Песни русалки

— Наверное, просто выспалась, — сказала Катя.

Мать перекрестила её. Машинально, как крестят чашку перед тем, как налить в неё кипяток.

Катя улыбнулась. Внутри плескалась вода.

ГЛАВА 4. Первый год

После той ночи, когда Катя вернулась из реки мокрая и без единого синяка, в ней что-то сломалось. Не сразу — как трещина в стекле: сначала тонкая, незаметная линия, потом она ползёт дальше, ветвится, и однажды стекло рассыпается.

Первые недели она ходила как в тумане. Мать думала — шок. Отец — капризы. Ленка Сорокина звонила, звала гулять — Катя отказывалась. Подруги из школы (те, кто ещё оставался в деревне) заходили в гости — она сидела молча, смотрела в окно, улыбалась чему-то своему.

— Ты какая-то странная, — сказала однажды Света. — С тобой всё в порядке?

— Всё, — ответила Катя. — Просто выросла.

— Из-за Данилы? Ты его больше не видела?

— Нет. И не хочу.

Света не поверила, но спорить не стала.

Катя перестала петь. Раньше она пела везде — в душе, на кухне, за уроками, по дороге в школу. Теперь из её комнаты не доносилось ни звука. Мать заметила через месяц, спросила:

— Ты чего не поёшь?

— Выросла, мам, — ответила Катя, и в голосе её было что-то такое, от чего матери стало не по себе.

Катя смотрела на свои руки. Кожа стала тоньше, бледнее, сквозь неё проступали голубоватые жилки. Она проводила пальцами по запястьям — кожа была холодной, даже в жаркий день. Она начала замечать, что чай в её кружке остывает быстрее, чем у других. Что под её ладонями клеенка на столе становится влажной.

Никто этого не замечал. Или не хотел замечать.

Она перестала выходить во двор. Перестала помогать матери на огороде. Сидела в своей комнате, перебирала ракушки — приносила их с реки тайком, по ночам, когда все спали. Ракушек было много: мелких, перламутровых, с острыми краями, гладких как атлас. Она нанизывала их на нитки, делала браслеты, ожерелья. Сначала просто так, чтобы занять руки. Потом заметила: когда она дарит украшения девчонкам в школе, у тех что-то меняется. Ленка, получившая браслет из розовых ракушек, через неделю влюбилась в тихого парня из соседнего села — и он вдруг ответил ей взаимностью. Светка, носившая кулон на шее, перестала бояться контрольных и вдруг начала получать четвёрки.

Катя не понимала, как это работает. Просто знала: надо отдать эту ракушку этой девочке, а эту — той. И всё.

Она перестала ходить в школу месяца через три после того, как всё случилось. Учителя звонили матери, мать ругалась, Катя молчала. В конце концов её оставили в покое — зачем заставлять, если всё равно не пойдёт?

В доме стало тихо. Отец, заметив, что дочь почти не выходит из комнаты, сначала ругался, потом махнул рукой. Мать плакала по ночам, но Катя не утешала. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала. Что-то плескалось внутри неё. Вода.

Она ждала.

Лёха Морозов жил в городе, в старой хрущёвке на окраине. После того, что случилось на реке, он уехал из деревни почти сразу — устроился на шиномонтаж, снимал комнату у алкоголички тёти Зины. Пил редко, работал много, девушки у него не было — он был некрасив, кривоног, с мелкими быстрыми глазами, и женщины чувствовали в нём что-то ненормальное, хотя не могли объяснить что.

Первые месяцы он не вспоминал о Заречье. Та ночь стёрлась из памяти, как грязное пятно — он не думал о ней, не рассказывал никому, даже не обсуждал с Витькой, когда тот звонил. Всё прошло, всё забылось.

Но в начале весны, через полгода после того дня, к нему пришли кошмары.

Сначала просто снилась вода. Чёрная, неподвижная, без берегов. Лёха стоял по колено в реке и чувствовал, как кто-то смотрит на него со дна. Он просыпался в холодном поту, но не мог вспомнить, кого видел.

Потом вода стала появляться наяву. Однажды он открыл кран, чтобы помыть руки, и из него потекла не чистая вода, а мутная, с песком и тиной. Лёха зажмурился, открыл глаза — текла обычная, прозрачная. Показалось.

Через неделю он обнаружил на полу в коридоре мокрые следы босых ног. Маленьких, узких, женских. Следы вели из ванной в его комнату и обрывались у кровати.

— Тётя Зина, вы мылись? — спросил он хозяйку.

— Я третий день баню топлю, какой душ? — ответила та. — Тебе померещилось.

