Кого ты видишь? Я ошибка. Книга пятая

Глава 2. Произвол

Проверила журнал звонков и ужаснулась. К такому рабовладельческому произволу я оказалась неготовой. Инквизитор ответил всем, а с кем не общался лично – писал в чатах. «Половина контактов заблокирована, треть удалена, часть – помечена как спам. Почтовый ящик вычищен», – с горечью посмотрела на телефон и оставила его в столе, достала раритетный телефон Марка и активировала давно забытую симку.

Успела закинуть в багажник три подрамника, и на въезде перед домом затормозил черный Nissan Patrol. На дорожку спрыгнул взвинченный Максим. Один.

– Пообщаемся в следующий раз, – поприветствовала гостя издалека, с дежурной улыбкой указала на парадную дверь. – Ключи у тебя есть. – Села за руль.

Юноша обогнул два фонаря и вырос перед рольставнями гаража:

– Уезжаешь?! Но тебе нельзя!

Справилась с собой и спокойно посмотрела в глаза кроту Гордона:

– Тебе же нужны мой ноутбук и флешки? Они в библиотеке. С паролем придется повозиться. Может, Джорж подскажет? – выдохнула и вставила ключ-карту.

Оставляя за собой бульвар, шлагбаум, лес, смеялась сквозь слезы, вспоминая настороженных родителей, нервничающих врачей. Теперь под негласным запретом на приближение оказались все, кто вернул Гордону кредит доверия, и пока конфликт не перешел в силовую фазу, я ушла. Ни кем ни рискуя, ни разоблачая, ни доказывая. В уголок личного пространства, чтобы принять решение.

Тревожный взгляд оторвался от зеркала дальнего вида, и я выдохнула: «Хищник вычислил бы меня везде. Уже вычислил. Если бы… смог».

Выехала на трассу и поняла, что с трудом управляю автомобилем, в городе – не вижу светофоров. «Боже…», – честно старалась не паниковать, сжимая свой символ веры – старенький телефон брата. Ощущая абсолютную беспомощность, припарковалась на обочине, сползла на руль и завыла:

– Почему ты сразу не убьешь меня, садист? Отрываешь мушке лапки по одной и наблюдаешь. – Слезы капали на сведенные в замок пальцы, а я рыдала в голос, подавляя яростное и глупое желание – разодрать глаза в попытках убрать плотный серый фильтр. – Полноценный ценитель жизни превратился в тень. Разрушенную тень с ограниченными возможностями. Это твоя цель? Уже ни есть, ни спать, ни танцевать, ни водить, ни доверять, ни семьи, ни здоровья, ни друзей… А теперь навязываешь мне – колористу, свой мрачный мир, лишенный красок?! Ненавижу!

Подняла лицо – перед лобовым стеклом мир размывался еще больше. Сумерки, световыми пятнами разгорающиеся фонари и тени…

«Транспорт, люди, существа?»

Экран кнопочного Siemens ожил: «Детка, я с тобой», а вместе с ним и мои внутренние опоры. «То, что запретишь – не состоится. Верь. В себя», – слова еще бежали по экрану, а я расправила плечи.

– Ну и что вы будете делать со своими неограниченными полномочиями, господин Гордон, если ваш гипноз на меня не действует? Я запрещаю тебя.

Вдох полной грудью. Свободна от оков: ни страхов, ни долгов и ложных обязательств, ни слабости, ни зависимости – ни от людей, ни от обстоятельств. Открыла планер: «Через час деловая встреча. В девять – творческий штурм. Завтра в первой половине дня сдаю эскизы. Стоит заказ на серию этюдов. Чудо, что в технике гризайль4. Через две недели госэкзамены. Потом диплом. Фотосессия, выставка, впереди два турнира. В Казани и Воронеже. Я не потерянная девочка. Не позволю управлять собой».

