как пальцы старухи, которые помнят много работы, а белые стены домов казались розовыми в закатном свете, мягкими, почти живыми, словно они дышали этим светом.

Я задержалась у пекаря — его жена, как всегда, высунулась из окна и закричала:

— Заходи! Пирог с вишней!

— С удовольствием! — крикнула я в ответ, смеясь.

И мы пили чай и разговаривали до поздней ночи. Я спохватилась, когда заухали филины в кипарисах.

— Вот мы с тобой заболтались. А я же тебе принесла капли для глаз. – пробормотала я, вытаскивая небольшой флакончик из кармана плаща. – Пойду я. Поздно уже. Спасибо за чай, пирог и приятную беседу.

— Холодно уже на улице, - заметила, выглянув за дверь жена пекаря.

— Не замёрзну, — сказала я. — У меня плащ тёплый.

— Плащ! — фыркнула она. — Твоему плащу сто лет в обед. Дай я тебе новый свяжу, к зиме.

— Свяжи, — сказала я. — Я буду носить с удовольствием.

Я шла не спеша, наслаждаясь вечерней прохладой, и уже издалека, только ступив на знакомую тропинку, которая ведёт от околицы к моему дому, я поняла, что в доме кто-то есть, потому что дверь была открыта, как всегда, но из открытой двери тянуло не привычным теплом и покоем, а чем-то чужим, тяжёлым, древним, как сама пустыня, которая помнит времена, когда здесь ещё не было ни домов, ни людей, ни даже кипарисов.

Я вошла — медленно, осторожно, как входят в чужой дом, хотя это был мой дом, — и увидела его: он сидел в моём кресле, в том самом, из которого я обычно смотрю на закат, из которого видно, как пустыня темнеет, как первые звёзды зажигаются над сопками, как тишина становится такой плотной, что её можно резать ножом.

Он был похож на тех белых, дымчатых — такая же нечеловеческая лёгкость, такая же прозрачность, — но одновременно совсем другим, потому что вместо их молочного, мягкого, почти ласкового свечения в нём была темнота, густая, плотная, как смола, которую варят из коры, чтобы запечатывать амфоры; не злая — нет, — просто иная, тяжелее, древнее, как будто этот свет — нет, не свет, эта тьма — помнила что-то, чего не помнили уже даже кипарисы.

Он не пошевелился, когда я вошла, не поднял головы, не сделал ни одного движения, которое выдало бы в нём живое существо, — он просто сидел, неподвижный, как статуя козы на козырьке, только без её терпеливой, вековечной доброты.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

Голос его был тихим — таким тихим, что я услышала его не ушами, а всем телом, каждой клеткой.

— Нет, — сказала я, и голос мой, к моему удивлению, прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Но раз ты в моём доме, ты мой гость. А гостям я предлагаю чай.

Он молчал долго — так долго, что я уже начала думать, не уйти ли мне, не позвать ли кого-то из посёлка, хотя знала, что никто из посёлка не сможет помочь, потому что они не видят того, что вижу я, — но потом он сказал:

— Чай не нужен. Я пришёл не пить чай.

— А зачем? — спросила я, делая шаг вперёд.

— Я пришёл помочь тебе.

Он протянул руку — темную, дымчатую с едва заметными границами. Я смотрела на эту руку, и в голове у меня почему-то застряла одна мысль, совершенно неуместная и глупая: «А коза на козырьке, она видит? Она знает?»

— Чем ты можешь мне помочь? — спросила я, не двигаясь с места.

— Ты не знаешь, кто ты на самом деле, — сказал он, и в его голосе, таком ровном и спокойном, мне почудилась нотка чего-то, похожего на усталость. — Ты думаешь, что ты просто ведьма из маленького посёлка на краю пустыни. Но ты — больше. Гораздо больше. И твоё место не здесь.

— Моё место здесь, — сказала я твёрдо. — Я сама его выбрала.

— Ты его не выбирала, — ответил он. — Тебя спрятали. И они приходят не будить тебя. Они приходят напомнить, что ты должна вернуться. Но они не знают, что обратный путь опасен. А я знаю.

— И ты проведешь меня по нему безопасно? — спросила я.

— Я проведу тебя, — сказал он и снова протянул руку. — Если ты готова.

Я посмотрела на его руку — чёрную, затягивающую, — и почувствовала, как внутри меня что-то замерло, как замирает зверь, почуявший ловушку, и в то же время что-то другое — глубже, древнее, — тянулось к этой руке, как к единственному ответу на вопрос, который я боялась себе задать.

— Я не готова, — сказала я.

— Тогда ты никогда не узнаешь, кто ты, — сказал он.

Я подошла ближе — не знаю зачем, может быть, чтобы рассмотреть его лицо, которого не было, может быть, чтобы коснуться той чёрной руки, которая обещала ответы, — и в этот момент я услышала голос, не его, чужой, но очень знакомый, как будто я слышала его всегда, с самого рождения, но никогда не обращала внимания:

— Уходи. Тебе не туда.

И тот, чужой, который был во мне, или надо мной, или вокруг меня, — я так и не поняла, — схватил меня за плечи и вытолкнул из сна, как выталкивают из горящего дома, не спрашивая, взял ли ты самое важное, успел ли попрощаться.

Я проснулась с криком — не громким, скорее хриплым, как у человека, который долго не пользовался голосом, — и долго сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на серый потолок своей городской квартиры, на котором медленно проплывали тени от проезжающих машин.

Сердце колотилось как сумасшедшее. Мне было страшно спускать ноги с кровати и идти в темноту кухни. В горле все пересохло и из глотки вырывался хрип и кашель.

— Тебе не туда, — повторила я вслух, проверяя, как звучат эти слова в тишине.

Они звучали как приговор.

Больше я туда не пойду.

Там небезопасно.

Я зажгла свет — в три часа ночи, когда весь город спал, а я сидела на кровати в своей маленькой съёмной квартире и боялась закрыть глаза.

Кое как на ватных ногах я дошла до кухни и налила себе воды в стакан. Выпила его залпом и начала соображать, что это был сон.

Но выглядело это как будто наяву и страшно было так, что я едва не сошла с ума.

Вот это был бы номер!

Пора заканчивать с этой магией, эзотерикой и прочей ерундой, а то я доиграюсь до дурдома.

Я достала все книги про астральные путешествия, про чёрную и белую магию, про то, как ходить между мирами, и сложила их в коробку.

— Всё, — сказала я себе испуганно. — Хватит.

Я заклеила коробку скотчем, убрала её в дальний угол шкафа и больше никогда к ней не возвращалась.

С тех пор прошло много лет — я стала психологом, я помогала другим людям разбираться в их снах, их страхах, их тёмных, запутанных лабиринтах, — и иногда, очень редко, я позволяла себе вспомнить белый дом, кипарисы, песок, белую козу на козырьке, которая смотрит в пустыню и ждёт.

Я думала, что всё это осталось там, в девятнадцати годах, в той коробке, заклеенной скотчем, в той жизни, которую я выбрала забыть.