Рассказы из женского приюта. Дорога в темноте

© Ирис Зимбицка, 2018

ISBN 978-5-4490-3502-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Эта книга основана на реальных историях из жизни женщин, которых мне случилось повстречать в женском приюте по защите от домашнего насилия одной из самых развитых стран Европы. Мы часто убеждены в том, что высокий уровень жизни неизменно предполагает и высокий уровень морали, однако утверждение, что палка всегда о двух концах, остается верным. Под тихими водами кажущегося спокойствия и удовлетворенности скрывается несчетное количество камней, которые трудно разглядеть, пока сам не упадешь в эти воды, не окунешься в них с головой. Тогда, пытаясь выбраться, выплыть на поверхность, начинаешь видеть. Это что-то, вроде второго дыхания у спортсменов – пока организм не достигнет пределов своих возможностей, оно не откроется.

Книга состоит из историй девяти женщин разного возраста, из разных стран, с совершенно непохожим прошлым и социальным статусом. Их объединяет то, что на определенном этапе своей жизни всем им пришлось сделать выбор, который подчас означал выбор между жизнью и смертью. Это женщины-эмигрантки – жертвы домашнего насилия, которые в одиночку боролись за свое счастье в чужой стране. Женщины, которым достало мужества сказать «нет» насилию и унижениям. В этой книге их всего девять, но сколько их вокруг нас, тех, о беде которых мы не знаем и, быть может, никогда не узнаем.

Почему я решила об этом написать? О судьбах отвергнутых и одиноких, о чужой, малознакомой стране, о тех ежедневных трудностях, которые приходится преодолевать женщинам-эмигранткам. Возможно, для того, чтобы пробудить чувство близости с теми, кто так далек от привычной зоны комфорта общества, подогнанного под искусственные стандарты счастья, напомнить о том, что то, что принято воспринимать как должное, как некий базис обыкновенной жизни обыкновенного человека, подчас может превратиться в трудно-досягаемую мечту. Возможно, для того, чтобы напомнить тем, кто прошел через ужасы домашнего насилия и трудности эмигрантов, о той борьбе, которую другим еще только предстоит преодолеть. Возможно, просто для того, чтобы не забывать о бесценности свободы. Ради объединения, взаимопомощи, толерантности и взаимоуважения.

Домашнее насилие, эта одна из самых уродливых форм угнетения человека человеком, часто находящая себе оправдание в давно отживших себя обычаях прошлого и поведении жертвы, не имеет право на существование. Поэтому так важно раскрыть историю каждой героини и перестать воспринимать их как единую массу, посочувствовать, вместе посмеяться, вместе поплакать и понять, что перед нами человек, а не очередная цифра статистики. Ради взаимопонимания, сочувствия и принятия друг друга, ради того, чтобы задуматься над изъянами современного общества эпохи глобализации – ради всего этого я решила написать об этих чудесных, замечательных, сильных женщинах, проживавших в приюте по защите от домашнего насилия на окраине небольшого городка в Финляндии в период с 2008 по 2009 год.

Удался ли мой замысел – это решать Вам, мой дорогой читатель.

Эмигранты

Центральный автобусный терминал и торговый центр Камппи в Хельсинки

Во время переезда каким-то чудом вдруг находятся самые неожиданные вещи. Брошь, которую вы потеряли лет пять назад, и больше ее в продаже не было. Книга, которую вы не вернули в библиотеку еще в студенческие годы, кажется, это было на третьем курсе, и вы трижды продлевали абонемент. Сувенир, привезенный вами из командировки, в последствии ставший ненужным и удаленный с почетного места на книжных полках. Старый фотоальбом с пожелтевшими фотографиями, группками лежащими между страниц. Из-за этой старой привычки вкладывать фотографии между

страниц альбом раздулся и, важно выпятив живот, глазел на вас из пыльной коробки, о существовании которой вы уже и вовсе забыли.

Во время переезда находится много разных вещей. Ложки-одиночки вдруг появляются из ниоткуда, старые перчатки, открытки, подписанные к двадцатилетию; коллекция журналов, записные книжки с номерами телефонов, по которым уже давно никому не дозвониться; огарки свечей, использованных во время сбоя электричества; старые школьные тетради в клетку.

Все эти вещи, как будто заколдованные, ждали своего часа, чтобы вновь предстать перед вашими глазами, оживив давно поблекшие, покрытые пылью воспоминания.

Особое место среди этих находок занимают тетради в клетку. Да, именно в клетку, не в линеечку, и без полей. Те самые тетради, где нужно было отсчитать 4 клеточки скраю и провести красной ручкой поля. Иногда в спешке поля получались кривыми, иногда продавленными на следующую страницу. Эти тетради предназначались для математики, физики и других предметов из точных наук. Но универсальность клетки превзошла ее предназначение, и тетради множились и передавались из рук в руки, из класса в класс с наростающей популярностью. Такие гулящие тетради в клетку называли «анкетами». Они были идейными революционерами своего времени, прародителями соцсетей. С острыми, забавными, риторическими и банальными вопросами, а иногда и вопросами с подтекстом, анкеты составляли целый мир. Свой тайный мир надежд и откровений, планов и любви, с легким налетом игры, в которую были вовлечены все.

Перебирая старые книги и тетради и удивляясь их живучести, я наткнулась на одну, обклеенную наклейками и вырезками из журналов. Во время переезда находится много разных вещей, но мало кто из нас ожидает увидеть вещь, на которую можно было бы повесить ярлык истории. Хотя мы часто сохраняем свои старые игрушки, одну – самую любимую, которую впоследствии разбирают на части наши дети, но, видимо есть какая-то магия в словах, написанных на бумаге, полустертых временем, внезапно ставших нам такими близкими. Я перечитывала старую анкету, как будто прощаясь со всем, что когда-то составляло мою жизнь и окружающий меня мир. А еще через некоторое время эта безмолвная хранительница чужих тайн отправилась на стопку макулатуры, которую в свою очередь переработают и используют в новых целях.

Это был не обычный переезд, пожалуй, даже вовсе и не переезд, а бессрочный отъезд без права на размышления. Эмигрантка – этот статус закрепится за мной с того дня на много долгих лет, разделив жизнь на короткие, но многозначительные «до» и «после». Эти два наречия стали обязательными и неизбежными практически при любом разговоре. С помощью этих же наречий определялась и степень удовлетворенности своим положением.

Одна из самых типичных фраз эмигрантов – до переезда мы… а дальше можно услышать все что угодно, от милых детских воспоминаний до сожалений о неудачной карьере или любви. Во время встреч эмигрантов в подобных разговорах участвуют все без исключения – от самых удачливых, чья жизнь после переезда существенно и качественно улучшилась, до самых невезучих, мечтающих о доме, но так никогда и не решившихся вернуться. Эта коллективная ностальгия помогает почувствовать себя частью сообщества внутри большого общества, частью которого мы еще не стали. Чувство принадлежности можно назвать чем-то вроде пункта назначения у эмигрантов, который обычно не обсуждается, но при этом незримо присутствует во всех аспектах нашей жизни. Это постоянная ломка стереотипов, перестраивание и подстраивание, борьба с несчетным множеством внутренних голосов, напоминающих о том, что правильно, что принято, что важно – но только не здесь, а там, откуда мы приехали. Это желание вписаться в общую картину нового общества, какое-то бессознательное чувство благодарности и стремление к изменениям всего, что в нас есть «неправильного», «неподходящего», часто приводит к кризису личности, почти неизбежному разрыву с корнями, что позже проявляется в параноидальном стремлении к воссоединению с родиной – мы начинаем слушать только родную музыку, смотреть только отечественное кино, общаться исключительно со своими земляками, и все, что связано с условным периодом «до», окрашивается исключительно в положительные краски.

Первому поколению эмигрантов всегда сложно. И дело даже не в языке или вынужденной смене профессии. Мы приезжаем со своим багажом традиций, принципов, воспоминаний. Мы пытаемся втиснуться в сложный пазл незнакомого общества и постоянно обнаруживаем лишние углы в своем собственном пазле. Мы подтачиваем их, срезаем, если нужно, чтобы подходить по форме и размеру, иногда жертвуя самым дорогим, но через какое-то время новые углы снова выталкивают нас из общей, казалось бы, законченной картины. И снова начинается процесс преобразования. Он, собственно, никогда и не прекращался, просто иногда границы лунки оказываются настолько размытыми, что нам кажется, мы достигли той самой идеально подходящей формы. Но это чувство никогда не бывает постоянным.

У переселенцев первого поколения есть одна отличительная черта – чем продолжительнее период от того символического барьера, именуемого «после», тем сильнее проявляется метаморфоза родного языка, обогащенного странными словами-мутантами (смесью родного с иностранным), беспардонно внедрившимися в гладкое полотно нашей речи, при этом восприятие значения слов неожиданно обостряется. Так, скажем, английское starvation для меня имеет гораздо меньший эффект, нежели русское голод. А финское koti по глубине восприятия будет слабее, чем русское дом. Эмоциональная связь с родным языком за пределами родины значительно

усиливается, в то время как рамки его использования заметно сужаются.

В эмиграции мы становимся более терпимыми, мы учимся принимать разные культуры и обычаи, даже если они нам чужды и непонятны, мы учимся не привязываться к вещам, ведь однажды мы уже потеряли все – дом, работу, друзей, знакомые маршруты, привычное времяпрепровождения, кучу разных мелочей и даже природу. Наверное, мы даже становимся немного философами.

Ностальгия имеет удивительную черту преображать и видоизменять прошлое. В студенческие годы мы часто собирались большими компаниями дома у знакомого японца, профессора русского языка. У него было много интересных книг на японском, русском и английском. Мы брали их почитать, иногда забывали возвращать и с невинным выражением лица обещали вернуть в следующий раз. Он хорошо помнил место каждой книги на своих полках, занимавших три стены от пола до потолка, и всегда помнил, кому он ее дал – феноменальная память, ведь профессору Йокояме было уже далеко за шестьдесят. Кроме книг в его доме было огромное собрание произведений искусства – от живописи и каллиграфии до японских кукол и всевозможных деревянных фигурок. Для нас, юных студентов факультета филологии, это был не дом, а сундук Пандоры. Удивительными были и люди, бывавшие в гостях у профессора Йокоямы. Зайдя к нему на чай, можно было встретить музыкантов-барабанщиков Кодо, чьи ритуальные барабанные ритмы воспроизводят обычаи древних аграрных традиций Японии; актеров гастролировавшего тогда у нас театра Кабуки; мастеров икебана.

Обстановка в доме у профессора всегда была неформальной, поэтому мы так любили этот старый дом в центре Киева, – вверх по небольшому переулку, всего в пяти минутах ходьбы от знаменитых Золотых Ворот, – эту лестницу с огромными пролетами и квартиру на четвертом этаже. Нам никогда не нужен был повод, чтобы зайти к профессору Йокояме, а понятия времени на этом маленьком кусочке Японии в самом сердце беспокойного Киева не существовало в принципе, и мы часто засиживались до полуночи, потом в спешке пытаясь поймать последнее метро.

За свою жизнь профессор много попутешествовал, прежде чем осесть на этом историческом клочке земли, у самых ворот, некогда ведущих в Верхний город, где тысячу лет назад жили бояре и князья Киевской Руси. Он мог в мельчайших деталях описать терракотовую армию у мавзолея первого китайского императора Цинь Шихуанди, Зимний дворец в Петербурге или знаменитый золотой павильон Кинкакудзи в Киото; он цитировал наизусть хайку Басё и тут же их переводил, не полагаясь на книжные переводы, пересказывал целые отрывки из «Войны и мира» Толстого, «Старик и море» Хэмингуэя и других мировых классиков; он был осведомлен о самых новейших веяниях в искусстве, и, казалось, не было предела способностям этого человека. Пожалуй, в чем-то он был похож на свой дом, и мы с ненасытной жадностью вбирали в себя каждую крупицу информации, которой он был пропитан. Однако, несмотря на свою феноменальнуюу память в литературе и искусстве, профессор Йокояма любил повторять свои истории несчетное количество раз, совершенно забыв, что он нам их уже рассказывал. Мы охотно прощали ему эту забывчивость, потому что само присутствие этого необычного человека в нашей жизни было удивительным подарком судьбы.

Его супруга – простая украинская женщина, носилась вокруг нас с закусками и напитками (эдакой смесью славянской и японской кухни), чтобы мы ни в коем случае не ушли домой голодными, отбирала у самых активных бутылки с алкоголем и учила желающих делать суши, которые после многих лет брака с профессором у нее получались не хуже, чем у самих японцев.

– Какой Ваш любимый фильм советского периода? – спросили мы как-то профессора Йокояму, мысленно пытаясь угадать его ответ.