Через два часа Jaguar добрался до окраины города и въезжал на узкую улочку частного сектора. Март удивил резкой оттепелью. Дорогу развезло. На раскисшем снегу – мусор и оттаявшие нечистоты. Все запахи обострены. Воздух пропитан характерным душком куриного помета, навоза, сырой коры деревьев и оттаявшей канализации. Захолустье. Спрятала чуткий нос в благоухающем распушившемся меху чернобурки и припарковалась перед последним домом, опасно расположившимся прямо над обрывом, переходящим в глубокий тридцатиметровый карьер. В двухэтажном домике-скворечнике меня ждали.

Дверь скрипнула, приглашая присоединиться к многочисленной незнакомой компании. На меня не обратили внимания. Я уже решила попрощаться с пунктом творческой сублимации5, но путь к отступлению отрезал неврастеничный возглас:

– Моя Весна! Ты пришла на звуки посвящения твоего преданного менестреля!

Глаза гостей заметались, пытаясь определить обладателя лестного статуса, а я выбегала на вечерний воздух. Сесть в машину не успела. Друзья художники без вопросов уже извлекали из багажника громоздкие подрамники, папки с эскизами, этюдник, три загрунтованных холста и планшет:

– Подруга, задержалась. Он без тебя не собирался начинать. Совсем окосел.

– Патрик?! – Я растерянно застыла у открытой дверцы. В контражуре появился сам виновник вечера. «А где мой хиппи, обвешанный фенечками, в длинном обляпанном джинсовом плаще, со спутанными рыжими копнами, обтертым этюдником и гитарой за плечами?» – в светлой сценической рубахе, шейном платке маэстро вышел из дымного прокуренного пятна света, опустился в снег на одно колено и благоговейно приложился к моей поледеневшей кисти:

– О, Эвтерпа! – Повлажневшие глаза, детская святая непосредственность. Затаил дыхание. – Моя Муза, ты вдохновила меня на этот творческий вечер.

Я прикусила щеку, но патетику восторженного друга сбили ироничные коллеги:

– Слышь, фронтмен, балалайку-то не урони. Открой ворота. Загони машину. Камилла, ты же надолго?

– Пока не найду квартиру. – Парни присвистнули. Патрик устремил на меня блаженные глаза. Я представила заунывные депрессивные речитативы в течение нескольких часов подряд и, стряхивая грязную снежную кашу с ботинок, уже садилась в машину. – Извини, не знала, что у тебя праздник. Заеду в другой раз.

Костя сбросил свой сценический образ, возмутился и преградил дорогу:

– Мы же договаривались! Я тебе звонил два дня. А там какой-то маньяк все отвечал: «Ты будишь нас четвертый раз. Камилла отдыхает. Мы не спали ночь. Мужчина ты, или либидо потравило наркотой? Должен понять или приехать объясниться?» А я не понял. Кто это? С кем ты зависала? – Копируя интонацию психотерапевта самозванца, Костя опасно балансировал гитарой на нестройных ногах, а я зеленела: «Негодяй». Вслух процедила:

– Ты ошибся номером. – Нерешительность осталась в прошлом. Распахнула дверь уникальной мастерской, которую ребята арендовали у вдовы недавно почившего знаменитого художника. Шаг, и я окунулась в тяжелый дух перегара, неслабой курительной дряни и гогота шумной компании. Костя, пошатываясь, плелся следом, придавая мне ускорения компрометирующими предположениями:

– Да? А автоответчик твой. – Я обернулась через плечо. Яркий свет упал на сердитое лицо, и Костя присвистнул. – Ох, ни хрена себе, глаза… Не, реально? Че за секс-машина, что тебя так закоротило на пару дней? И Бриги о нем так лестно пели… – Я оступилась в сенях и снесла банку с олифой. Закатывая жестяную банку обратно в покосившуюся этажерку, Костя рассеянно кивал. – Я и домой к тебе звонил. Да и Ник четыре раза. Проверить, из каких источников деза. И нас так ко-о-онкретно убедили… – Испепеляющего взгляда оказалось достаточно, чтобы протрезвевший Патрик уже тащил меня к гостям, лично представляя каждому. Тот факт, что «Весна» была похожа на разбуженную гарпию с красными глазами, ни у кого не вызвал вопросов. У депрессивного менестреля и муза была соответствующая.

