- -
- 100%
- +
— Отец, тебя ищут в мастерской. Там сорвало крепление на раме.
Она увидела книгу, Веру не увидела и заметно успокоилась.
— Вы его держите?
— Он держится сам, — сказала Дарья.
— Я могу починить раму, — ответил Ракитин.
— Можешь. Но Краев сказал, что без тебя нельзя трогать расчёт.
— Краев многое говорит, когда хочет переложить решение.
Катя положила на стол лист. Это был план подвесной конструкции выставочного зала. Одна стойка обведена красным.
— Если рухнет, заденет витрину с рукописями.
Ракитин уже смотрел только на чертёж.
Он тотчас выровнял стопку бумаг и принялся считать. Дарья уже знала этот его способ не оставаться наедине с тревогой.
— Идите, — сказала она.
— Воронцов запретил.
— Я отвечу.
Ракитин сложил чертёж.
— Вы не знаете, за что берёте ответственность.
— Сегодня все говорят мне именно это.
Он вышел с Катей.
Соня дождалась, когда дверь закроется.
— А если сбежит?
— Он пойдёт спасать раму.
— Откуда уверенность?
Дарья посмотрела на оставленный немецкий словарь.
— Потому что человек берёт с собой вещь, когда собирается бежать.
Нина покачала головой.
— Или оставляет её нарочно.
Дарья вздохнула.
— Спасибо.
— Для этого и нужна наука.
4. Пятьдесят рублей
Воронцов вернулся с двумя квитанциями и человеком из кооперативной кассы.
Человек промок под дождём и был раздражён больше, чем напуган. Его звали Семён Ильич. Он помнил Тарханова потому, что тот платил старыми крупными купюрами и каждую расправлял ногтем.
— Двадцать рублей в июне, тридцать в августе, — сказал Воронцов. — Получатель Селезнёв.
— За работу, — сказал Семён Ильич. — Так указано.
— Какую?
— Экспертиза частного собрания.
— Грамоты?
— Не написано.
— Кто оформлял?
— Я.
— Тарханов присутствовал?
— Во второй раз.
— Они спорили?
Семён Ильич вытер мокрый лоб.
— В кассе все спорят. Деньги делают человека точным.
— О чём именно?
— Селезнёв не хотел брать тридцать. Говорил, работа не закончена. Тарханов сказал: «Вы уже нашли достаточно, чтобы мне стало дороже».
Дарья попросила повторить.
— Так и сказал. Я подумал, вещь подорожала.
— Или проблема, — заметила Нина.
— Проблемы обычно дорожают сами.
Воронцов положил перед ним фотографию антиквара.
— Он?
— Он.
— Был один?
Семён Ильич прищурился.
— Сначала один. Потом подошёл высокий мужчина. Не к окошку, за спиной стоял.
— Лицо?
— Не видел. Он шляпу не снял.
— Ракитин?
Дарья резко посмотрела на Воронцова.
Кассир пожал плечами.
— Не знаю этого. Высоких много.
— Что сказал?
— Ничего. Когда Селезнёв взял деньги, ушёл первым.
Воронцов не стал вытягивать из неопределённости фамилию. Записал рост, серое пальто, дату — шестнадцатое августа.
— Подпись получателя настоящая? — спросила Дарья.
Она знала ответ, но хотела услышать от человека, который видел руку.
— При мне расписался.
— Значит, Тарханов его не покупал тайно, — сказала Нина. — Провёл платёж через кассу.
— Открытый платёж тоже покупает, — ответил Воронцов.
— Но не выглядит платой за молчание.
— Иногда именно поэтому её проводят открыто.
Семён Ильич снова вытер лоб.
— Я могу идти?
— Ещё вопрос. Селезнёв куда положил деньги?
— В конверт.
— Свой?
— Нет. У него уже был подписан: «М. Р. — дрова».
Дарья узнала инициалы Марии Рожковой.
Павел не оставил себе ни рубля.
Воронцов тоже понял.
— Вы уверены?
