Ма(нь)як

– Ну она и вправду интеллектом не блещет, – улыбнулся Николай.

Двое вышли на крыльцо больницы и закурили. Собирались тучи, вот-вот грозясь пролиться так надоевшим за последние три месяца дождем. Погода в то лето напоминала скорее октябрьскую, дождь лил каждый день, и Николай так и не достал летнюю одежду из шкафа.

– У первого вообще форменный разврат на лбу, – процедил Иван, помахивая одним из фото. – Мужское достоинство. Не перечеркнутое, заметь. А второй – известный чиновник. Заместитель мэра нашего. И у него выжжены только руки. Почему интересно?

– Судя по тому, что оба они валялись на проезжей части без пальцев рук и ног, да и в целом были серьезно покалечены, пока, наконец, наш Маат их не прикончил, на его условия они не пошли. Что же это были за условия?

– Надо покопаться в делах обоих, – задумчиво протянул Иван и бросил сигарету в урну. На наше счастье он отпустил Лизу. Но выбор жертв мне по-прежнему неясен… Пойдем пообедаем? Все бумаги у меня с собой. Я как услышал про клеймо, решил захватить и предыдущие два, а то когда до отделения доберемся… У меня еще тут пара вызовов будет, похоже, – и он пропустил Николая вперед к автомобилю.

Сам немолодой уже криминалист так и не сумел обзавестись собственной машиной, но при этом в последние годы очень редко пользовался общественным транспортом: ценившие его наблюдательность и смекалку следователи неизменно возили Ивана всюду с собой, подбрасывали до дома и даже присылали за ним машину с утра. Сурненкову давно предлагали перейти на должность следователя, обзавестись собственным кабинетом, меньше времени проводить в беспрестанных разъездах – все-таки уже не тридцать, не за горами пенсия. Но он все таскал и таскал за собой свой уже потертый чемоданчик с реагентами и обращал внимание коллег на, казалось бы, мелочи, которые в итоге оказывались ключом к разгадке.

Николай остановил машину возле скромной столовой в псевдо-советском стиле, и через десять минут они уже обедали простыми щами со сметаной, картофельным пюре с котлетами и овощным салатом, запивая все это компотом из сухофруктов. Иван разложил на столе все три дела и, стараясь не закапать их жирными щами, продолжил:

– Поверхностный анализ не выявил между жертвами ровным счетом ничего общего. Первый – мужчина тридцати лет, обыкновенный офисный планктон. Второй – заместитель мэра, и вот здесь нас крепко прижали с ускорением расследования…

– Властям плевать, – кивнул Николай, – что это серия. Им дай результаты именно по этому типу. Лоб расшиби, но отчет предоставь. Я пока отбрехался, но через неделю, чую, на ковер вызовут-таки…

– Третья – дама сорока лет, которую оставили в живых. Что мы имеем? На поверку слишком мало…

– Ну почему же… Если предположить, что предыдущим двоим этот Маат учинял тот же допрос, что Елизавете, можно по итоговым клеймам на лбу примерно догадаться о вердикте нашего убийцы.

– Елизавета тупа как пробка, отсюда перечеркнутый мозг. Офисный хомяк озабочен на почве секса? В деле указано, что он счастливый семьянин, отец двоих детей, с любовницами замечен не был…

– Оставим все равно эту версию в качестве рабочей. Другой-то у нас все равно нет… А чиновник? Вор что ли?

– Ну изображение рук, вероятно, указывает именно на это.

– Мда… что там с пальчиками?

– Нету пальчиков, – вздохнул Сурненков, доедая щи и отставляя тарелку в сторону. – На одежде всех троих следы чужого ДНК не обнаруженыан. Пока отправил образцы в лабораторию на дополнительное исследование. Но это же иголка в стоге сена, ты же понимаешь…

– А что с именем нашего героя? Какое-то оно у него странное. Постой-ка, – Николай достал планшет и через минуту погрузился в чтение статьи из Википедии. – Следовало ожидать, – убрал он планшет и вернулся к еде. – Маат – не его настоящее имя. Так звали египетскую богиню правосудия, ту самую, которую изображали в виде пера.

– Богиню? Хм, как интересно.

– Думаю, за Лизой надо установить круглосуточное наблюдение. Условий нашего товарища она не выполнит, тут и гадать нечего. И через месяц мы должны быть готовы накрыть его.

– Только вот зачем ему все это нужно? – пробормотал себе под нос Сурненков, задумчиво допивая приторный компот.

3.

Туча цвета расплавленного свинца уже несколько дней наползала с севера, то приближаясь, то отступая, и, наконец, накрыла маяк своей непомерной тяжестью. Впервые в тот день Дмитрий ощутил, как сдавило изнутри и снаружи его виски. В последний раз он принимал лекарства еще в детстве, и с тех пор здоровье ни разу не подводило его, за исключением, разумеется, нескольких травм, которых было никак не избежать в силу особенностей его поведения на сцене.

Туча до упора вдавила маяк в погребенный под волнами островок, и Дмитрию все казалось, что с каждым часом она опускается все ниже и ниже и скоро сплющит их обоих – его и маяк. Он забился в угол каморки – поближе к еще не остывшей плитке – и угрюмо уставился в окно. Последние несколько дней непрекращающегося безделья доконали его. Старик отчего-то всегда находил чем заняться, сейчас Дмитрий и припомнить не мог, что же они делали целыми днями. Быт давно был налажен и привычен до зубовного скрежета, установка редко требовала осмотра и ремонта, да и сам маяк давно отслужил свое. GPS-навигация сделала его бесполезным столбом в океане, пережитком еще не забытого прошлого. Большинство его собратьев уже давно были заброшены, да и вот уже пару лет, как шли разговоры о закрытии и этого маяка. Впрочем, в условиях усиления Тихоокеанского флота все дальневосточные маяки решено было пока сохранить в рабочем состоянии.

Туча опускалась все ниже и ниже. Дмитрий уже почти физически ощущал ее присутствие за окнами, шелест ее капель, напоминавших стальную стружку. Он подошел к окну, сжимая в руке книгу, и поплотнее прикрыл ставни – совершенно бессмысленное занятие. Под тяжестью собственного веса, ощущая неизбежную близость океана, туча все набирала скорость и через несколько минут, наконец, буквально рухнула к подножию маяка, растворяясь в сероватой пене. Дмитрий выдохнул, чувствуя, как ослабло давление в висках, и положил ладонь на запотевшее стекло. И в этот самый миг, всего несколько секунд спустя, по воде пошли круги, словно в нее опустилось что-то огромное и тяжелое. Круги медленно ползли от подножия маяка в океан, покрывая поверхность волн невесть откуда взявшейся хрустальной изморозью. Пена всего на мгновение застывала в причудливых ледяных узорах, тут же таявших в соленых объятиях моря.

Дмитрий присел на широкий подоконник, глаза его остановились на заголовке – «Легенды и мифы древнего Египта». Давно он хотел почитать что-то подобное, но в последний год все наверстывал упущенное – знакомился с ранее не известными ему авторами, забывая простую истину: книга должна приносить удовольствие. Когда-то, много лет назад, их группа выпустила целый альбом, посвященный истории и религии древнего Египта, Степан тогда не на шутку увлекся этой темой, а Дмитрий написал всего одну, но заглавную песню о рабе, и с тех пор периодически вспоминал о том, что неплохо было бы познакомиться с темой поближе. Он поуютнее устроился на подоконнике и погрузился в чтение, ловя последние минуты перед закатом. Ветер постепенно стихал, небо, избавившееся от тучи, как-то внезапно посветлело, и только по-прежнему подступавшее все ближе и ближе к маяку море напоминало о приближавшемся шторме.

Книга была уже старенькой и потрепанной – вероятно, ничего новее издания 1964 года пилоту найти не удалось. Страницы давно пожелтели и обветшали. Книга, вероятно, одно время пользовалась большим спросом, отчего на некоторых страницах была затерта буквально до сплошной серой кашицы размазанного текста. Дмитрий медленно переворачивал лист за листом, и тут взгляд его упал на один из наиболее хорошо сохранившихся рисунков. На нем изображена была какая-то очередная богиня египетского пантеона с длинным посохом в одной руке и странным крестом, кверху переходящим в петлю, в другой. Волосы ее украшало большое синее перо. Дмитрий с интересом погрузился в чтение.