Маэстро сел на единственный в доме высокий стул с гнутыми лакированными ножками, ударил по струнам и заголосил самопальный хит на ломаном английском. От такого аудио-напалма сработала сигнализация не только моего Jaguar. К стихийным «овациям» присоединились сирены соседских автомобилей и возмущенный лай собак. Константин не сконфузился побочным сопровождением, продолжая испытывать терпимость соседей своим средством самореализации.

Подпевающая публика рукоплескала. Особо эксцентричные натуры пустились в пантомиму и, отдавливая ноги таким же обкурившимся собратьям, превращали импровизацию в сумасшедший фарс. Ничего удивительного в их поведении не было. Чтобы пережить тот бред, которым «самовыражался» Патрик, адепты театральной студии по кругу затягивались набитой в самокрутку, дрянью, и непрестанно ржали. Одна я не вписывалась в формат отрыва в стиле «алкотреш». На общем фоне мистерии мой трезвый вид выглядел до безобразия вызывающим. Под какофонию я проскользнула наверх в мастерскую, прошла вглубь и устроилась с этюдником на подиуме.

К полуночи мне стало очень скверно. Не спасали даже шумоподавляющие наушники. Гости гуляли на первом этаже, а я сидела наверху в пыльной, пропитанной запахом масляных красок, мастерской среди пустых мольбертов и беспощадно вколачивала отповедь в несчастный этюд: «Лжец! Я не твоя собственность. Тебя больше не существует. Не существует! Я одна».

Согрелась зеленым чаем. Нестройные аккорды оборвались. Смолкли бурные дебаты припозднившейся компании. Невменяемая ватага решила продолжить гуляния на улице. Ребята открыли настежь окна на первом этаже, поднялись в мастерскую и заняли рабочие места. Сам музыкант осенил нас своей персоной самым последним – манерно появился с гитарой наперевес, прошел к подиуму, настроил свет. Я недоверчиво следила, как маэстро искусно укладывает на моем плече складки невесомой драпировки.

– Всего несколько часов. Ты будешь работать, а я тебя писать. А фон и детали сделаю потом. – В глазах добродушного рыжего прохвоста светился эстетический восторг. Невольно усмехнулась. Патрик расхаживал с гитарой среди мольбертов, примеряясь к натуре. – О, Эвтерпа! Твой античный профиль, классические черты лица, прямой пробор, лента в волосах, складки белоснежной греческой туники падают с плеча. Золотые нити вплетаются в орнамент. Волшебные глаза. Длинные ноги перевиты шнурами высоких кожаных сандалий. Изящные линии тела. О, жительница Эллады! Откуда на земле такое совершенство? – Закрылась от него палитрой и не успела выставить единственное условие: «Тишина», а художественный гений самозабвенно ударил по растянутым струнам. – Боги! Какое удивительное сценическое перевоплощение! Я видел твою румбу. Массовый стояк. А сейчас ты здесь, моя Эвтерпа6. И снова эта грустная мистическая полуулыбка! Такая целомудренная, девственная красота…

Парни ругнулись, перекрикивая вдохновенного маэстро:

– Ты согласилась на его диплом?! Камилла, взвесь риски. Он же не заткнется! – Не ошиблись. Пока придворный трубадур был занят декламацией своего произведения меланхолического оттенка, я выучила его наизусть с единственной целью – отпугивать злых духов.