Лёха вытер пол тряпкой, но на следующий день следы появились снова. Он запер дверь в ванную на ночь — утром следы были внутри комнаты.

Страх приходил медленно, как поднимающаяся вода. Лёха начал пить — не много, но каждый вечер, чтобы отключиться. Это помогало — по ночам он не просыпался, спал как убитый. Но днём чувствовал на себе чей-то взгляд. Оборачивался — никого. Только тени по углам.

В августе, за месяц до того, как всё должно было случиться, Лёха впервые увидел её. Не во сне — наяву. Он возвращался с работы, шёл через двор, и вдруг замер. У подъезда, на скамейке, сидела девушка в тёмно-синем платье, босая, с длинной русой косой через плечо. Она не смотрела на него — она смотрела на свои руки, перебирала ракушки.

Лёха узнал её не по лицу — по волосам. Тем самым, которые он видел во сне. Он хотел подойти, спросить, но ноги прилипли к асфальту. Девушка подняла голову, улыбнулась — и исчезла. Скамейка опустела. Только влажное пятно осталось на досках.

В ту ночь он пил водку стаканами. Не помогло.

Катя в те дни почти не выходила из дома. Но иногда, по ночам, она просыпалась и чувствовала, что должна встать. Должна идти.

Она шла на реку — всё так же босиком, в одном платье. Садилась на отмель, распускала косу, зачерпывала воду и пела. Не всегда — только когда внутри поднималась та самая вибрация. Тогда она открывала рот, и из него не вырывалось ни звука, но вода вокруг начинала кипеть, рыбы выпрыгивали на берег, а в домах деревни люди просыпались в ужасе сами не зная отчего.

Она не знала, доходит ли её пение до Лёхи. Но чувствовала — да. Каждый раз, когда она пела, где-то далеко, в городе, человек в старой хрущёвке начинал метаться во сне и просыпаться в луже пота.

— Ещё немного, — шептала Катя. — Скоро.

И снова плела косу.

В сентябре, ровно через год после того, как она шагнула в реку, Катя проснулась с чувством, что пора.

Она не знала, откуда это знание. Просто встала утром, умылась, вплела в волосы ракушку — маленькую, белую, похожую на лепесток — и сказала матери:

— Я сегодня гулять пойду. Вечером.

— Куда?

— К реке.

Мать хотела возразить, но посмотрела на дочь и передумала. Катя стояла на пороге, бледная, с огромными глазами, и в её взгляде было что-то такое, отчего матери захотелось перекреститься. Она не перекрестилась — побоялась.

Вечером Катя надела то же тёмно-синее платье, распустила волосы и вышла из дома. Она не пошла к реке — она пошла на северную околицу, к болоту.

Там, за деревней, за полем, начиналось Чёртово болото — место, где даже в самый сухой год стояла вода и где, по слухам, тонули коровы и пропадали люди. Катя села на кочку, поджала босые ноги и закрыла глаза.

— Иди, — прошептала она. — Я жду.

Лёха не знал, зачем пошёл в лес. Он вышел из дома, сел в маршрутку, доехал до конечной, а потом побрёл по просёлку, не разбирая дороги. Его вело что-то — не мысль, не желание, а просто тяжесть в ногах, которая поднималась всё выше, пока не достигла головы.

Он шёл несколько часов. Сначала полем, потом лесом, потом тропой, которую никто не топтал. Болото встретило его тишиной — ни птиц, ни зверей, только хлюпанье под ногами и удушающий запах тухлых яиц.

Он увидел её на коряге. Катя сидела, свесив босые ноги в чёрную жижу, и расчёсывала волосы. Та самая девушка из снов, с того берега. Она была красивой — нечеловечески красивой, с прозрачной кожей и глазами, в которых не было дна.

— Здравствуй, Лёша, — сказала она.

Он хотел повернуться и убежать, но ноги увязли. Вода поднималась — не быстро, но неумолимо. Сначала до щиколоток, потом до колен, потом до пояса.

— Ты что? — прохрипел он. — Это ты?

— Я, — сказала Катя. — А ты помнишь меня?

Он помнил. Всё вдруг вернулось — лицо, слёзы, песок, платье в горошек, которое трещало под его пальцами. Он помнил, как она кричала. Как он смеялся.

— Не надо, — прошептал он. — Прости. Я не хотел. Это Данила. Данила заставил.

— Вы все одинаковые, — сказала Катя. Она перестала чесаться, наклонила голову набок. — И ты будешь первым, кто уйдёт.

Она не пела. Она засмеялась — тихо, беззвучно, но смех этот проник в каждую клетку его тела, и Лёха почувствовал, что его сердце останавливается. Не от страха — от чистого, всепоглощающего ужаса, перед которым смерть казалась избавлением.