– «Мимино», – не задумываясь ответил профессор и улыбнулся своей загадочной улыбкой.

Я разочарованно вздохнула и посмотрела на своего приятеля (в тот день нас было только двое), на его лице я прочитала то же выражение разочарованности и непонимания. В основе сюжета фильма «Мимино», как мы помним, лежит история летчика Валико в исполнении Вахтанга Кикабидзе, перевозящего грузы в небольшом городке горных районов Грузии. Однажды, застряв на аэродроме в Тбилиси, Валико встречает старого знакомого из летного училища, который теперь управляет большими пассажирскими лайнерами на международных авиалиниях. С того дня Валико мечтает о большой авиации и за этим отправляется в Москву. Однако, добившись своей мечты, герой не чувствует ожидаемого удовлетворения и счастья, и вместо чужеземных панорам перед глазами Валико все чаще всплывают родные горы и его маленький вертолет. «Если связать вертолет цепью, – спрашивает его малолетний племянник, – то кто победит?» «Цепь,» – отвечает Валико.

Я пересматривала этот фильм не один раз, и все время удивлялась, что же такого интересного нашел в нем профессор Йокояма, чтобы назвать его самым любимым среди многочисленных шедевров советского кинематографа. И вот, однажды вечером, на шестом этаже типовой финской семиэтажки, в своей квартире с огромным окном на всю стену и видом на небольшую сосновую рощу я решила снова пересмотреть «Мимино». Без проблем отыскав фильм на Youtube, я с благодарностью подумала о создателях World Wide Web и вспомнила профессора Йокояму. Мне очень хотелось верить, что он все так же принимает гостей в своей просторной квартире у Золотых Ворот и рассказывает им бесконечные истории из своей жизни. С тех пор на вопрос о любимом фильме советской эпохи я всегда не задумываясь отвечаю «Мимино», и загадочная улыбка профессора неизменно проплывает у меня перед глазами.

«Только цепь-то порвалась, – каждый раз хочется сказать мне главному герою, цепь порвалась…»

Суоми

Главный вход Центральной Железнодорожной станции в Хельсинки

Женщины-эмигранты – это особая категория переселенцев, наиболее беззащитная и уязвимая. Им труднее найти работу, чем оказавшимся в таком же положении мужчинам. Они часто становятся жертвами своих мужей и всевозможных «добродетельных» организаций. В случае беды, им некуда пойти, не с кем посоветоваться, а плакаться такой же подруге по несчастью бывает просто стыдно. Нередко присутствует еще и языковой барьер, таким образом, шансы на получение какой-либо мало-мальской помощи практически сравниваются с нулем.

Путешествуя по Иордании, я наблюдала за жизнью и бытом иракских беженцев. И здесь особое внимание хотелось бы обратить на беженок, которые зарабатывают себе на хлеб тем, что продают сигареты в переходах, убирают в домах зажиточных йорданок, которые, кстати сказать, не так давно сами были беженками из соседней Палестины, – какая ирония судьбы! – или пытаются сбыть всякую мелочь путем door-to-door трейда. Лишенные всего, а главное, надежды на то, чтобы быть принятыми, они растят своих детей, которым часто приходится ходить в школу за несколько километров от дома. По этой и по многим другим причинам дети иракских беженцев в Иордании часто вообще не посещают школу. Конечно, среди беженцев в Иордании есть и весьма зажиточные, преуспевшие в том или ином бизнесе. Однако это повествование не о них.

Мы часто бродили по забытым уголкам Иордании, наблюдая за жизнью бедуинов, которая мало изменилась за последние столетия индустриальной революции и технического прогресса. Именно там, в Иордании, в этой красной пустыне, где все за день покрывается бурой пылью и даже воздух от этого кажется бурым, где еще совсем недавно, до переселения палестинцев, были лишь бедуины со стадами овец да скорпионы в песках вади Рам, я поняла, что нет предела человеческому одиночеству. В памяти всплывали фигуры древних пророков, их простая и непритязательная жизнь, и их послания, обращенные ко всем нам – в прошлом, настоящем и будущем. Это были послания мира, единства и взаимоуважения, которые мы так быстро забыли и превратили в мертвый культ, коему можно предаваться по пятницам, субботам или воскресеньям, или даже пять раз в день – не задумываясь, мало что понимая и, более того, не желая понимать. Это как замкнутый круг, единственным выходом из которого – разбить его, протянуть друг другу руку, вспомнить о том, что все мы дети Земли и в землю вернемся.