– Так всегда будет? – Нервы не выдержали, когда очередное депрессивное завывание совпало с неприятным открытием: «Забыть лекарства дома?!» Голова раскалывалась, в глазах постепенно проявлялись темные провалы, но нарастающий шум в ушах я впервые посчитала избавлением.

– Ты – моя Муза! Я посвящаю тебе душу, творчество, самого себя.

– Возьму тайм-аут. – Судя по выражениям лиц остальных пострадавших, подобные мысли посещали не одну меня. – Никита, побудь временно «Весной». Сама Муза не в состоянии дослушать посвященный вой.

Маэстро делал быстрые техничные талантливые наброски, чередуя их с балладами. Критика только подогревала его жажду творческого самовыражения:

– Тебя не втыкает? Напишу элегию… – бросил кисти на палитру. Расстроенная гитара опять надрывно застонала. Я пожалела, что не позволяю себе нецензурно выражаться. Отвела бы душу. Мои собратья по несчастью так и поступили. Громче всех был сам Никита.

Бряцание прекратилось. «Поздно», – в ушах поднимался ассоциированный шум. Приступ мигрени неуклонно приближался к критическому рубежу. Голова закружилась, в горле ком, перед глазами – языки огня. Не справляясь с дрожью, потеряла несколько кистей и опрокинула банку с водой: «Срочно на свежий воздух».

– Камилла? Ты как? Два часа. Вся бледная. Мы сами уберем. Отдохни. Плед на софе. – Обеспокоенные парни оторвались от холстов. Буквально выдыхая дым и гарь из своих кошмаров, я накинула прямо поверх муслиновой туники меховой жилет, приклеила картонную улыбку и, отшучиваясь, пятилась к лестнице:

– Я знаю, как порадовать мальчиков и взбодрить приунывшего певца. Ребята, пицца? В машине. Сидите. Я сама. – исключила свидетелей очередного приступа и понеслась. Два пролета ветхих скрипучих ступеней. Бревенчатые стены. Сени, масляные краски, химические реактивы. Сердце тревожно зачастило. Окружающее становилось призрачным. Видоизменялись акустические феномены. Голоса друзей отдалялись. Одинокие бытовые звуки застывшего захолустья, переполох разгульной компании, сирены где-то на шоссе – все становилось неотчетливым. Сочная ночь превращалась в зернистые разводы. Цвет пропал. Совсем. Время остывало в черно-белой ретроспективе. «Теперь я окончательный дальтоник. – уже на ощупь положила коробки с пиццей на капот. В кармане вибрация. – Кнопочный Siemens?!»

«Беги! Немедленно», – интуитивно обернулась…

Два темных силуэта за спиной. Гнусавый голос:

– А вот и наша фея. В свадебном платье. Ждала?

Ноги подкосились. Теряясь в нереальности происходящего, запротестовала:

– О, нет, только не снова. Марк! – Крик застрял в горле. Удар. Второй, еще… Голова взорвалась от острой боли. Сознание оказало услугу – самоустранилось и нарушило ощущение собственного тела. Оглушенным свидетелем я наблюдала, как корчилась на снегу под разъяренной тварью, беспомощно закрывалась от ударов, беззвучно шептала разбитыми губами: «Не хочу видеть… Это лишь кошмары».

Голос пропал. Осталось только жжение влажных огненных лент и боль.

– Нет, не спрячешься, живучая сучка. Все будешь чувствовать. По частям ра…

Второй отшвырнул бестию и раздраженно потребовал:

– Нас ждут. – Над ухом лязгнули челюсти. Безвольное тело уже волокли по снегу. Остервенелая тварь метнулась тенью:

– Отдай мне. Ты обещал.

– Не здесь. – В лицо ударил влажный затхлый воздух. Задыхаясь от боли, давясь кровью, через густой туман отстраненно отмечала… Удалялся домик, таяли темная обшарпанная улица, раскисшее месиво полинялого снега. Дальше – безжизненная степь на порывах мокрого колкого ветра. Перебранка продолжалась. – Не успеем. Я сказал им – ждать. А кто-то их увел.