— Я ещё подумал: странный человек. Получает за старую бумагу, а пишет про дрова.
После ухода кассира Дарья села. Сведения не оправдывали Павла и не обвиняли Тарханова. Они только делали деньги человеческими.
— Мария получила тридцать? — спросил Воронцов.
— Четыре в начале недели. Остальное Павел, вероятно, распределил между другими.
— Через пропавшую книгу.
— Через людей из неё.
Нина посмотрела на квитанцию.
— Значит, Тарханов платил за исследование, а Павел превращал плату в помощь. Если антиквар хотел остановить работу, ему достаточно было перестать платить.
— Он мог захотеть вернуть уже найденное, — сказал Воронцов.
— Или узнать, кому Павел рассказал.
Дарья вспомнила записку: «ошибся, доверившись тем, кто обещал защитить имена».
— Нам нужен договор, — сказала она.
— Его нет в бумагах Селезнёва.
— Значит, у Тарханова.
— Завтра получим разрешение на осмотр лавки.
— До завтра он уберёт всё.
— Если ещё не убрал.
Дарья встала.
— Тогда пойдём покупать часы.
5. Часы
Лавка Тарханова находилась в дождливом переулке. За закрытой витриной стояли часы: одни без стрелки, другие без стекла. Все показывали разное время.
— Очень удобно для алиби, — сказал Воронцов.
— Мы не на обыске.
— Поэтому вы покупатель.
— А вы?
— Человек, который не умеет выбирать подарки.
Тарханов открыл сам. Его взгляд задержался на удостоверении Воронцова, потом на Дарье.
— Грамоту вы не принесли.
— Мы пришли за часами, — сказала она.
— Какими?
— О которых спрашивал Селезнёв.
Антиквар не изменился в лице. Только придержал дверь дольше, чем требовалось.
— Павел Андреевич спрашивал о многих вещах.
— На его записке: «Спросить о часах».
— Тогда спросите.
В лавке тикало не меньше двадцати механизмов. Звуки не совпадали и потому не складывались в единый ритм. За прилавком приказчик Алексей Фомич перебирал счета. На его правой руке темнели чернила, манжет был серым.
Дарья посмотрела на Воронцова. Тот едва заметно качнул головой: не спешить.
Тарханов снял с полки небольшие часы в ореховом корпусе.
— Эти Павел осматривал последними.
— Почему?
— Потому что я попросил определить возраст корпуса.
— Вы сами не могли?
— Мог. Но хороший торговец платит за второе мнение, когда первое приносит прибыль.
Он поставил часы на зелёное сукно.
— Корпус восемнадцатого века. Механизм заменён лет сорок назад. Циферблат ещё позднее.
— Подделка? — спросил Воронцов.
— Нет. Вещь жила.
— Удобная формула.
— Точная. Подделка притворяется цельной. Эти часы ничего не скрывают от человека, который умеет смотреть.
Дарья заметила в нижней дверце две старые петли и свежий винт. На внутренней стороне корпуса карандашом стояло «1913».
— Эта дата что означает?
Тарханов прикрыл дверцу.
— Ремонт.
— Кем?
— Не знаю.
— Селезнёв спрашивал о ней?
— Да.
— И о грамоте?
— Нет.
Слишком быстрый ответ. Воронцов подошёл к прилавку.
— У вас есть договор с Селезнёвым?
— Есть счета.
— Покажите.
— Завтра, с надлежащим разрешением.
— К завтрашнему дню чернила высохнут на любом новом счёте.
Алексей Фомич перестал перебирать бумаги.
Тарханов улыбнулся.
— Следователь вправе подозревать. Но не вправе превращать подозрение в обыск.
— А покупатель вправе уйти, — сказала Дарья.
Она направилась к двери. На полпути одни из часов пробили четыре. За ними вторые — три. Третьи молчали.
Приказчик невольно посмотрел на занавеску в глубине лавки.
Дарья тоже посмотрела.
За занавеской что-то тихо щёлкнуло.
Не механизм. Замок.
Воронцов услышал.
— У вас кто-то есть?
— Мастер, — сказал Тарханов.
— Позовите.
— Он плохо слышит.
— Тогда не помешаем.
Тарханов встал между ним и занавеской.
Это было первое неосторожное движение, которое он сделал при них.
— Сегодня лавка закрыта.
— Мы уже внутри.
Сзади хлопнула дверь.
Воронцов отдёрнул занавеску. За ней находилась мастерская и выход во двор. Дверь качалась. По мокрым доскам крыльца тянулись свежие следы.
Он бросился наружу.
Дарья осталась. Тарханов не побежал и не позвал приказчика. Он только снял очки и протёр их.
— Кто ушёл? — спросила она.
— Человек, который не хотел встречаться со следователем.
— Это описание половины Москвы.
— Поэтому оно безопасно.
Алексей Фомич опустил голову.
На рабочем столе за занавеской лежали обрезки старой бумаги, перья и баночки пигмента. Для антикварной мастерской всё было естественно. Рядом стоял приоткрытый деревянный ящик.
Дарья не прикоснулась.
В щели виднелся угол папки с цифрой 13.
Тарханов заметил её взгляд и закрыл ящик ладонью.
— Завтра, — сказал он.
— Если папка будет здесь.
— Будет.
— Почему я должна верить?
— Потому что вы уже решили: я изготовил грамоту. Если папка исчезнет, вы решите ещё и что я убил Селезнёва. Мне невыгодно помогать вам ошибаться так быстро.
Воронцов вернулся один. В руке у него была мокрая шляпа, поднятая во дворе.
— Ушёл через соседний подъезд.
Он показал шляпу Тарханову.
— Чья?
— Не знаю.
Алексей Фомич тихо сказал:
— Его звали Фёдор.
— Фамилия?
— Не назвал.
Дарья сразу спросила:
— Корнеев или Рожков?
— Не знаю. Молодой. Приходил за бумагами Глеба Аркадьевича.
Фёдор Корнеев был помощником Кудинова. Фёдор Рожков — получателем помощи и братом Марии. Один имел доступ к мастерской, другой — к списку нуждающихся.
— Как выглядел? — спросил Воронцов.
Приказчик описал невысокого человека с узким лицом и светлыми волосами.
Это не подходило ни к одному.
Третий Фёдор возник слишком вовремя.
— Он мог назвать чужое имя, — сказала Дарья.
— Наконец разумная мысль, — ответил Тарханов.
Воронцов завернул шляпу в газету.
— Лавку опечатаем до утра.
— Не имеете права.
— Дверь мастерской — имею. Через неё ушёл возможный свидетель по делу об убийстве.
— Вы не знаете, кто он.
— Поэтому и возможный.
Тарханов посмотрел на ящик с папкой. Потом на часы в ореховом корпусе.
— Если ваши люди повредят вещи, я запишу каждую царапину.
— Хорошо, — сказала Дарья. — Мы тоже.
6. Не тот Фёдор
Фёдора Корнеева нашли в мастерской Кудинова через час. Он чинил церковную книгу и был без манжет. Фёдор Рожков разгружал дрова на другом конце города. У обоих были свидетели. Ни один не был светловолосым.
— Значит, имя выдумано, — сказал Воронцов.
— Или Алексей Фомич защищает настоящего, — ответила Дарья.
Они стояли под навесом во дворе переплётной. Дождь усилился. Внутри Кудинов ругал ученика за слишком густой клей. Обычная работа продолжалась в комнате, где четыре дня назад умер человек.
Дарья не могла привыкнуть к этому быстрее, чем высыхала кровь под половицами.
Корнеев вынес им старую папку заказов.
— Тарханов бывал здесь весной, — сказал он. — Приносил часы и бумаги. Часы Павел не любил.
— Почему?
— Говорил: у часов хотя бы стрелки признаются, что движутся. А бумага делает вид, будто всегда была такой.
— Что за бумаги?