Это странное, почти невероятное стечение обстоятельств, это мистическое соединение химических элементов, давшее не только начало, но и само определение жизни, послужило причиной, по которой мы все сейчас ходим на работу, пьем свой утренний кофе, читаем вечернюю газету. И, быть может, именно в этой исторической памяти заложены секрет единства и способность к принятию. Возможно, вернувшись к нашим доисторическим истокам, мы научимся жить так, чтобы не разрушались семьи, и тогда можно будет помечтать за стаканом ароматного вина в маленькой столовой у стен монастыря в горах Кипра об утопическом обществе. А может быть, даже попытаться его построить.

Речь, однако, пойдет не о Кипре и не о Иордании, а о суровой Скандинавской стране, которую зимой заметает снегами, превращая в царство Снежной Королевы из сказки Андерсена. Страна Суоми, где по дороге на Северный Полюс, вероятно, можно встретить старую саамку, с которой повстречалась Герда, потому что народ саамов там проживает до сих пор. Оттесненные далеко к северу, они редко смешиваются с финнами и ведут обособленный образ жизни. Численность saamelaiset или sami в пределах страны Суоми невелика, всего около шести тысяч человек. Согласно одной из версий, само название этого народа происходит от слова «земля», что как нельзя более подходит этим древним шаманам, с таким трепетным уважением относящимся к душам своих умерших предков.

Однажды, во время одного из своих путешествий по малолюдным финским городкам, случилось мне повстречаться со старой самкой.

Путь мой начинался с Центральной железнодорожной станции в Хельсинки, рядом с которой расположился небольшой автобусный терминал – скорее просто группа остановок под открытым небом, откуда уходили автобусы в направлении зоопарка, несколько дальних маршрутов и внутригородские. Мой автобус уходил из центрального автобусного терминала Камппи, куда я и направилась, спустившись в метро, находящееся прямо под гранитными плитами вокзала. Однако здесь хотелось бы немного задержаться, чтобы описать здание Центральной железнодорожной станции, разительно отличающееся от своих сестер из других европейских и скандинавских стран. Выполненное в стиле Art Nouveau или попросту модерн, оно монолитно восседает в центре города, своими гранитными стенами напоминая скалы и утесы Скандинавского полуострова. Отличительными чертами станции является башня с часами и две пары фигур, держащие в руках сферические лампы. Архитектор Элиэль Сааринен на удивление гармонично объединил элементы различных движений искусства с основной темой финского национального деревенского стиля. Тем не менее, ярко выраженный стиль модерн особенно акцентирует внимание на статуях с лампами, в хмурые дни и темные ночи освещающие начало пути и встречающие уставших путников.

Итак, оставив позади гранитные стены Центральной железнодорожной станции, я отправилась в главный автобусный терминал – ультрасовременное здание, выполненное из стекла и металла, с четкими линиями магазинов, кафе, ресторанов, банков, почтового отделения и других таких необходимых для жизни среднестатистического гражданина учреждений.

Отыскав свою платформу, в предвкушении увлекательного путешествия, я вошла в автобус и забралась на мягкое сиденье. Тут-то я и заметила свою необычную попутчицу. Справедливости ради, надо отметить, что поначалу я приняла ее за финку. Роста она, правда, была невысокого, волосы темные с проседью, а в маленьких глазах отражалась та мудрость, которую нам может подарить лишь жизнь, полная трудностей и потерь. Путь наш продолжался около полутора часа, и она рассказала мне одну легенду, передающуюся в их народе из уст в уста. Легенда эта была о сотворении мира и о противостоянии добра и зла. Она гласила о том, как верховный бог Юбмел во время акта сотворения наполнил озера молоком и каждой траве дал по ягоде, однако злой дух Перкель воспротивился подобному земному раю, и объявил войну Юбмелу, таким образом, мир стал таким, каким мы его знаем. Противоборство между Юбмелем и Перкелем, однако, на этом не закончилось. Заковав верховного бога в цепи, коварный дух зла погрузил землю во мрак агрессии и невежества до тех пор, пока Юбмел не вырвался из оков. Это бесконечное противостояние добра и зла продолжается и по сей день: Скует Юбмел Перкеля цепями, и на земле восстанавливается справедливость, вырвется из цепей Перкель – и мир снова погружается во мрак; войны и бесчинство берут верх над добродетелью. Так всегда было, и так всегда будет, пока стоит мир.