– И он возвращается. – Рассекая влажный фронт, свирепая тварь воровато оглядывалась. Похитители развили невероятную скорость. Гнусавый огрызнулся:

– Он идет. Ты наследила. Ее кровь. Двинутый откос. Закончим там.

Свинцовое небо давило на крутой склон. Под неестественным углом со мной прощались: два одиноких могучих дерева, мертвая Луна, на самом краю пропасти вытоптанный пятачок под сильным уклоном к глубокому карьеру, длинноствольная старая береза. Монстры остановились. Повизгивая от нетерпения, фурия вцепилась в мои волосы, оголила шею. По гортани стекала кровь, но я закашлялась от шока. Гнусавый разодрал свой бушлат и полоснул по собственной артерии. Снег протравило ржавчиной. К лицу неумолимо приближалось истекающее побежалое запястье:

– Твоя кровь мне не нужна. Сам напою мою фею. Обручусь с невестой. – Я задержала дыхание, до боли сжала разбитые губы, гнушаясь даже запахом: «Гниль, псина… Опарыши?!» – рефлекторно содрогнулась. Монстр осатанел и скомандовал поскуливающей твари, срываясь на фальцет. – Рви! На живую уговора не было.

Сонные артерии взбухли и откликнулись отчаянной пульсацией.

– Не отдам! Остальных берите. А я хочу ее! – тварь угрожающе зашипела. Мелькнула занесенная когтистая лапа. Судорожный вдох отбитой грудью…

Когти потеряли жертву. Я упала в снег. Монстров тряхнуло. Ударная волна. Пространство поколебалось. От ствола коряжистого дерева отделился силуэт.

– Моя территория, – существо приближалось пружинистой походкой и раскатисто рычало. Совершенно лысый череп, квадратные, плотно сжатые челюсти рыхлого, изрытого оспинами лица с грубыми, примитивными чертами. Неестественно легко касаясь снежного покрова, широкоплечий исполин не оставлял следов и шел наперерез через откос. Демоны во плоти позиции не сдали. Совершая маневр, тяжеловесный монстр резонно заключил. – Моя территория. Моя добыча.

Похитители замешкались только на мгновение:

– Твоя? Ну что ж, лови! – На шее сомкнулись костлявые пальцы. Обреченно закрыла глаза. Толчок. Нарастающее ускорение. Скорого приземления не последовало. Распахнула глаза. Вокруг сгущалась темнота. Карьер. Бездонная пропасть приближалась. Уши заложило от нарастающего давления. Сердце отсчитывало последние удары…

Какой-то миг, и голова едва не лопнула от декомпрессии. Я резко дернулась в конвульсии, взмыла вверх. Мощный зверь сорвался за добычей. Настигая жертву в нечеловеческом прыжке, подбросил в воздухе и, поймав, припечатал массивным телом к обледенелому стволу единственной березы. Разодрал тунику, прошелся шершавым языком по ребрам, спустился к прессу и вернулся, облизав добычу до виска.

– Избиение младенцев? Ублюдки. Два сломанных ребра и внутренние гематомы на органах-мишенях. – Франкенштейн гортанно прохрипел, сплюнул мою кровь и, обтирая рот, сканировал заплывшие кровоизлияниями глаза. – Оборотни. Вам только гадить по притонам. Не понимаете никакого толка в изысканном вине.

Береза опасно сотрясалась и гудела на ветру. Жертву душили спазмы. Дыхание было затрудненное, поверхностное, частое. Многострадальную грудину пронизывали горячие волны. Возвращаясь из коматозного состояния, сердце бешено разносило кровь по венам, готовясь к предстоящей болевой атаке.

– Девчонку не отдам! – бросил голодным тварям и наклонился к самому уху. – Не обессудь, златоглазая моя, что смогу – сделаю. – Я зажмурилась, а он взревел. – Стоять, смердящие скоты! – С возмущенным воем пятачок атаковали оба монстра.