— Купчие, письма. Иногда пустые листы из разобранных книг.
— Зачем пустые?
— Подклеивать утраты.
— Или писать новое старым, — сказал Воронцов.
Корнеев посмотрел на него.
— Можно. Только мастер увидит.
— Павел увидел?
— Наверное.
— Что случилось после?
— Они поссорились.
— Когда?
— В четверг. Тарханов сказал, что Павлу платят не за проповедь. Павел ответил, что ему платят за происхождение вещи, а оно ведёт в тринадцатый год.
— Ты слышал цифры?
— Да. Ещё подумал — в каком тринадцатом? Потом Павел сказал: «В тысяча девятьсот тринадцатом вы были моложе, но не честнее».
Дарья и Воронцов переглянулись.
— Что ответил Тарханов?
— Очень тихо. Не разобрал. Потом ушёл.
— С угрозой?
— Нет.
— Вернулся в воскресенье?
— Я ушёл до семи. Не знаю.
Кудинов появился в дверях.
— Он не возвращался при мне.
— Вы были до которого часа?
— До половины девятого.
— А Селезнёв умер позже или раньше, пока не установлено точно, — сказал Воронцов.
Кудинов вытер руки о фартук.
— Вы хотите, чтобы я вспомнил шаги четырёхдневной давности. Здесь весь дом ходит.
Дарья спросила:
— Синий пакет с книгой вы видели?
— Нет.
— А папку номер тринадцать?
Корнеев поднял голову.
— У Тарханова?
— Почему решили, что у него?
— Павел называл её «тринадцатой». Говорил, там начало всей истории.
— Что в ней?
— Не показывал. Сказал только, что настоящая вещь внутри одна.
— Грамота?
— Нет. Бумага.
— Какая разница?
Корнеев осторожно закрыл книгу, которую держал.
— Для переплётчика большая. Бумага может быть настоящей. То, что на ней написано, — нет.
Воронцов записал слово в слово.
Дарья посмотрела на пустое место у шкафа. Синий пакет оставался за тяжёлым шкафом, в нескольких пальцах от чужой руки, но они этого не знали. Они видели только след на полу и отсутствие.
— Павел говорил, кто сделал надпись?
— Нет. Один раз сказал: «Антиквар продал не вещь. Он продал ей возраст».
— Кому?
— Не знаю.
Снаружи кто-то пробежал по двору. Воронцов обернулся раньше всех.
Это был Миша.
Он промок насквозь и прижимал к груди хлеб, завёрнутый в ткань.
— Мама велела домой, — сказал он Дарье.
— Мне?
— Нет. Мне. Но я сначала сюда.
— Зачем?
Он протянул маленькую квитанцию.
— Павел Андреевич дал в субботу. Сказал, если с ним что-нибудь случится, отнести в музей. Я забыл.
— Почему вспомнил?
— Мама нашла в кармане, когда сушила куртку.
На квитанции значился заказ камеры хранения на Курском вокзале. Срок истекал сегодня вечером.
Воронцов взял мальчика за плечи.
— Ты никому не показывал?
— Маме.
— Ещё?
Миша покачал головой, потом замер.
— Один человек спросил, что у меня в руке.
— Где?
— У ворот. Я сказал — хлеб.
— Какой человек?
— Без шляпы. Светлые волосы.
Тот, кто ушёл из лавки, уже знал, что мальчик несёт что-то от Селезнёва.
До закрытия камеры хранения оставалось сорок минут.
7. Камера хранения
Они не стали ждать автомобиль.
Воронцов остановил извозчика, посадил Мишу между собой и Дарьей и назвал сумму, после которой лошадь внезапно вспомнила молодость.
Дождь резал лицо. Трамвай застрял на перекрёстке. Извозчик свернул в переулок, едва не снёс тележку с капустой, выслушал проклятия и ответил ещё точнее.
— Он видел, куда ты пошёл? — спросила Дарья.
— Я побежал через двор.
— Ты уверен, что оторвался?