За окнами окончательно стемнело, и он, наконец, отложил книгу и отправился закрывать ставни, чтобы шторм ночью не застал его врасплох. Вода все поднималась, хотя прилив давно закончился, и в воздухе начал ощущаться запах льда и морского песка. Небо было абсолютно чистым, в нем играли розовые переливы отступающего перед тьмой заката, но смотритель все равно поплотнее захлопнул все ставни и вернулся к себе в чуланчик. На часах было всего только семь вечера. Он прилег на знававший лучшие годы сундук, который с самого начала предпочел топчану, когда старик милостиво позволил ему выбирать место для ночлега. Когда-то в юности во время гастролей он спал на чем придется, и даже последовавшие за голодными годами годы сытости, наполненные роскошными кроватями и дорогой выпивкой, не сумели приучить Дмитрия к новой роли рок-идола. На сцене он повелевал десятками тысяч перевозбужденных фанатов, готовых разорвать его на сувениры, а, возвращаясь домой, он надевал затасканную футболку и растянутые треники, доставал из холодильника бутылку дешевого пива и включал Deep Purple – музыку, которая за все эти годы смогла надоесть одной Полине, да и то она только молчала и улыбалась. У нее хватало забот с детьми.

За стенами началось легкое завывание ветра, и Дмитрий удовлетворенно улыбнулся: наконец-то, дождался. Этот вой отдаленно напоминал рев толпы, встречающей их в аэропорту или поджидающей возле гостиницы: не столь внушительной, как на стадионе, но доставлявшей все же определенное беспокойство.

Степан давно смирился с тем, что от лица группы всегда выступал Дмитрий, хотя в первые годы их сотрудничества за лидерство на сцене пришлось побороться. Басист и основной автор, приведший в группу уже третьего по счету вокалиста, не желал уступать ему свои позиции фронтмена, пусть это и противоречило здравому смыслу: кому, как не вокалисту, выходить на диалог с публикой? Предыдущие солисты не возражали и мельтешили где-то в задней или боковой части сцены, пока Степан тряс своими потными черными патлами, выводя бешеный ритм на басу. И только Дмитрию удалось переломить ситуацию, правда, на это ушел не один год беспрестанной борьбы. Он отпихивал Степу назад микрофонной стойкой, он танцевал безумные танцы, он пел так, что публика не сводила с него завороженного взгляда, забыв об аккордах басиста. И он победил. Степа занял место в дальнем углу сцены, а «Гаррота» взошла на мировой олимп. И с тех пор этот рев преследовал их повсюду. Рев, столь сильно теперь напоминавший завывание волн перед штормом.

Дмитрий сплел руки на груди и прикрыл глаза. Шторм вызревал, набухал чудовищным бутоном, готовым раскрыться мрачным цветком, рвавшимся сквозь толщу океана прямо из породившей его преисподней. Тяжелые волны застывали в воздухе инфернальными лепестками, хищно оплетающими маяк со всех сторон. Маяк, казавшийся теперь крошечным выступом, едва заметным шипом в непролазном морском бурьяне.

Дмитрий медленно поднялся: виски снова сдавило железным обручем. Рев нарастал: море звало его к себе. Звало выйти на сцену и дать еще один – последний – концерт. Возможно, даже лучший в его жизни. Он достал из шкафа спасательный круг и с трудом протиснулся в него, предварительно облачившись в старый дождевик смотрителя. «Я всего только на пару минут, – уговаривал он сам себя. – Просто посмотрю, что там творится».

В первые секунды он хотел юркнуть назад и захлопнуть дверь, приперев ее шкафом: шторм созрел и готовился прорваться ядовитыми подземными соками. Одна из медленно и пока еще лениво катившихся волн обрушилась прямо на площадку, окатив Дмитрия с ног до головы, и он ощутил, как на какую-то долю секунды его сердце остановилось от ужаса. Небо, еще пару часов назад радовавшее золотистыми бликами заката, вновь слилось по цвету с морем, образовав сплошной цвет свежевзорванной скалистой породы, осколки которой засыпали все вокруг сплошной темной пеленой. Стоял чудовищный гул, которому фанаты «Гарроты» могли только позавидовать: такого они не издавали даже на пике популярности группы, когда зал перекрикивал и тяжелые гитары, и практически оперный вокал Дмитрия. Снова наползли тучи, и вдруг небо на долю секунды вспыхнуло, высветив маяк и бьющиеся о его подножье волны, словно пытавшиеся ворваться внутрь и уничтожить его. Тончайшая белая нить прорезала черное полотно шторма, и через несколько мгновений, раздался грохот – то шторм прорвал скорлупу своего инфернального яйца, где он вызревал в течение нескольких дней, и заполнил собой все сущее.

Дмитрий пошире расставил ноги и вцепился заледеневшими пальцами в перила на площадке.

– Так-то вы встречаете своего кумира?! – завопил вдруг он, едва понимая, что делает. – Я не слышу вас!

– Ты не слышишь меня?! – заревел шторм и вновь окатил его волной то ли безграничного презрения, то ли бездонной любви.

Дмитрий отряхнулся, понимая полную бессмысленность этого занятия в самом эпицентре шторма, и выбросил правую руку вверх, сложив пальцы в своем фирменном жесте козы – отличном от традиционного с выставленными указательным и мизинцем. Это был вулканский салют, позаимствованный им из сериала «Звездный путь» и используемый на каждом концерте. Очень сложный для исполнения, он так и не был освоен фанатами, продолжавшими кидать традиционную козу, а натренированные фехтованием пальцы Дмитрия автоматически складывались в этот жест.

– Я не вижу ваших рук! – заорал он, и в то же мгновение черные лохмотья волн закружились у площадки, вздымая вверх бесчисленные зловонные пальцы.

Казалось, вся преисподняя выползла поприветствовать своего бога. Гул нарастал, и Дмитрий удовлетворенно хмыкнул:

– Вот сейчас я узнаю наше братство «Гарроты»! – и шторм снова и снова приветствовал его несмолкаемым завыванием. – Правда, сегодня я выступаю один: мои товарищи решили уйти на покой и завязать с музыкальной карьерой. Но в моей крови будет вечно кипеть музыка дьявольского шторма! И я попрошу вас взять на себя роль моих музыкантов! Коля! – и с небес снова послышались зловещие и ритмичные раскаты грома-барабанщика. – Степа! – грозные басы волн, поднявших со дна залежавшийся песок, зарычали в ответ на призыв своего вокалиста. – Ну и гитары-дуэлянты! Деня! Андрюха! Яшка! – скитавшийся в тучах, зарывавшийся в пену бесприютный ветер закрутился вихрем, запел гитарной струной, и звук ее превосходил по громкости любой концерт «Гарроты». – Да, мы снова единое целое! – вскричал Дмитрий.

И, словно вторя ему, словно стремясь и вправду слиться с ним в едином потоке тяжелого штормового металла, море ринулось к маячнику, оплело его дьявольскими сетями. Пальцы безуспешно цеплялись за перила – сил уже не оставалось, и Дмитрий вздохнул и покорился стихии, надеясь, что волна не утопит своего фронтмена, а спасательный круг не соскользнет в самый неподходящий момент. Смотрителя погрузило в пучину мрачных волн, ледяного ветра и испепеляющих молний.

– Вы уничтожаете своего единственного вокалиста! – пытался кричать, а в действительности едва слышно бормотал Дмитрий. – Вы не сможете доиграть этот концерт без меня! – и в тот же миг его подняло на гребне волны и с безумной силой бросило в направлении маяка.

Еще несколько сантиметров, и от удара о каменную глыбу маяка его череп брызнул бы множеством кровавых осколков, но адские щупальца шторма верно рассчитали бросок, и снова подхватили своего бога и раба в одном лице, давая ему несколько секунд, чтобы отдышаться и укачивая в своей зловещей колыбели. Казалось, сам Анубис покинул свои подземные владения, чтобы посетить последний концерт «Гарроты» – пусть и не в полном составе.

Волны накрывали его с головой, небо прорезано было сотнями тонких белых нитей, гром ежесекундно разрывал тишину на части, а ее лохмотья и обрывки уносило в океан. Казалось, Сет обрушил на крошечный маяк весь свой гнев. Очередная молния разделила черную громаду туч напополам, и, наконец, они сдались и водопадом хлынули вниз. Копившаяся в них неделями влага в несколько секунд заполнила все пространство между тучами и океаном, отгородив маяк непроглядной стеной ливня. Дмитрий потерял счет времени и уже не держался за края круга, понимая, что живым с этого адского концерта ему не выбраться. Дождь ревел и аплодировал ему едва ли не громче волн, призывая продолжать, и тот из последних сил выкрикнул:

– А сейчас я исполню новую песню, которую написал прямо здесь, на маяке! Но я хочу, чтобы он тоже его услышал!

Дмитрия снова швырнуло к маяку. Огромные заледеневшие капли дождя царапали ему лицо, ноги окончательно свело от холода, а язык почти совсем не слушался. Он прижался спиной к скользкому основанию своего единственного пристанища и запел.

Эта песня родилась в его голове совсем недавно, и если бы он был на материке, он бы обязательно записал ее с «Гарротой» и сам бы сыграл партию на фортепиано, но здесь, в царстве Сета и Анубиса у него был только собственный уже изрядно постаревший голос да рокот бури. Песня была посвящена гибели подводной лодки «Курск» и длилась вместе с инструментальной партией – если бы таковая была сыграна – около двадцати минут. Дмитрий слышал у себя в голове каждую ноту, каждое соло, каждый перебор струн и удар по тарелкам. Он вдруг почувствовал, что еще может управлять своим голосом, как двадцать лет назад, когда верхними нотами поднимал стадионы. Шторм придал ему сил. Он оттолкнулся от маяка и заскользил по гребню волны, глотая вперемешку то морскую, то дождевую воду и пел, пел, срываясь то на крик, то на хрип. И это было великолепно. Он пел о людях, ждавших помощи, но уже не верящих, что она придет. Он пел о слезах, заполнивших собою целый океан. И он рыдал, понимая, что его уже ничто не спасет. Веревка, крепившая круг к перилам, оборвалась еще в первые минуты шторма, и теперь сам круг уже ничего не значил, надо было положиться на волю ветра.

– Мечты погибают, но мечтатели живут! – выкрикнул Дмитрий последнюю строчку и потерял сознание.

Бесчисленные ледяные и мокрые пальцы его поклонников подхватили его и понесли, пытаясь привести в чувство, но у смотрителя на это больше не оставалось сил. Он провалился в вязкое забытье, где он снова стоял на сцене, вокруг ревели фанаты, а над ним все колыхался инфернальный морской цветок. Вдруг в самом центре расцветшего бутона Дмитрию почудилось какое-то шевеление. Он присмотрелся и увидел мелькнувшее там синее перо, что-то неуловимо напомнившее ему. Он где-то уже видел такое, но никак не мог вспомнить где и когда. Дмитрий рванул поближе к цветку, но путь ему преградила толпа обезумевших фанатов, и он продирался сквозь нее, ощущая, как чужие враждебные и влюбленные пальцы рвут его плоть. Но впереди по-прежнему маячило синее перо, и он шел, расталкивая толпу, и она, наконец, расступилась. Цветок тяжело колыхнулся, перо рвануло вверх и оказалось воткнутым в волосы цвета шторма. Маячник пытался рассмотреть их обладательницу, но чудовищные тени от лепестков покрыли весь ее стан, и она лишь протянула ему руку, помогая взобраться наверх. Прикосновение ее ладони было подобно удару током. Дмитрий ахнул и…пришел в себя.

Шторм отступил на некоторое время, не сдав, впрочем, до конца своих позиций. Небо было относительно чистым, но все того же свинцового цвета, однако, ветер утих, и дождь прекратился.

– Быстрее! Плыви сюда! – кто-то крикнул издалека, и Дмитрий попытался поднять голову, чтобы определить направление.

Он покоился на волнах всего в нескольких метрах от маяка, но руки и ноги его так окоченели, что он не мог пошевелиться.

– Ну же! Скорее! – снова раздался чей-то возбужденный крик.

Дмитрий прищурился и увидел, что на площадке маяка кто-то стоит. Это никак не мог быть пилот – он не смог бы посадить машину на затопленном островке. Но и лодки поблизости не наблюдалось.

– Перо, – пробормотал он и закрыл глаза.

– Дмитрий! – голос казался знакомым.

Он открыл глаза и снова прищурился. Нет, наверное, все-таки зрение обманывает его. Темная фигура на площадке больше всего напоминала старого маячника, которого похоронили уже год назад. «Ну вот, от слабости уже начались галлюцинации. Мне недолго осталось, пожалуй…»