Геракл

Глава 7 Школьные годы чудесные

А понятия «пятидневная рабочая неделя плюс два выходных» тут не знали. Как и «шестидневная рабочая неделя плюс один выходной». Да эти граждане вообще не знали понятия «неделя»! Время для них двигалось по кругу, который разбивался на время посева и время сбора урожая. А всё остальное — от Лукавого. Гермеса, то бишь [1]. Зачем нужны более мелкие градации времени хлеборобам и пастухам? Их жизнь была подчинена великим циклам: рождение, взросление, женитьба, рождение детей, смерть. И внутри этого — ежегодное пробуждение земли, её знойное плодоношение и зимний сон. Что значили какие-то «дни», а тем более "часы" на фоне этой вечной, неторопливой карусели?

Из выходных — только религиозные праздники, которые случались не так и часто, как мне того хотелось. Их даты зависели от жрецов, наблюдавшими за полётом птиц, трещинами на лопатках жертвенных животных или просто «по внушению богов», что на практике означало — когда старейшины и басилеи сочтут нужным. И даже они были не отдыхом в нашем понимании, а иной формой напряжения: многочасовые шествия под палящим солнцем, заучивание гимнов, строгие ритуалы и обильные, но почему-то не приносящие радости жертвенные трапезы, после которых живот был полон, а душа — пуста. Мясо, сваренное в огромных котлах, часто было жёстким и пресным, хлеб — суховат, а общее чувство после пира напоминало не радость, а облегчение от того, что всё прошло без происшествий и гнев богов удалось отвести. Единственной отдушиной была возможность улучить момент и, притворившись уставшим, наблюдать за девушками, которые в праздничных пеплосах казались существами из иного, более мягкого и ароматного мира. Мы взрослели, так что на девушек нас смотреть уже было не только интересно, но и приятно.

Всё остальное пространство между этими редкими островками отдыха было сплошным, тягучим, как смола, трудом. Вставали затемно, когда звёзды ещё не думали тускнеть. Ложились с последним лучом солнца, когда тело ныло от усталости, а ум затуманивался, как вода в ведре после полоскания потной одежды. Засыпали мгновенно, словно падали в глубокий колодец, и лишь иногда в этом забытьи проносились обрывки снов — ярких, бессмысленных, как вспышки молнии в ночи. Дни сливались в однородную массу, которую можно было мерить только болью в мышцах, стёртыми в кровь ладонями да прибавившимся на палец ростом. Однообразие было таким плотным, что порою, проснувшись, я несколько секунд не мог понять, какой именно сегодня день из этой бесконечной череды. Лето сменялось дождливой осенью, осень — холодной, слякотной зимой, но суть дня от этого менялась мало, всегда находилось дело, требующее силы и выносливости. Бег, борьба, метание диска, бой на копьях, бой на мечах. Когда дорастём до взрослого размера, нам ещё обещали бег в доспехе и бой в доспехе. А пока, вместо доспеха бегаем с камнем в руках или друг с другом на закорках. Это было похоже на бесконечную подготовку к чему-то огромному и страшному, имя которому знали все, но произносили редко — Война. И всё же, в этой муштре была своя, странная поэзия. Чувство, когда после десятого круга по стадиону лёгкие горят огнём, а в ушах стучит кровь, но ты заставляешь ноги двигаться дальше — оно очищало мысли. В этот момент исчезало всё — и тоска по иному времени, и страхи, и даже собственное «я». Оставалось только тело, преодолевающее боль, и белая пустота в голове, в которой было странно спокойно.

В борьбе, когда всё решают доли секунды и инстинктивное движение, не оставалось места для тоски по другому миру. Здесь и сейчас — вот единственная реальность. Реальность песчаной площадки, резкого захвата, хриплого дыхания соперника и внезапного чувства полёта, когда земля уходила из-под ног. И потом — хлопок по плечу, помощь встать и молчаливое уважение в глазах того, кого только что бросил на лопатки.

Нам уже по двенадцать лет. Здоровые лбы, как про нас отозвался базелей Креонт, когда они с Амфитрионом сидели в мегароне под вино и сыр. Нам уже наливают сильно разбавленного, но эту кислятину пить невозможно. Вино здесь было не напитком удовольствия, а скорее ритуальным символом взрослости, таким же атрибутом, как первый настоящий щит. Его подносили в особой, неглубокой чаше — килике, и сам процесс — взять её, плеснуть подношение богам, сделать глоток, поклониться старшим — был частью обучения мужским обычаям. Его разбавляли водой в пропорции «один к трём», а то и больше, до состояния слегка мутной, терпкой воды с привкусом дерева и забродившего винограда. Пить это было невозможно — кисло и противно. Мы с Иолаем втайне пробовали добавить в кувшин мёду, но стало только хуже — сладкая гниль. Задумался над введением в рацион кваса. Пиво тут знают, хотя оно и редкое, а квас, почему-то, отсутствует. Меня не оставляла мысль о том прохладном, игристом, хлебном напитке, который так прекрасно утолял жажду в моём прежнем, смутном теперь, мире. Я даже начал потихоньку экспериментировать в укромном уголке за хлебным амбаром, заливая чёрствые корки тёплой водой и пряча глиняный кувшин в солому. Пока получалась какая-то мутная бражка с сомнительным запахом, но я не терял надежды. Это было моей маленькой, тайной связью с тем, кем я был.

Было забавно, когда в палестру пришли новые пайсы, я их называю пайсаны, ну и Иолай не отстаёт. Прибытие новичков было как ежегодное половодье: шумное, беспокойное, несущее свежий сор и новые течения в устоявшуюся жизнь нашего пруда. Так-то эта история повторялась в той или иной форме каждый новый набор. Но, обычно, пайсанам старшие товарищи успевали шепнуть с кем мелким в палестре не стоит связываться и всё проходило более-менее мирно. Кто-то из старших мальчишек, часто через третьи руки, передавал сводку: «Этого не трогать, он племянник оружейника, тот — молчалив, но в драке как демон, а вон те двое… с ними лучше вообще не связываться, они хоть и младше, но сыновья самого Амфитриона». И новички, кивая, с опаской поглядывали на указанных «местных достопримечательностей». Теперь же и мы с Иолаем сами стали пайсанами. Так что, наши старшие товарищи решили развлекаться на полную катушку и застегнули свои рты на пуговицу. Они стояли поодаль, ухмыляясь в кулаки, их глаза блестели от неподдельного веселья. Для них это был спектакль, билетом на который стало их зачисление в палестру. Они ждали представления, и мы не собирались их разочаровывать.

Начать следует, хотя бы, с того, что мы с братюней оказались раза в полтора крупнее мальчишек нового набора. Они были щуплыми, словно птенцы, только что выбравшиеся из гнезда. Их плечи узки, руки тонки, а в глазах читалась та особенная, напряжённая наглость, которая бывает только у маленьких, но собравшихся в стаю собачат. Вот что значит чуткое руководство мудрых учителей, как заметил Автолик. Я на него тогда озадаченно покосился. Похоже, мои выражения пошли в народ. Осталось только ввести обращение «сенсей». Этот Автолик, сын Гермеса, был существом хитрым и наблюдательным. Его божественный отец слыл богом-плутом, покровителем торговцев и воров, и сын, казалось, унаследовал все эти качества. Он никогда не лез в драку первым, но всегда оказывался там, где что-то происходило, и уходил с лучшим куском или самой сочной новостью. Автолик первым подхватывал все наши словечки и шутки, вплетая их в свою речь с таким невозмутимым видом, будто так говорили всегда. А после него все эти выражения подхватывали уже все. Так что очень скоро в обиход вошли фразы «пайсан сказал — пайсан сделал, а если не сделал, значит, пошутил», «громко — это гораздо громче, чем тихо», «Если ты испытываешь проблемы в пути, возможно, ты просто толстый и тебе тяжело идти» и коронное «запомни это, иначе забудешь». А ещё пайсаны называли друг друга «братюнями». Это обращение, странное для местного уха, прижилось мгновенно. Оно звучало одновременно и фамильярно, и по-свойски, создавая ощущение некоего тайного братства. Всё это для меня было одновременно и лестно, и странно — словно я невольно стал творцом какого-то микроскопического языка для нашего маленького племени.

Так вот, пайсаны, которые пришли в наборе этого года, были явно знающими друг друга, но не нас. А мы сидели после купальни на низенькой скамеечке. У нас до начала занятий, молитвами Амфитриона, дополнительный час самостоятельной подготовки. Подтягиваем то, что вчера не получалось. Ну и, конечно, после этого часа мы мокрые, как мыши и пахнем, как кони. Вот и споласкиваемся перед основными занятиями. Купальня представляла собой просто большой каменный резервуар с проточной водой, куда мы окунались с гиканьем, смывая с себя пот, пыль и усталость. После этого, завернувшись в грубые льняные вытирашки, мы сидели на солнышке, позволяя его теплу проникнуть в самые кости. Это были редкие минуты почти медитативного покоя, когда можно было ничего не делать, просто чувствовать, как тело тяжелеет, а мысли текут медленно и лениво.

Сидим, значит, с Иолаем, сохнем. Так и хочется сказать голосом Евдокимова: «а морды кррррасные такие». Но нет, морды обычные. Головы мокрые. Но они у нас сохнут. Да не знаю я почему, они всегда у нас сами сохнут. Лёгкий парок действительно поднимался над нами — признак отменного здоровья и горячей крови, как любил говаривать всё тот же Автолик, хлопая нас по загривкам так, что в глазах темнело. Мы сидели, прикрыв глаза, и вдруг этот мирный ход времени был нарушен.

Поднимаю взгляд — толпа новеньких подходит. Пайсанов шесть. Главный шёл впереди, чуть расставив локти, как петух, готовящийся к драке. Лицо у него было неглупое, но испорченное ранней самоуверенностью и жаждой власти в этой новой, незнакомой среде. Он оценивающим взглядом окинул нас, двух сидящих, закутанных в простыни, ссутулившихся мальчишек, явно решив, что мы — лёгкая добыча, идеальные кандидаты для утверждения его авторитета. В его глазах читался не просто наезд, а целый ритуал подчинения, который он, видимо, не раз наблюдал или испытывал на себе. Прищурился он на нас с презрением и выдал,

— Опа, а это кто такие? Что-то я вас тут раньше не видел. Значит так, за право заниматься будете платить мне по три обола в день. Ясно? Или объяснить подоходчивее, в ухо там, например.

Он сделал паузу, давая словам впитаться. Его товарищи, стоя сзади, переминались с ноги на ногу, стараясь выглядеть суровыми и поддержать начинание своего лидера. Один из них, самый маленький и тщедушный, даже попытался нахмуриться, но получилось это у него жалко и неискренне, как у щенка, пытающегося рычать. В воздухе повисло молчание, которое он, очевидно, считал знаком страха и готовности к капитуляции.

— Чего ж неясного, — говорю я, — ты все прям по полочкам разложил. Верно, братюня?

Я даже не повернул к нему головы, говоря это Иолаю. Тот, не открывая глаз, лишь чутко приподнял бровь, улавливая мой тон. В нашей с ним жизни уже выработался свой язык полунамёков и мгновенного понимания.

— Точно, — кивает Иолай, — Вот бы все так доступно объясняли. Верно, братюня?

Он наконец открыл глаза и посмотрел на вымогателя с видом простодушного любопытства, как ученик на особенно красноречивого учителя и поинтересовался,

— Мне только одно непонятно. За что именно мы должны платить тебе по два обола?

Парень даже обалдел от такой неприкрытой тупости. Его уверенность дала первую трещину. Он ожидал страха, покорности или, на худой конец, дерзкого отказа. Но эта игра в непонимание, это нарочитое снижение суммы с трёх оболов до двух выбило его из колеи. Он даже на мгновение растерянно посмотрел на своих, ища поддержки, но те тоже не поняли, как реагировать на такую глупую, как им казалось, реакцию.

— Я же тебе сказал, балбес, за право заниматься в палестре! — Он уже почти кричал, стараясь вернуть разговору нужный, угрожающий тон. Алый румянец выступил у него на щеках и шее, резко контрастируя с бледностью лба. Он выглядел как раздутый индюк.

— А-а-а, — обрадовано протянул Иолай. — Ты и правда так здорово всё объясняешь! Хорошо бы, учителя в палестре так же всё доступно объясняли, как ты! Вот теперь я всё-всё понял! А ты, братишка?

Он повернулся ко мне, и в его глазах искрилась весёлая, хищная искорка. Это был тот самый взгляд, который бывал у него перед самой отчаянной шалостью. Представление входило в самую интересную фазу. Нас должны были начать бить.

— А я сразу всё понял, потому что я хорошо кушал кашку, слушал маму и вообще я умный, — ответил я. — Я только не понял, почему мы должны платить ему по оболу.

Я наконец поднял на него взгляд, сохраняя на лице выражение полнейшей, почти идиотской искренности. Я даже слегка скосил глаза, чтобы выглядеть ещё глупее, и позволил нижней губе отвиснуть, как у совсем несмышлёного ребёнка. Внутри же всё пело от предвкушения.

Парень уставился на меня беззвучно открывая и закрывая рот. Казалось, в его голове что-то щёлкнуло. Он осознал, что его просто водят за нос, и ярость, смешанная с унижением, захлестнула его. Теперь путь к отступлению был отрезан — при своих он должен был доказать, что он не тот, над кем смеются. И он со всей мочи заорал,

— Ну всё, вы меня достали! А ну, живо встать!

Он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. Его кулаки были маленькими, костлявыми, с белыми костяшками. Он выставил их вперёд в неловкой, детской боевой стойке. Его спутники, ободрённые этим решительным движением, тоже сгруппировались, готовясь к действию. Они нерешительно двинулись за ним, образуя нечто вроде полукруга. Их движения были скованными, неотработанными — видно было, что драться толпой они не умеют.

А мы и встали. И посмотрели на него. Сверху вниз. Так-то мы сидели, завёрнутые в вытирашки, это что-то вроде наших простыней. А тут мы из них встали. Это был самый эффектный момент нашего маленького спектакля. Когда мы поднялись во весь рост, вытирашки упали к нашим ногам. Мы предстали перед ними не как два мокрых птенца на скамейке, а как два молодых атлета, чьи тела, хоть и принадлежали двенадцатилетним, уже были прочерчены рельефом мышц, налиты силой постоянного шестилетнего труда. Плечи, широкие для нашего возраста, спина, на которой играли ромбовидные мышцы, ноги, прочные и жилистые, как стволы молодых деревьев. Мы стояли босые, в одних набедренных повязках, и наше молчаливое физическое превосходство было ошеломляюще очевидным. Солнечный свет лег на наши плечи и торсы, подчеркнув разницу в комплекции. Мы вытянулись во весь рост, и смотрели на их предводителя сверху вниз, с лёгким, почти вежливым интересом.

Парень с лица явно сбледнул. В его глазах мелькнул чистейший, животный ужас. Это был инстинктивный страх более слабого зверя перед внезапно оказавшимся рядом хищником. Он даже отшатнулся на полшага, непроизвольно. Расчёт на лёгкую победу рухнул в одно мгновение. Но отступать было поздно. Оставался только один шанс — бросить на нас всю свою банду, надеясь на численное преимущество. Его крик был уже не командирским, а истеричным, полным отчаяния.

— Бей их!

А сам под этот кипеш попытался улизнуть за их спины. Он совершил роковую ошибку, показав нам спину.

Потому что, мы оказались быстрее. Наши движения были отточены годами совместных тренировок. Я — за правую руку, Иолай — за левую. Рывок, и мы уже понеслись, как одно странное трёхтелое существо, легко обойдя нестройную атаку его растерявшихся товарищей. Парень в наших руках взвизгнул от неожиданности, почувствовав нашу хватку, его ноги беспомощно болтались в воздухе не доставая до земли. Так мы и побежали по кругу стадиона. Оказалось, что когда вдвоём несёшь одного, то это гораздо проще, чем таскать друг дружку. А этот ещё и явно мельче нас. За нами гнались. Их крики — «стой!», «отпусти!», «сейчас вам будет!» — доносились сзади. Но в них не было уже никакой силы, только запыхавшаяся злоба. Крики быстро перешли в хриплое, прерывистое пыхтение. Они бежали нестройной, сбивающейся кучей, мешая друг другу, наступая друг другу на пятки. Мы же бежали спокойно, дыша в такт бега, как делали это сотни раз. Наше дыхание было ровным и глубоким. Я чувствовал, как лёгкие расширяются, а мышцы ног работают, как хорошо смазанные механизмы. Наш «пассажир» болтался между нами, как мешок с зерном, пытаясь вырваться, но наши хватки, привыкшие удерживать скользкие от пота тела в борьбе, были железными.

Мы не стали отрываться далеко. Зачем лишать погоню надежды догнать и накостылять? Мы специально сбрасывали темп, когда они начинали отставать, подгоняя их новой волной насмешек. «Эй, вы там, не спотыкайтесь!», «Поднажмите, так вы своего предводителя никогда не догоните!» — кричал Иолай через плечо. Он кричал, даже не запыхавшись, и от этого его слова звучали особенно обидно. Это было не просто бегство, а публичная экзекуция, унизительный парад для всей палестры, мимо которой мы неслись по кругу. Вот только, бежали мы уж очень неровно, отчего нашего пассажира безбожно трясло. Мы нарочно подпрыгивали на кочках, резко меняли направление, закладывая виражи. Его голова моталась из стороны в сторону, зубы стучали. Сначала он ругался, потом умолял отпустить, а потом замолчал, только хватал ртом воздух, и цвет его лица из белого стал переходить в неприятный землисто-зеленоватый оттенок. Когда он стал нежно салатового цвета мы его выбросили в лужу, скопившуюся после ночного дождя у стадиона и пошли проверять преследователей. Бросок был точным и аккуратным. Он шлёпнулся в самую середину лужи, подняв фонтан брызг, и замер, сидя в холодной воде, не в силах сразу пошевелиться, униженный, мокрый и жалкий.

Старшие мальчишки тихо икали от хохота, глядя на это зрелище. Они держались за животы, давились от смеха, а некоторые даже упали на колени, стуча кулаками по земле. Для них это была идеальная месть за все наши прошлые проделки, помноженная на чистое, неконтролируемое веселье. Их молчание окупилось сторицей, доставив им немыслимое удовольствие.

Мы с Иолаем, оставив главаря отмокать, направились посмотреть, как, собственно, идут дела у наших преследователей. Те постанывая сидели на земле. Они честно гнались за нами три круга. Три круга по мягкому песку стадиона, да ещё в неподготовленных для такого спринта сандалиях, стали для них настоящей пыткой. Они лежали и сидели на обочине беговой дорожки, с лицами, пурпурными от натуги, ловя ртом воздух. Один лежал на спине, уставившись в небо стеклянными глазами, другой сидел, обхватив голову руками, его плечи судорожно вздымались. Воздух со свистом входил и выходил из их раскрытых ртов. Один даже силился тошнить. Он склонился набок, судорожно кашляя, но из него выходила лишь горькая слюна. Три круга в полную силу — для неподготовленных это был приговор. Они выложились полностью, а мы даже не начали по-настоящему уставать. Собственно, мы, даже, не вспотели. Мы подошли к ним медленно, сложив руки на груди.

— Жалкое зрелище, — констатировал я. Мой голос звучал спокойно и почти с сожалением, как у учителя, разочарованного неудачей учеников.

— Душераздирающее зрелище, — согласился Иолай обходя сипящую и хрипящую группу преследования. Он даже прищёлкнул языком, как это делает пастух, глядя на хворого ягнёнка. — Ну вот, так я и думал, с этой стороны ничуть не лучше!

Он завершил круг, покачав головой с комичной серьезностью. В его словах прозвучал итог не только этой погони, но и всей их затеи с вымогательством. Они проиграли на всех фронтах: и в силе, и в скорости, и в духе. И все в палестре теперь это видели.

Комментарии:

[1] Лукавый — Одно из прозвищ Гермеса. Другое, так же, известное вам прозвище — Ангел, то есть, Посланник.

Глава 8 Любите ли вы театр(зачёркнуто) музыку так, как люблю её я?

Солнце Арголиды не просто светило — оно карало. Оно выжигало траву на склонах холмов, превращая её в жесткую, колючую солому, и накаляло мрамор колонн так, что прикоснуться к ним было все равно что сунуть руку в горн Гефеста. Но настоящая пытка происходила не на улице, где звенели цикады, а здесь, в прохладной тени перистиля, где воздух застыл, словно муха в янтаре, и дрожал от звуков, за которые в моем родном мире (том, далеком и почти забытом) музыкантов били канделябрами.

Я ненавижу кифару. Искренне, глубоко, до скрежета зубовного. Я не понимаю, как из этого, с позволения сказать, инженерного недоразумения можно извлечь хоть сколько-нибудь осмысленный набор звуков. Это не инструмент, это пыточная машина для пальцев и слуха, лишенная сустейна, глубины и души.

Причём, судя по ярким, как вспышки молний, воспоминаниям, я в прошлой жизни был весьма близко знаком с музыкой. Мои пальцы помнили гриф классической гитары — широкой, удобной, с нейлоновыми струнами. Я помнил жесткость вестерна и тяжесть электрогитары. Я знал гораздо больше пресловутых «трёх блатных аккордов». В памяти то и дело всплывали сложные джазовые гармонии, переборы испанского фламенко, риффы тяжелого рока и бардовские баллады у костра. Я помнил, как звучит музыка, когда у инструмента есть резонанс.

Но как, Аид их всех побери, можно играть на этом?! Семь струн, натянутых на деревянный ящик с рогами. Никакого грифа. Никаких ладов. Ты либо дергаешь пустую струну, либо пытаешься прижать её пальцем на весу, получая глухой, жалкий звук.

— Ификл! Ты опять спишь наяву! — резкий голос учителя хлестнул, как бич. — Твой брат уже настроил инструмент, а ты всё смотришь на деку, будто видишь там будущее!

Учитель Лин. Лин-кифаред. Брат божественного Орфея. Произносить это надо было с восторженным придыханием, закатывая глаза, иначе рискуешь получить тростью по пальцам.

Лин своего божественного брата не любил. Точнее сказать, он его люто ревновал. Это была тяжелая, желчная ревность вечно второго номера. Ибо никто, ни смертный, ни полубог, не мог переплюнуть лиру Орфея. Игра на кифаре технически сложнее, чем на лире — инструмент тяжелее, требует мастерства, — но слава брата была для Лина недостижима, как вершина Олимпа для безногого. Эта злость копилась в нём и выплескивалась на нас, его учеников.

Я покосился на брата. Иолай, сидевший на соседней скамье, старательно крутил колки своей кифары, высунув от усердия кончик языка. Иолай был отличным парнем. Верным, сильным, легким на подъём. Я, кстати, благоразумно уступал ему первенство в некоторых делах — в беге, в борьбе, в метании диска. Это была моя тихая стратегия. Дабы, если у него вдруг возникнут мысли о соперничестве, можно было бы взять его за шкирку, по-братски встряхнуть и потыкать носом: «А кто это у нас братюню своего слабосильного, Ификла, заткнул за пояс вот в этом деле, а? Кто у нас лучший воин? Ты, братюня». Это работало безотказно. Мы были командой.

Но с Лином такая стратегия не работала. Лин хотел, чтобы мы страдали.

— Опять фальшивишь! — Лин ударил меня по руке тонкой тростью. Было больно, но я даже не моргнул. Кожа у меня дубела с каждым днем, становясь похожей на носорожью шкуру. — Ты не слышишь гармонии сфер, Ификл! Ты слышишь только рёв быков в стойле!

В общем, я начал понимать легендарного Алкида, того самого будущего Геракла из мифов моего мира, который, согласно легендам, убил Лина его же кифарой. Правда, по мифам выходило, что Лин сперва побил своего ученика палкой, а будущий герой рассвирепел и не сдержался. Однако, глядя на пухленького, рыхлого, вечно потеющего в дорогом хитоне кифареда, я решительно отказывался верить в то, что он мог хотя бы попасть палкой, скажем, по мне.

Мы с Иолаем тренировались у лучших наставников. Мы учились уклоняться от копий и мечей. Даже от тех ударов, которые мы не видели, мы уклонялись на рефлексах в трёх из четырёх случаев. А уж из видимой полусферы нас могли достать только мастера уровня Автолика и Кастора. Если Лин замахнется на меня, он, скорее всего, потеряет равновесие и упадет сам.

Но с музыкой надо что-то делать, а то и этот Лин скоро драться полезет. Как бы не прибить его, болезного. А что, если…

***

Для начала я разжился широкой и длинной сосновой доской, Из которой сделал две покороче. Сбил их воедино и получил одно широкое поле, на которой справа тоненько, а потом уже толстыми линиями, нарисовал будущий контур. Потом мы сверлили по этому контуру отверстия. Вы когда-нибудь пробовали сверлить без сверла? До Архимеда с его винтом ещё лет пятьсот. Так что привычных мне свёрл тут днём с огнём не найдёшь. А отверстия в дереве вырезают такой длинненький лопаточкой с острыми краями. Удовольствие, доложу я вам, ниже среднего. А отверстий надо было много. Потом в отверстия мы вгоняли деревянные же штыри, сделанные их твёрдых веток.