Я слушала ее молча, не перебивая, а когда автобус подъехал к небольшому городку Порвоо, где мне нужно было выходить, вежливо попрощалась. Больше я ее никогда не видела. Но ее глаза и рассказанная ею легенда еще долго не выходили у меня из головы. И, глядя на суровые гранитные скалы, я воображала сидящего там духа зла, огромного, страшного, закованного в тяжелые цепи, вот-вот готового вырваться на свободу. Подобное фантасмагорическое зрелище так соответствовало окружающей природе, этим высоченным вековым соснам, кристальным озерам, холодному вспененному морю, по которому когда-то вели свои корабли викинги, ворвавшиеся в прочный, казавшийся незыблемым, мир Киевской Руси, пришедший на смену изящному миру римлян и эллинов.

Однако дух зла, этот вечный искуситель, не мог больше оставаться таким, каким представляли его древние саамы. Он преобразился, приспособился, он научился красиво одеваться и пользоваться парфюмом, у него была приятная, завлекающая улыбка, он предлагал нам купить очередной айфон в магазине за углом, и он же доказывал нам необходимость Иракской войны. И мы верили, мы поддавались на его мягкий околдовывающий голос, на его убедительные слова, уверенные в том, что Перкель все еще сидит, окованный цепями где-то на безлюдной скале в стране Суоми, в царстве Снежной Королевы. А тем временем, далеко на Ближнем Востоке, горели дома, взрывались бомбы, убивая детей, отрывая конечности немощным старикам, оставляя женщин вдовами, заставляя их бежать в страны, которые были им чужие, которые никогда не станут домом.

Страна Суоми, эта воинственная дева на карте мира, соединяющая необъятные просторы России со Скандинавским полуостровом, пожалуй, стоит уделить немного внимания ее самобытному ландшафту. Турист, приезжающий сюда, непременно спешит запечатлеться на Сенатской площади в Хельсинки, у Белого собора, рядом со статуей Александра Второго, построившего этот город как маленькую копию элегантного Санкт-Петербурга. Здесь вам и чистые улочки с разноцветными домами, и скверики, и фонтаны, и набережная. Здесь и Успенский собор для православных христиан – достаточно лишь подняться немного вверх от набережной, и перед глазами встает скромный, но оттого еще более великолепный силуэт собора, выстроенного из красного кирпича. Купола его гордо вздымаются над городом, и иногда кажется, будто они касаются облаков.

И все же, Хельсинки – это новый город, в нем не чувствуется истории, в нем нет финского духа, той скромной простоты, о которой хочется сказать: о, sancta simplicitas! (о, святая простота!). По Хельсинки хорошо бродить вечером, за каким-нибудь воодушевленным разговором об искусстве, этому способствуют множество выставок и картинных галерей, открытых в этом городе, стоящем на Финском заливе, за последние несколько лет. В Хельсинки хорошо сидеть за чашкой кофе и почитывать что-нибудь из новых популяризаторских философских изданий. Здесь не найдешь местных традиций, здесь слишком много туристов, слишком много приезжих. Они создают свежую культуру, где старое переплетается с новым, где Восток встречается с Западом; как скульпторы, они лепят современное лицо этого города. Где же найти ее, эту национальную sancta simplicitas? Можно поехать в Порвоо – маленький городок в двух часах езды на северо-восток от столицы. Старинные локомотивы, узенькие улочки, выглаженная временем брусчатка, широкая река, разделяющая этот городок на «старый» и «новый». Приятно пройтись по тамошним деревянным мостикам, соединяющим эти старый и новый миры. Быть может, стоило бы обратить на них внимание ученого мира, так активно изучающего возможность построения машины времени, ведь сколько усилий можно было бы сэкономить! И к черту все эксперименты и теории о wormholes! Ведь можно просто приехать в этот маленький провинциальный городок Скандинавского полуострова, ступить ногой на деревянный мост, и вдруг из высокоразвитой индустриальной страны переносишься на несколько столетий назад, и уже ловишь себя на том, что прислушиваешься, а не раздастся ли из-за угла топот копыт. Но нет, и здесь нет того исконного финского духа, который так хочется найти, так хочется понять.