Владычица Авалона

– Если тебе нравятся истории, мы с тобой поладим, – улыбнулся Браннос. – Хочешь остаться у меня?

Гавен отвел взгляд.

– Мне кажется, в моей родне были барды. Возможно, именно поэтому госпожа Кейлин и определила меня к тебе. Но захочешь ли ты держать меня при себе, если таланта к музыке у меня все-таки нет?

– Увы, мне нужны твои крепкие руки и ноги, а вовсе не музыка. – Старик вздохнул – и снова сдвинул кустистые брови. – Тебе «кажется», что в твоей семье были барды? То есть ты доподлинно не знаешь? Кто твои родители?

Мальчуган настороженно глядел на него. Кейлин не говорила, что он должен хранить свое происхождение в секрете, однако знание это было Гавену настолько в новинку, что казалось каким-то ненастоящим. Но может статься, Браннос живет на свете так долго, что уже разучился удивляться?

– Ты не поверишь, но до недавнего времени я даже имен своих родителей не знал! Они мертвы, и, наверное, им уже не повредит, даже если люди про меня и узнают… – Слова мальчика, неожиданно для него самого, зазвенели обидой. – Говорят, моей матерью была Верховная жрица Вернеметона, госпожа Эйлан. – Он вспомнил ее нежный голос, смутное благоухание, исходящее от ее покрывал, и часто-часто заморгал, пытаясь сдержать слезы. – А мой отец был римлянином, так что, сам видишь, мне и родиться-то не следовало.

Престарелый друид петь уже не мог, но вот на слух не жаловался. Он безошибочно распознал горькую ноту в мальчишеском голосе – и вздохнул.

– В этом доме не важно, кем были твои родители. Сам Куномаглос – который главенствует здесь над жрецами-друидами, так же, как госпожа Кейлин главенствует над жрицами – родился в семье горшечников под Лондинием. На земле никому из нас не дано знать, кроме как понаслышке, кем была его мать и кем был отец. А перед лицом богов имеет значение только то, чего ты сумел достичь сам.

«Это не совсем так, – подумал про себя Гавен. – Кейлин сказала, что была рядом, когда я появился на свет, так что уж она-то знает, кто моя мать. Но, наверное, это и есть «узнать понаслышке», ведь я вынужден поверить ей на слово. А могу ли я ей доверять? – внезапно спросил себя мальчик. – Или этому старику, или кому угодно из здешних?» Как ни странно, перед мысленным взором Гавена вдруг возник лик королевы Фаэри. Вот ей доверять можно, подумал он, сам себе удивляясь: он ведь даже не поручился бы, что она существует на самом деле.

– Среди друидов нашего ордена происхождение значения не имеет, – говорил старик. – Все люди приходят в мир одинаково – орущими голыми младенцами, и не важно, сын ты архидруида или бездомного бродяги – все начинают жизнь с чистого листа – и я, и ты, сын нищего, или короля, или сотни королей – все ровно так жизнь и начинают, да и заканчивают одинаково – завернутыми в саван.

Гавен уставился на него во все глаза. Владычица народа фэйри тоже так сказала – «Сын Ста Королей». Мальчика бросало то в жар, то в холод. Она обещала прийти за ним. Наверное, тогда она и объяснит ему, что значит этот титул. Сердце его неистово забилось; Гавен сам не знал, что это – волнующее предвкушение или страх.

Луна, поприветствовавшая возвращение Верховной жрицы на Авалон, шла на убыль; Кейлин вернулась к заведенному порядку, как будто никуда и не уезжала. Поутру, когда друиды поднимались на Тор восславить рассвет, жрицы совершали свои моления у горящего очага. Вечерами, когда на далеком море начинался прилив и вода на болотах поднималась, жрицы, глядя на запад, воздавали почести закатному солнцу. Ночами Тор принадлежал жрицам: в честь полнолуния, и новолуния, и молодой луны у жриц были свои обряды и таинства.

Это просто поразительно, как быстро зарождаются традиции, думала про себя Кейлин, спеша следом за Эйлунед в амбар. Община жриц на священном острове еще и года не просуществовала, а Эйлунед уже воспринимает распорядок и правила, предложенные Кейлин, как нерушимый закон и вековой обычай.

– Помнишь, когда Водомерка пришел сюда впервые, он принес нам мешок ячменя! А на сей раз, когда он явился за лекарством, он вообще ничего не принес. – Эйлунед первой спускалась по тропке к амбару – и не умолкала ни на минуту. – Владычица, ты должна понять: так дальше продолжаться не может. У нас здесь обученных жриц и без того мало, они не успевают лечить даже тех, кто готов хоть что-то дать взамен; а если ты еще и всех сиротинушек подбирать будешь, вообще не представляю, как нам растянуть наши скудные запасы, чтобы не помереть с голоду зимой!

На мгновение Кейлин потеряла дар речи. Ускорив шаг, она нагнала свою спутницу.

– Этот мальчик не просто сирота – он сын Эйлан!

– Так пусть Бендейгид его и забирает! В конце концов, он ей отец.

Кейлин покачала головой, вспоминая их последний разговор. Бендейгид безумен. И лучше ему вообще не знать, что Гавен остался в живых.

Эйлунед отодвинула засов на двери амбара. Дверь распахнулась – какая-то мелкая серая живность метнулась им под ноги и юркнула в кусты.

Эйлунед взвизгнула и прянула назад, прямо в объятия Кейлин.

– Да будь ты проклята, мерзкая тварь… Будь ты проклята!..

– Замолчи! – прикрикнула Кейлин, встряхнув ее хорошенько за плечи. – Не тебе проклинать живое существо, которое так же вправе добывать себе пропитание, как и мы. Не тебе отказывать в помощи тем, кто о ней просит, тем более Водомерке, который возит нас по озеру туда и сюда, а вместо платы довольствуется разве что благословением!

Эйлунед обернулась, щеки ее зловеще побагровели.

– Я всего лишь выполняю ту работу, которую ты же мне и поручила, – воскликнула она. – И вот благодарность!

Кейлин выпустила товарку и тяжко вздохнула.

– Я не хотела тебя обидеть; я не говорю, что ты делаешь что-то не так. Мы здесь обосновались не так давно и все еще приноравливаемся к нашей новой жизни: пытаемся разобраться, что нам делать и в чем наша нужда. Но я твердо знаю одно: если для того, чтобы выжить, мы должны стать жестокими и жадными стяжателями, подобно римлянам, так значит, нам здесь и не место! Мы здесь для того, чтобы служить Госпоже. Давай доверимся Ей – и Она нас поддержит!

Эйлунед покачала головой; но румянец гнева на лице ее постепенно угас.

– По-твоему, Госпожа задумала нас голодом уморить? Глянь-ка сюда, – она приподняла каменную плиту над овощной ямой и указала вниз, – яма наполовину пуста, а до середины зимы еще месяц!

«Яма наполовину полна», – возразила про себя Кейлин. Но ведь для того она и поставила Эйлунед заведовать кладовыми – чтобы самой о хозяйственных нуждах не задумываться.

– У нас есть еще две ямы, и они-то пока еще полны доверху, – невозмутимо напомнила Верховная жрица, – но спасибо тебе за то, что обратила мое внимание на эту.

– В закромах Вернеметона зерна было запасено на несколько зим, а теперь ртов там меньше, – промолвила Эйлунед. – Может, тамошние жрицы поделились бы с нами?

Кейлин зажмурилась: она ясно, как наяву, снова видела перед собою кучу пепла на Девичьем холме. Да, верно, Эйлан и многих других кормить уже не придется, ни в эту зиму, ни когда бы то ни было. Жрица напомнила себе, что это был чисто практический совет: конечно же, Эйлунед не хотела причинить ей боль.

– Я спрошу. – Кейлин изо всех сил старалась, чтобы голос ее звучал спокойно и ровно. – Но если, как поговаривают, женская община в Лесной обители будет распущена, в грядущем году мы уже не сможем полагаться на ее поддержку и помощь. В любом случае, возможно, будет лучше, если в Деве о нас позабудут. Арданос замешался в дела римлян и едва не погубил нас всех. Полагаю, нам стоит затаиться, а если так, то надо придумать, как самим добыть пропитание.

– Это уж тебе решать, Владычица. