- -
- 100%
- +
В дверь застучали. Послышался встревоженный голос Агафии, прибежавшей из-за шума услышанного на соседский двор:
– Аксютка, отопри!
Бортэ подставила нож к горлу врага своего и многозначительно молвила:
– Гм!
На большее сил не оставалось. Голова гудела, от солоноватого и железного привкусов во рту тошнота подступала к горлу. Человечек понял все. Он щелкнул пальцами, и щеколда упала на пол. Переступая через порог, Агафия окинула взглядом горницу, и корзинка из ее рук упала на пол.
Вскоре Бортэ уже сидела на поставленной правильно и придвинутой к печке лавке. Княжна, намочив утирку в луже на столе, прикладывала к щекам и носу подруги ткань сырую и прохладную. Человечек со стенки верещал:
– И так был страшен, а теперь и того пуще! У-у-у!
– Помолчи! – огрызнулась Агафия, а затем к кередке обратилась: – Бортэ, как же это получилось?
Та что-то пробормотала на своем языке с мрачным видом.
– Не поняла.
– Если я тебе это переведу, Честимир шкуру с меня спустит.
– Коли парень в бабьем платье здесь помрет, хоть за ноги, да вытащи его из избы. Мне покойник в горнице не нужен, – не унимался человечек.
– Рот закрой, – злилась Агафия еще сильнее.
– У меня хозяйка не ты, а Аксютка!
– Кого это я к стенке прибила? – спросила Бортэ.
Княжна задумалась и не сразу ответила:
– Домового. Мне про них рассказывал Честимир.
– Это он на хозяев крышу обрушил?
– Не я! Не я! Чтоб у меня глаза лопнули, коли вру! – завопил человечек.
Агафия отошла от Бортэ, подошла к стене и взяла пушистую лапку домового в руку.
– Мы не со злом сюда пришли. Я знаю, что ты не виноват, что ты, как положено, избу свою берег от всего дурного. У меня в корзинке пироги с капустой. Коли я тебя отпущу – поешь спокойно, не обидишь нас с подругой?
– Дались мне твои… А-а-а! – закричал человечек, когда Агафия выдернула ухват из стены.
Ловко, как кошка, приземлился на пол. Бортэ, ожидая худого, поджала ноги. Но княжна размотала лежавший в корзине рушник, достала румяный мягкий пирожок и протянула человечку.
– Ведьма! – выпалил тот, однако лакомство принял и отошел от девиц в дальний угол – есть.
– Домовые не злые, – объяснила Агафия подруге. – Живут на чердаке или за печкой. По ночам хозяйство стерегут, полы в избе метут, по воду ходят, зерно сушат, гривы и хвосты скотине чешут. Если беда скоро – предупреждают семью храпом, воем, топотом, мяуканьем, стуком в окно.
– И у Прасковьи такой есть?
– Да. Только там у домового хозяйство – проказничать некогда. А здесь запустение, даже Аксютка не ночует. Вот он и бесится. Коли Устинья с детьми и мужем в своей избе жить не начнут, будет и у них такое же горе.
Человечек доел пирог и, не опасаясь ничего, уже по пояс погрузился в корзинку Агафии, стоявшую на полу, и чавкал. Бортэ спросила:
– И его кормить будем?
– Всякой живой душе ласка нужна. А он, поди, оголодал – сколько лет на этом дворе ни крошки не было?
– Восемь ртов, – покачала головой кередка.
– Домовые маленькие, много не съедят.
Но в это время человечек поднял голову, довольно урча. Шерсть на руках и лице была в крошках и капусте, рубаха испачкалась, из большого рта два пирога торчало. Девицы не смогли сдержать улыбок. Новый знакомый проглотил пищу и сказал беззлобно:
– Вот уродины.
– Зачем ты так говоришь? Можно же похвалить, поблагодарить, попросить еще пирогов принести завтра, – заметила мягко Агафия.
– Еще чего!