— Нет.
Честность мальчика пугала сильнее уверения.
У вокзала толпа двигалась сразу во все стороны. Громкоговоритель хрипел о задержанном поезде. На плитах блестела вода, пахло углём, мокрой одеждой и дешёвым табаком.
Камера хранения находилась в боковом зале. Перед окошком стояли шесть человек. Воронцов показал удостоверение. Трое возмутились, один уступил, двое сделали вид, что не заметили.
Служащая взяла квитанцию.
— Ящик семьдесят четыре.
Она ушла за перегородку.
Миша дёрнул Дарью за рукав.
— Там.
Светловолосый мужчина стоял у выхода. Без шляпы. Узкое лицо, мокрые виски. Увидев мальчика, он повернулся.
— Воронцов.
Следователь уже двигался. Мужчина толкнул носильщика, перескочил через чемодан и побежал к платформам.
Воронцов — за ним.
Дарья хотела последовать, но за перегородкой что-то упало. Служащая вскрикнула.
Она метнулась внутрь.
Дверь в кладовую была открыта. Второй человек в рабочей куртке тащил с полки плоский деревянный ящик. Увидев Дарью, он бросил его.
Ящик ударился углом о пол. Крышка треснула.
Человек рванул к служебной двери.
Дарья схватила его за куртку. Ткань выскользнула. Он ударил локтем, попал ей в плечо. Она отшатнулась, но успела подставить ногу. Мужчина упал на колени, вскочил и вылетел в дождь.
Миша появился в дверях с деревянной шваброй.
— Стойте!
— Назад!
Он не послушался. Замахнулся слишком широко. Мужчина перехватил древко, дёрнул на себя. Миша полетел вперёд.
Дарья ударила нападавшего дверью. Его кисть оказалась между створкой и косяком. Он заорал, выпустил швабру.
Подбежали двое носильщиков. Один прижал его к стене, второй вывернул целую руку.
— Миша?
Мальчик сидел на полу и смотрел на содранную ладонь.
— Я не плачу.
— Вижу.
Он плакал молча.
Дарья опустилась рядом, проверила пальцы, локоть, голову. Всё двигалось. Кровь шла только из ладони.
Служащая вернулась с железным совком, который держала как оружие.
— Это он меня толкнул.
— Закройте наружную дверь.
Мужчина перестал вырываться, когда увидел удостоверение прибежавшего милиционера.
— Я за своим ящиком.
— С квитанцией на имя Селезнёва? — спросила Дарья.
— Перепутал.
— Номер знали точно.
Он замолчал.
Воронцов вернулся через несколько минут один. Дышал тяжело, на щеке была грязь.
— Ушёл на путях.
Он увидел задержанного.
— Зато второй остался.
В ящике лежали не грамота и не книга получателей. Там были четыре пачки писем, счётные карточки и старый кожаный футляр без содержимого.
Сверху — записка Павла:
«Если я ошибаюсь, верните Тарханову. Если нет — сначала установите, кому он это показывал».
— Что именно? — спросил Воронцов.
Дарья открыла первую пачку. Письма касались покупок старой бумаги, пустых листов из повреждённых книг, копирования почерков и состава чернил. Даты шли от 1912-го до весны 1914 года.
Вторая пачка содержала счета. Третья — фотографии частных собраний. В четвёртой лежали письма людей, просивших Тарханова подтвердить благородное происхождение семейных реликвий.
Кожаный футляр подходил по размеру к часам из лавки.
Нина, добравшаяся позже на автомобиле, осмотрела треснувшую крышку ящика, потом письма.
— Здесь нет самой вещи, — сказала она.
— Есть происхождение, — ответила Дарья.
На дне лежал лист с французским заголовком. Почерк был знаком по письму из брошюры. Текст описывал «русскую грамоту хранителей Света», якобы составленную после Вильгельмсбада. Дата — 1782 — была вписана над строкой. Рядом карандашом: «Слишком прямо. Нужна частная, не общественная легенда».