Псы грызлись в нескольких шагах. Вампир оттеснял их к краю пропасти вправо от березы. Я цеплялась непослушными руками за обледенелый ствол и с ужасом смотрела в пропасть. Полная Луна. Блики на стволе. Береза самоубийца, застывшая в предвкушении прыжка. Бездна, так радушно раскрывшая гнетущие объятия. Рядом три кровожадных существа, делящих одну добычу – меня. Никакой надежды. Грохот потасовки стал отдаляться. Оборвался одинокий визг бестии, скомкались проклятия гнусавого. В обрыв скользнули две тени и растворились в темноте…

Мои временные диссоциативные расстройства себя исчерпали. Я приняла эту реальность, подтянулась по стволу и на трясущихся ногах встала на край обрыва.

– А вот и папочка, златоглазая моя… – потирая загривок, лысый монстр осекся. – Однако! Неужели решишься? – заподозрил мои намерения и усмехнулся. – Совсем девчонку довели. Защитники, вашу мать…

Не отвечая, заступила за площадку, проваливаясь в рыхлый, оседающий в пропасть, сугроб. Вампир застыл у снежной вспаханной гряды и тихо предупредил:

– Мы не одни. – Плюнул и укоризненно всплеснул руками. – Ладно. Я все равно тебя поймаю. Но тебе нужно кое-что узнать. Это заставит тебя цепляться за жизнь обеими руками. – Алчные глаза фосфоресцировали, соперничая свечением с лысым черепом. – Малышка, мы встречались. И если бы не твой преподобный…

«Мой?! Никогда!» – оступилась. Молниеносное движение. Площадка под вибрирующим куполом. Я в клетке. Вампир внутри в считанных метрах от меня:

– Как же мы сегодня без охраны? Его дисквалифицировали эти? – кивнул в сторону пропавших оборотней. – Или ты сама?

– С-сама? – я еле ворочала разбитыми опухшими губами, а на внутреннем экране проецировались синие глаза. Человеческие. Убитые раскаянием. Мое оцепенение перетекало в неуправляемую панику.

Лысый монстр медленно приближался:

– Ты вольна, а у него нет выбора.

– По-о-очему? – Обхватила ствол окоченевшими руками и, преодолевая нарастающую боль в ребрах, встала на носочки над пропастью. Франкенштейн незаметно двигался ко мне по воздуху и аргументировано рассуждал:

– Он не от мира. Аномалия. Я знал его вампиром. Но попирая все законы, хищник вырвался и выжил. Однако человеческой плоти невозможно удерживать сверхъестественный потенциал. А он живет и владеет страшной силой. В чем причина? Ты! Ты – его донор и стабилизирующая половина. Без тебя он обречен. Если только… – Смазанное перемещение. Оскал над ухом. – Не восстанет вот таким чудовищем.

Монстр резко развернулся, вскинул руки:

– Покажись. – Увеличился в размерах, деформируясь вширь и… «Ждал?» Прикрывал спиной. Вдруг стали проявляться очертания – тот же обнаженный психопат Гордон. Лишь глаза смущали: «Какие-то больные. Не его». Навалилась тяжесть. Купол над нами потемнел. На белом фоне снега нефтяные черные разводы обволакивали контур. Два призрака вынырнули из карьера, обретая плотность рядом с восставшим Легионом. Стенки щита отразили первые удары, треща как кипящее машинное масло, а я оказалась под защитой лысого вампира, задыхаясь от запаха мазута и дикого абсурда.