– Нет ли здесь миски? Я хочу оставить поесть Аксютке.
Домовой прыгнул на печь и загремел там чем-то. Вернулся назад с грязным чугунком. Агафия, вздохнув, пошла к реке мыть посудину. Бортэ сидела на лавке у печи. Новый знакомый напротив нее на полу уселся и почти пропел:
– Нос распух, глаза заплыли. Родная мать увидит – испугается.
– Княжна придет – назовешь ее красавицей. Или ни один пирожок до тебя не доберется – сама все съем.
Домовой скорчил кередке рожу.
Агафию пришлось ждать долго. Воротилась она в мокрой рубахе, а Бортэ и человечку объяснила смущенно:
– В Смородину упала. В первый раз чугунок мыла.
Кередка чувствовала себя совсем слабой. Оставив пирожки на столе, княжна в одну руку подхватила корзину, а другой обняла подругу и велела:
– Обопрись на мое плечо.
Когда девицы кое-как спустились с крылечка, голос из окна пропищал им вслед:
– Благодарствую, милые! Еще приходите!
– И все-таки как ты лоб об печку не пробила? – ворчала Агафия, когда они, покачиваясь, вышли со двора на улицу.
– Может, это печка бы разбилась, а я была целехонькая? Да и раны у волколаков заживают быстро. Ах, если б кто увидел наш бой! Сказку бы сочинили.
– Я тебе сколько угодно сказок насочиняю, только себя береги.
– Будто я сама виновата, что у вас под каждой кочкой кто-то могучий и неведомый?
– Это потому, что тебе только бурю подавай. Да держись крепче. Чуть-чуть… Почти пришли, Бортэ!
Девицы были уже на своем дворе. Воик сидел на лавочке под окошком избы. Заметив спутниц своих, он помахал рукой, но потом наморщил брови и встал удивленный. Почему одна за другую так хватается? У кередки лицо стало сине-желто-красным, все распухло. У Агафии волосы были мокрыми, прилипли к щекам и лбу, а коса висела плетью. Да и что алело на рубахах у обеих?! Бортэ не нашла ничего лучше сказать, чем:
– Худо ты, Воик, за нами приглядываешь! Уже первая кровь пролилась.
Княжна подтащила кередку к лавке.
– Унеси ее в избу.
Паренек с охотой обнял девицу раненую за плечи, а вторую руку потянул к коленям, но Бортэ мягко отстранилась и на то место, где прежде юноша сидел, шлепнулась.
– В избе душно. Я лучше здесь побуду.
– Принеси ей воды. Я пока в лесу соберу крапиву – опять кровь пошла, – распорядилась Агафия, протягивая Воику корзину. – Бортэ, голову назад не закидывай. Плохо будет.
Княжна ушла по тропинке к реке Зарянице. Кередка сидела на лавке, закрыв глаза. Паренек с сожалением смотрел на изуродованное лицо девицы и заметил вдруг, что ничем его она не прикрывает от его взгляда. Доверяет! Сердце стало биться чаще. Почему не дала себя понести? Смущается! То ли любит уже, то ли вот-вот полюбит. От радости у Воика дух захватило. Прижав к груди корзину, он побежал в избу за водой.
Глава 10
Будем лишь помнить, что вечно к иному,
К новому, к сильному, к доброму, к злому,
Ярко стремимся мы в сне золотом…
К. Д. Бальмонт. Будем как солнце! Забудем о том…
Потеплело. Трава и деревья зеленели, словно наступило уже красное лето. Пышный, свежий, теплый еще, что даже сквозь тряпицу чувствовалось, каравай к груди прижимая, Агафия шла быстрыми шагами по улице села Беркут, шестерых ребятишек Устиньи разыскивая. Заметила девица их за церковью. Там росла береза о двух стволах – один засох, другой здравствовал, и на легком ветру листья казались вышитыми косо зеленым шелком прямо по небу голубому. Старший мальчишка забрался невысоко по первому стволу и повис вниз головой, крепко обхватив ветку руками и ногами. Братья и сестры встали рядом в круг около Аксютки. Все семеро были растрепанные и чумазые.
– Мы вчера Матрену видели. Под коровой Корнилия сидела, молоко сосала из вымени! – врал старший сын.
– Страшная Матрена, как кикимора, – поддержали другие дети выдумку.
– Шипела и угольками в нас плевалась.
– Ночью звезды с неба украла, чтобы я упал и лоб о крыльцо ушиб.
Аксютка не понимала, что о погибшей сестре ее говорят. Улыбаясь, она бормотала бессмыслицу:
– Я залезу козочке в одно ушко бабушкой, из другого вылезу княжной.
– Княжной! – не унимался старший. – А Матрену велишь на иконах писать? А меня сделаешь воеводой!
– А меня епископом!
– А меня боярином!
– А меня женой Корнилия, чтобы коровы свои были…
Агафия покраснела от досады. Некому было научить детей уму-разуму. На всю улицу такие глупости кричать! Хорошо, что люди добрые или в поле, или на огородах трудятся и не услышат ничего.
Княжна подошла к ребятишкам и безумной и сказала строго:
– Что же вы к Аксютке пристаете?
– А зачем она тут есть? – спросил старший брат нагло.
– Покушайте хлебушка, а я расскажу, как и зачем Бог человека создал, – предложила Агафия, вспомнив, чему учили ее в Светлоровске по книгам бесценным, и разворачивая рушник, чтобы достать каравай.
Мальчишка с дерева спустился проворно, поглядел на девицу золотоволосую хитро исподлобья, резко выхватил угощение и побежал прочь, хохоча. За ним, как стая птиц, кинулись братья и сестры, самого младшего, выпучившего глазенки и засунувшего в рот кулачок, унося на руках. С Агафией осталась одна Аксютка. Впрочем, сирота безумная опять не ведала, что вокруг нее творится, и сама себе рассказывала с выражением:
– Приехали к кукушке сваты. Думали, что девка. В избе-то пусто. А у соседей-то все птенцы – кукушата!
– Давай я тебя домой отведу? Покушаешь, – предложила княжна, взяв собеседницу свою за руку.
Аксютка пошла за сердобольной девицей в свою избу, где домовой стерег принесенную Агафией для сироты-хозяйки кашу, но не съела ни ложки, а через окно выбралась опять во двор и ушла неведомо куда.
Ночью в жарко натопленной бане при избе тугой на ухо Прасковьи княжна сетовала, что даром пропадают ее о милосердии в Беркуте хлопоты, и втирала в спину растянувшейся на лавке Бортэ мазь, по давнишним заветам Честимира составленную. Кожа кередки будто свет золотистый испускала.
– Ума не приложу, как детям Устиньи помочь. А ведь они еще малы. Вырастут – набедокурят – то-то накажут их в селе за это. Учить ребятишек надо смолоду. Младенец весь день грязный кулачок сосет. Так и захворать недолго. Не больно? – спросила вдруг Агафия, когда Бортэ сделала движение головой.
– Нет. Столько времени уже с ними бьешься. Бросила бы, а?
– А кто тогда им поможет?
«А кто мне поможет? – хотелось спросить Бортэ. – У меня сейчас никого нет, кроме тебя. Друзья далеко, да и вспоминают обо мне только словами неласковыми, не иначе. Семьи больше нет. На улицу выйти не могу. Целый день этой спиной, которую ты гладишь, которая по твоей вине обезображена, подпираю белую стенку печки. Зачем травы целебные собирать? Зачем дети эти и Аксютка?»
Агафия закончила мазать тело снадобьем и отошла к ведру с водой, опустив руки туда. В рубахе, державшейся на одном плече, и с золотыми прядями, волнистыми после того, как расплетена была коса чуть ли не до колен длиной, казалась девица Бортэ не то херувимом с икон в тереме князей Светлоровска, не то Мокошью, которую, по страху боярыни Варвары, хотела Агафия вышивать вечером в день приезда кередки в столицу. По опущенным плечам и глазам печальным подруги догадалась бывшая ханум, что девица устала. Ох, не до упреков сейчас, не до просьб. Бортэ приподнялась на локтях и завела разговор о том, что княжне нравилось всего более сейчас:
– Какие травы в снадобье, которым ты мне спину мажешь?
Агафия встрепенулась и оживилась:
– Ромашка, крапива, сок березовый, тертые желуди прошлогодние. Я нашла их в кладовой у белки, под корой старого пня.
– Тогда ты полдня проходила в лесу? – спросила Бортэ с улыбкой.
– И еще пойду. Я все помню. И все исправлю. У волколаков шрамов на спине быть не должно.
Глаза обеих девиц сверкали в полумраке бани. В окно лился бледно-голубой свет луны…
Бортэ теперь училась писать, и Воик, довольный, давал красавице уроки.
– По чертам и резам гадали и читали раньше и люди, и волколаки. Сейчас только в Новом Волчке об этом помнят, а бывшие наши слуги приняли бога нового и буквы иные, – объяснял юноша, вкладывая в небольшую руку кередки костяную палочку-писало.
Бортэ очень старалась, но получалось у нее средне, не сразу и косо-криво, чему девица, привыкшая, что все выходит ладно, дивилась да печалилась скрытно. Она рассказывала Воику:
– Мы не царапаем бересту, а рисуем кистью на ткани или табличках. И указы не слева направо, а столбцами, сверху вниз пишутся. Каждый символ в Новом Волчке означает только звук, а в юртах – целое слово. Много лет назад кереды захватили царство Хуа-го26, откуда родом были мои мать и тетка. Но степные народы сами покорились обычаям рабов своих. С тех пор все, кто у власти сидит или успеха добиться желает, должны двумя языками владеть: на родном мы говорим, на другом, из сожженных и заново построенных дворцов и хижин, пишем. Только мало нас, грамотных, в сравнении с числом остальных кередов и рабов.
Воик сравнивал Бортэ с ветром, распахнувшим где-то в душе его ставни так, что открылись взгляду юноши миры новые и чувства неведомые. И он уже который раз принимался объяснять, как по березовой коре чертить и резать надобно, чтобы получился первый знак в слове «лошадь». Агафия в это время проходила мимо. Кередка окликнула подругу:
– Приедешь в Новый Волчок – подпись свою нигде по-местному поставить не сумеешь! Иди учись.
– Подписи Честимир поставит. А некоторые травы полезные только в конце весны силу набирают, – ответила княжна, поднимая с лавки у самой двери корзину.
Дети Устиньи на заре играли около мостика через Заряницу. Двое лупили друг друга палками. Один ревел оттого, что его с собой «в бой» не позвали, а «мечей» таких хороших на траве и в кустах больше не было. Остальные смотрели на «витязя» и «кереда поганого» и кричали громко – больше от восторга и избытка сил жизненных, чем от страха за людей родных. Самый старший же прыгал по березовым доскам, еле державшимся на бревнах. Издалека увидев спускавшуюся с холма Агафию, мальчик велел ребятишкам:
– Видать, еще одно волосье непетое сюда идет! А ну-ка, готовьтесь ее в речку бросить!
Смеясь и отворачиваясь от девицы, дети пропустили ту до середины Заряницы, а потом с визгом бросились к княжне, намереваясь спихнуть ее в еще не прогревшуюся из-за холодных на редкость ночей воду. Агафия нахмурилась, догадавшись о глупой выходке, и побежала к берегу. Доски, ничем к бревнам не прибитые, заскользили. Старший мальчик упал на мосту и закричал от боли. Его брат и сестра оказались в самой Зарянице. Княжна бросила корзинку на землю, вернулась на ненадежный переход между двумя берегами и выловила детей матери-кукушки из реки: одного за руку, другого за ворот рубашонки. Вместе пятеро ребят и Агафия воротились по проверенной части моста под холм, с которого село Беркут начиналось. Спасенные мальчик и девочка княжну обняли несмело, но крепко, отчего светлая ткань платья Агафии намокла и отяжелела. Старший сын все еще лежал на бревнах, скрючившись, крича и плача. Как ни пыталась красавица поднять его осторожно, ребенок только пуще выл, позабыв, где находится, что с ним делается. Девица велела детям:
– Идем в избу Прасковьи!
Там уже трапезничали. Воик и хозяйка хлебали окрошку из одного большого горшка. Бортэ ложку отложила, ни разу еды не коснувшись, и смотрела в окно с тоской и скукой. «Может, это годы лучшие мои? Неужели я была ханум? Слова моего с трепетом душевным и слуги, и воины ждали. От уборов дорогих сундуки ломились. Где пиры и охоты? Надо было учиться столькому, чтобы во всеми богами забытом Беркуте мхом покрыться?» – думала кередка.
Вдруг услышали все трое крик. Вскоре увидели они в окошко, как несет Агафия к крыльцу старшего сына Устиньи, а братья и сестры его вокруг княжны вьются, как пчелы у цветка лазоревого. Девица ребенка плакавшего уложила на лавку в сенях, а сама ворвалась в горницу.
– Воду кипятите скорее! Двое до костей продрогли, один плечо вывихнул.
Прасковья едва ли поняла, в чем дело, но просьбу постоялицы своей выполнила быстро. Бортэ принесла с полатей мешочки с травами. Воик накормил пятерых детей окрошкой – старший уже не кричал, но плакал беззвучно, все бился, стараясь так лечь, чтобы хоть немного боль уменьшить. Ребятишки притихли, ели жадно – давно были голодны. Парень гостей нежданных подбадривал тихонько:
– Эх, дело молодое! У вас сейчас рты что корзинки прохудившиеся: сколько ни положи – еще место останется.
Вышла в сени Бортэ с маленьким кувшином чего-то душистого в одной руке и двумя большими (на взрослого человека) сухими рубахами в другой. Кередка велела тем мальчику и девочке, которые в речку упали:
– Переоденьтесь быстро и выпейте отвар, а не то захвораете и сляжете.
Ребятишки на Бортэ смотрели с интересом. Лицо ее, от всех в селе отличное, не пугало, а голос был приятным. Однако от кувшина дети воротились, пока в сенях не показалась сама Агафия.
– Голубчик да голубушка, без страха пейте, маленькие! Там одуванчика желтого корешок, рябинки ягодки, ромашки цветики…
– Ох, грудь болит!
– Дышать тяжко!
– Вы водицы речной наглотались. Это пройдет скоро, – пообещала княжна, разрезая ножом плечо и рукав рубахи старшего мальчика. – Бортэ, я ему голову подержу. Влей хоть пару глотков. – И девица показала глазами на горшочек, принесенный из горницы и стоявший теперь у лавки с больным ребенком.
Глядя на зареванное, искаженное страданиями, красное лицо, кередка сказала громко: «Гляди-ка, что покажу!» – и скорчила рожу. Чадо то ли удивилось, то ли испугалось, однако рот открыло, и удалось в него влить чуть-чуть отвара из полыни, чтобы боль облегчить. Воик отворил дверь в горницу, чтобы больше света в сенях было, и встал возле девиц и ребенка, держа над ними зажженную лучину. Агафия осмотрела осторожно опухшее место, спустила мальчика на пол, сняла с ноги сапог, размотала быстро портянку – кусок ткани, нужный, чтобы ничего обувка не натерла. Вспомнив все заветы Честимира про вывихи, княжна села к лежавшему на спине ребенку со стороны плеча поврежденного, схватила руку за кисть и запястье, уперлась пяткой в подмышку больному и потянулась назад. Мальчик закричал так, что братья и сестры его, перепуганные, выбежали из сеней во двор, а после затих, будто заснул. Агафия сказала тихо Бортэ и Воику:
– Кость на место встала.
С каким восхищением смотрела кередка на подругу свою! Скука на время была позабыта. Кабы Воик получил такой взгляд, нисколько бы не сомневался парень в том, что в Новом Волчке познакомит матушку и сестриц с молодой женой.
Дети Устиньи добро помнили. От Агафии они теперь не убегали. Издалека девицу приметив, торопились к ней полакомиться чем-нибудь и про новенькое, что на селе случилось, рассказать. Воик, узнав об этом, стал ходить с княжной. С чужаками, еще и у вековухи жившими, в Беркуте встреч больше никто не искал, а жить, как в тюрьме – за стеной каменной и решеткой железной, куда ни один слух из мира человеческого не проходит, не хотелось. Однажды после обеда сидели Воик с охапкой цветов полевых (для Бортэ), Агафия и дети на берегу реки Смородины. Лакомились ребятишки творогом и щебетали:
– У коровы Корнилия родился теленок трехглазый!
– Бабка Пелагея второй год помирает. По двору летает шибче невестки, а всем говорит, что по ночам черти снятся…
– Бояре Выстрогодские сына женить хотели, а он тайком постриг принял! Говорят, матушка и батюшка с горя чуть скит разорить не велели…
– Вроде бы наши, а хуже кередов!
Агафия хлопнула по руке и раздавила комара. Воик слегка нахмурился, услышав плохое о народе Бортэ. Старший сын Устиньи прижался к Агафии и сказал:
– А супостаты эти скоро сюда придут.
– Чего? – вздрогнула княжна.
– Батюшка наш вернулся. Все деревни ниже по Смородине кередами сожжены – ему гулять негде.
Так испугались Агафия и Воик вести недоброй, что и не обдумали с грустью, почему ребятишки теленка трехглазого и бабку чужую раньше батюшки родимого вспомнили.
Ночью сидели подруги на старом крылечке избы Аксютки. Небо темное совсем тучи заволокли. Рубахи девиц белели, как стены городов далеких. Где-то в селе играли на домре, и звенел в воздухе прохладном смех беззаботных пареньков и их красавиц. Домовой устроился рядом с Агафией и Бортэ и дремал, голову положив кередке на колени.
– Что же это? Со стороны Чердынского княжества тишина, а за Смородиной враги силу набрали, того и гляди Беркут сожгут. Когда до кередов дело доходит, ты под землей на аршин видишь. Как быть? – шепотом спрашивала Агафия.
– Честимир как? Ножи смотреть ходила?
– С утра чистыми были. Сходить разве еще раз?
– Незачем. Не разглядим ничего. Но уйди мы отсюда – посыльные из Нового Волчка нас по всему Чердынскому княжеству искать примутся?
– Бортэ, что ты думаешь?
– Что братец мой Сартак не дурак, да и в советниках его люди разумные имеются. С деревень на окраине добычи всего ничего. А вглубь княжества от реки уходить не стали. Молодец против овец, а против молодца – сам овца? Нет. Какие-то отряды малые могли хана ослушаться и напасть. Только их наказали уже, должно быть. Новые не прибегут, участи провинившихся боясь. У нас еще время есть.
Агафия ничего не ответила, только обняла Бортэ. Так они посидели немного молча. Потом княжна сказала:
– Знаешь, чему я рада?
– Погоди, подумать дай…
– Что Воика с нами сейчас нет.
Никак не ожидала Бортэ этого. Она у подруги спросила:
– Чем же он перед тобой провинился? Паренек добрый, угодить нам старается.
– Сама в толк не возьму. Много его. Ох, будто везде он сидит. Прости, коли не по нраву слова мои пришлись. Другому никому бы не рассказала.
Бортэ голову на плечо Агафии привычно опустила и промурлыкала:
– Ой, девочка моя…
Глава 11
Скоро послышался в лесу страшный шум: деревья трещали,
сухие листья хрустели; выехала из лесу Баба-яга —
в ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает…
Василиса Прекрасная (русская народная сказка,
по сборнику А. Н. Афанасьева)
Хоть бояре Выстрогодские в Беркуте не жили, нападение на земли их напугало хозяев. Вскоре приехали в село мужики-мастера. Холодным выдалось начало лета, однако присланные люди рубахи снимали – от работы жарко становилось. Землю копали, лес рубили, торопились окружить избы валом и стеной крепкой. Староста деревенский даже к вековухе Прасковье подселил двух мужиков. Нраву они были смирного, лишнего не болтали, да и думали только о трудах дневных и семьях, на время покинутых, однако Агафия и Воик поняли, что Бортэ лучше снова спрятать. Теперь спала кередка днем в избе Аксютки – дом без крыши и приезжие стороной обходили. Часть ночи волколаки проводили вместе, гадая, когда за ними из Нового Волчка воротятся. После княжна и юноша тихонько к Прасковье на боковую возвращались, а Бортэ в облике зверином или птичьем до рассвета по селу носилась. Прожили они так три заката и три восхода солнышка красного.
На четвертую ночь увидел степной лунь чудное. Шли по берегу Смородины три девицы с волосами светлыми, в косу не заплетенными, платками не повязанными, но красивыми и длинными – как у Агафии. На рубахах гулявших красавиц узоров никаких вовсе вышито не было, зато на шее на веревочках бились о груди речные камушки. С улыбками счастливыми, голых босых ног не стесняясь, перепрыгнули девицы через один забор – а пес не залаял! Подбежали гостьи непрошеные к избе, постучались в ставни, как дети шаловливые. Степной лунь на все из-за трубы избы соседней смотрел. Открылось с треском окно. Красавицы стали махать руками, будто к себе звали. Вскоре вышел во двор мужик из тех, кто на работы по приказу боярскому явился. Одна девица положила головку приезжему на правое плечо, вторая – на левое, а третья впереди пошла, остальных ведя к воротам и поя тихонько:
Лада-млада, кудри-кольца,Полюбила своевольца!Он за стог не силой вел.Там цветочек алый цвел.Ай-люли, ай-люли!Сваты к ладе не пришли.Зубы скалит дочь соседки:Полушалок у ней редкий,Ленты две в ее косе —Порешили с браком все!Ай-люли, ай-люли!Языком-то не мели.Мужик, как зачарованный, шел за девками, оставив открытыми ворота. Все четверо спускались теперь к Смородине. Песня странная продолжалась:
Ладе замуж неохота —Дегтем вымажут ворота27.Бьет который день отец.Утопись – один конец.Ай-люли, ай-люли!Сестры милые пришли.Из воды показалась еще одна голова девичья – с темно-рыжими сухими волосами! Как только кончилась песня, три красавицы принялись мужика щекотать и сами смеяться, пока тот смотрел в пустоту с улыбкой глупой. Степной лунь увидел с березы, как упала вдруг с неба ступа. Торчала из нее старуха тощая, с руками костлявыми, спиной колесом и гривой седых спутанных волос, которые, как и рубаху черную, трепал ветер, всегда над водой летающий. Закричала бабка:
– Фу-фу, бесстыжие! Кто позволил? Прочь, скверные! Прочь, паскудницы!
Засвистело над головами девиц помело. В другой руке держала старуха палку. Насажен на верхушку был череп лошадиный с глазницами горящими. Бросили красавицы мужика, кинулись в воду да не всплыли. После этого взлетела ступа с бабкой в небо темное, к лесу за Заряницей путь держа. Мужик в себя пришел, глаза протер, вырвало его на траву у того места, где пена волны речной берег целует. После поплелся спасенный наверх к людям, в избу, пошатываясь.