Ниже стояли инициалы: «Г. А.».
Воронцов прочитал записку Павла ещё раз.
— Он вынес бумаги от Тарханова?
— Или Тарханов дал их на исследование, — сказала Дарья.
Задержанный вдруг засмеялся.
— Всё равно поздно.
Воронцов повернулся.
— Для чего?
— Глеб Аркадьевич уничтожит остальное.
— Он вас послал?
Человек понял, что сказал слишком много, и закрыл рот.
— Как зовут?
— Фёдор.
— Фамилия?
— Какая вам нравится.
Миша перестал смотреть на ладонь.
— Это не тот.
— Кто?
— У ворот был другой. Светловолосый.
Задержанный был тёмным.
Двое в лавке. Двое на вокзале. Один уводил погоню, другой шёл к ящику.
Случайное бегство превращалось в действие, подготовленное заранее.
Воронцов отдал распоряжение усилить пост у лавки.
Дарья подняла лист с датой.
Теперь 1782 год имел цену, черновик и людей, готовых ударить ребёнка ради бумаг о его происхождении.
Но всё ещё не имел доказанного автора.
8. То, что не купили
Марию нашли в приёмном покое.
Она сидела рядом с Мишей, пока фельдшер промывал ладонь. Мальчик морщился, но не издавал ни звука. Мария не сводила глаз с пальцев фельдшера и всё теснее сжимала ручку сумки.
— Ты должен был идти домой, — сказала Мария.
— Я пошёл.
— Через вокзал?
— Через Дарью Сергеевну.
— Это не место.
Миша посмотрел на Дарью с надеждой, что она объяснит взрослую географию. Она не стала.
— Он принёс важную квитанцию, — сказала она.
— Я вижу, что важную.
Мария не дотронулась до повязки. Посмотрела ему в лицо, встала и отошла к окну.
— Павел всё делал так, будто людям станет легче, если они не знают опасности.
— Он хотел защитить вас.
— От чего? От человека, который спрашивает ребёнка у ворот, что у него в руке?
Дарья не нашла ответа.
Мария достала из кармана четыре рубля и положила на подоконник.
— Возьмите.
— Зачем?
— Это его деньги. Из-за них нас записали.
— Вас записали не из-за денег.
— Тогда из-за чего?
— Потому что Павел считал, что помощь нельзя превращать в милость. Он вёл учёт, чтобы каждый получил столько, сколько обещано.
— А теперь этот учёт ищут.
— Да.
— Значит, бумага оказалась важнее обещания.
Миша спрыгнул с кушетки.
— Не отдавай.
— Молчи.
— Он мне книги дал.
— Кто?
— Павел Андреевич. Сказал, если учиться, потом никто не сможет решить за меня, что я должен быть бедным.
Мария закрыла глаза.
Фельдшер завязал бинт и велел беречь руку. Миша кивнул так серьёзно, будто получил должность.
Дарья взяла деньги с подоконника и вернула Марии.
— Тарханов заплатил Павлу пятьдесят рублей. Он мог купить исследование. Не мог купить то, что Павел сделал с деньгами.
— А если купил его смерть?
— Тогда мы это докажем.
— А если не докажете?
Вопрос прозвучал без вызова.
— Тогда он не станет убийцей только потому, что нам так удобнее.
Мария убрала деньги.
— Ненавижу правильные ответы.
— Я тоже.
— Они ничего не возвращают.
Миша взял мать здоровой рукой.
— Зато дрова вернут.
Мария рассмеялась и сразу заплакала. Прижала его к себе, осторожно, чтобы не задеть бинт.
Дарья вышла в коридор.
Воронцов ждал у двери. Он слышал всё и делал вид, что читал протокол.
— Мальчик не должен был ехать, — сказал он.
— Знаю.
— Вы не могли знать о втором человеке.
— Знаю.
— Это не оправдание.
— Знаю.
Он убрал протокол.
— Тогда договорились.
— О чём?
— Больше не делать из ребёнка курьера.