Шепот шлифовальной шкуркой прошелся по ушам:

– Давай, девочка, зови своего хищника. – Я бросила взгляд на фигуру и впечаталась в ненавидящие искусственные фары вместо синих глаз. Лысый усмехнулся. – Своего. Этот… – прочитал в моих глазах догадку: «Оборотень?!», и подтвердил. – Фальшивка. За этим вас и травят…

Вампира заглушило режущим низкочастотным гулом. Пространство над полем пошло светящимися трещинами. Небо обуглилось. Разверзлась брешь. С характерным клекотом на снегу стали проявляться… Вороны. Нет, не вороны… Демоны. Пузыри по контуру взрывались, обдавая миазмами беснующихся снаружи тварей. Но само чудовище оставалось неподвижным. Вокруг него собирались тени, выстилая алебастровую кожу инфернальными доспехами. Хищное воронье заполонило небо. Над головой истеричное карканье и пернатый черный хаос. Абстрагируясь от творящегося ужаса, я вопила в седую темноту:

– Люк! Поднимись! Живи! Сражайся! Боже, помоги ему! – Голос сорвался, но я раскаивалась и умоляла. Франкенштейн отражал разряды и забавлялся моей паникой:

– Даже перед смертью просишь не за себя? Если бы в меня так кто-то верил… – Снисходительный рокот окрасился отчаянием. – Ведь знал, сукин сын, что без тебя не выживет! Его завалит любая сволочь. Даже эта облезлая шваль. – замер, превращаясь в слух, и неутешительно покачал головой. – Суки, все продумали. – Потер запястье, глянул в небо и задумчиво выпустил облачко пара: «Эта плоть живая?!» – И пусть мне зачтется, Судьба моя. Я здесь задержался.

Опустил руки и исчез.

Маски палачей превратились в оскалы. Скачок ко мне…

Безвременье мертвой тишины оглушило издевательским хохотом:

– Да ты течешь?! Думаешь, я не чую твой лисий дух? Сбрось личину. – Франкенштейн возник за спинами оборотней. Потянуло жженой резиной. Запах менялся, пока не превратился в удушливый землисто-прелый и смутно знакомый: «Как фиалки… Фиалки с кладбища?!» Скулы свело рвотным спазмом. Уже через жуткую головную боль разобрала лающее тявканье. Обнаженная фигура потеряла материальность и атаковала. Два монстра ринулись ко мне.

Звериные глаза пугали. Смешалось все: зловоние, оскалы… Удар! Едва не сорвалась с обрыва. Щит выдержал. Твари просочились сквозь него и… потерялись. Вдох. Рассерженные оборотни материализовались за внешним контуром, снова бросились на штурм.

Фоновое потрескивающее гудение превратилось в грохот сталкивающихся льдин. Жесткая корка слежавшегося снега вспарывалась по всему пространству поля и поднималась в воздух. Ледяные снаряды решетили площадку перед березой. С неба сыпались мертвые птицы со свернутыми шеями и бегающими глазами. Снег сплошной стеной навалился на купол щита, погребая меня заживо под толщей смерзшейся коросты. Над головой ругательства, визг, карканье. За внешним контуром пикирующие тени – вороны. Я съежилась на снегу скользкого крохотного пятачка, засыпанного птичьим пометом, перьями, трупами. Контур щита сужался. Туника рвалась в клочья от гуляющих когтей и клацающих пастей. Меня временно спасал меховой жилет. Вампир сошелся с неуловимой тварью в рукопашной.

Воздух кончился. Щит лопнул. Подброшенная в воздух, я успела сжаться. С двух сторон в меховой жилет вцепились когти. Еще один, свободный вдох. Чернобурка разлетелась в клочья. Я обхватила ствол…

Какой-то миг, и по глазам ударил цвет. Небо налилось алмазной киноварью. Пространство рассекли снаряды. Оборотней отбросило в сырую мглу. В ночной синеве фрагментами проявлялись странные фигуры, дырами взрывались радужные аномалии, то поглощая, то выплевывая два плазмоида. Перед глазами вибрировал голубой барьер. За ним – хищным ахроматом7 ярились демоны.