Вода поднялась до груди. До горла. До подбородка.

— Нет! — закричал он и захлебнулся.

Тело нашли через два дня. На мелководье — там, где даже ребёнок не утонул бы. Вода была по колено. Он лежал на спине, лицом к небу, и улыбался.

Врач сказал: «Сердечный приступ». Соседям было всё равно, а родителей у него не было.

Катя вернулась домой под утро. Босиком, по росе. В руках она держала белую ракушку — ту самую, что утром вплела в волосы. Ракушка была раскрыта. Внутри, на перламутре, красовалась крошечная капля крови.

Она положила ракушку на подоконник, легла на кровать и уснула — первый раз за долгое время без снов.

Утром мать зашла в комнату, посмотрела на неё и не узнала. Катя похудела за ночь, под глазами залегли тени, но лицо стало ещё красивее — резче, чище, как у фарфоровой куклы. Волосы блестели холодным блеском, а на подоконнике белела ракушка, похожая на раскрытый рот.

— Кать, ты где была? — спросила мать.

— Гуляла, — ответила Катя, не открывая глаз.

— Ты вся мокрая.

— Река, мам. Я люблю реку.

Мать не стала спорить. Но когда вышла из комнаты, перекрестила дверь.

ГЛАВА 5. Второй год

После смерти Лёхи Катя будто заснула.

Не по-настоящему — она ходила, говорила, ела, но делала это так медленно, так нехотя, что мать начала тревожиться. Катя сидела за столом с открытыми глазами, но взгляд её был устремлён куда-то внутрь, в пустоту. Она отвечала на вопросы через раз, а иногда, сказав что-то, замолкала на полуслове и забывала закончить.

— Может, к врачу? — предложил отец.

— Какой врач? — отмахнулась мать. — С девкой что-то не так. Не к врачу её вести надо.

— А куда?

Мать не ответила. Она знала — к бабке, к знахарке, но боялась даже думать об этом. Стыдно.

Катя перестала просыпаться по утрам. Она могла лежать в постели до полудня, уставившись в потолок, и не двигаться. Мать будила — она вставала, умывалась, садилась к столу, но через час снова уходила в комнату и ложилась. Не спала — просто лежала.

Когда пришло время подавать документы в техникум (Катя хотела на ветеринара, любила животных с детства), она сказала:

— Не пойду.

— Как не пойдёшь? — мать всплеснула руками. — Ты же хотела!

— Передумала.

— А что же ты теперь будешь делать?

— Украшения делать, — ответила Катя и показала на окно, где на нитках висели браслеты из ракушек. — Они сами просят.

— Кто просит?

— Ракушки.

Мать заплакала. Катя смотрела на неё без жалости. Она уже не умела жалеть. Внутри неё, вместо сердца, плескалась вода — холодная, равнодушная, которая не плачет и не смеётся. Только ждёт.

В ноябре из дома ушла кошка. Васька, старая, ленивая, которая спала на печке и просыпалась только ради еды, однажды утром не пришла к миске. Мать искала её — звала, обошла двор, заглянула в сарай — нет. Погоревала и забыла.

А через неделю соседка сказала, что видела Ваську у бабки Марфы на другом конце деревни. Сидит на крыльце, мурлычет, гладится.

— Как она туда попала? — удивилась мать. — Васька никогда далеко не ходила.

— А может, чует что? — пожала плечами соседка.

Мать пошла к Марфе, хотела забрать кошку, но та сказала:

— Не пойдёт она к тебе. У вас в доме теперь не кошкино место. Водой пахнет.

— Какой водой?

— А такой. Ты дочку свою спроси.

Мать вернулась домой злая, но Кате ничего не сказала. Боялась.

Катя знала, что кошка ушла. Она не удивилась — животные чувствуют. Васька приходила к ней в комнату в последний раз, села на кровати, посмотрела долгим жёлтым взглядом, потом встала и ушла. Навсегда.

— Прощай, — сказала Катя вслед.

Всю зиму она почти не выходила на улицу. Редко — за хлебом в магазин, и то закутавшись в старую шаль, хотя мороза не чувствовала. Люди шарахались от неё — она стала слишком красивой, слишком бледной, слишком чужой. Белки глаз приобрели голубоватый оттенок, как у тех, кто долго смотрит на лёд. Губы стали почти белыми. Волосы росли не по-человечески быстро — за месяц коса становилась длиннее на ладонь.

— Водяница, — шептали старухи. — В реке крещеная.

Катя слышала, но не обижалась. Она сидела дома, перебирала ракушки, делала украшения и ждала. Ждала, когда наступит срок.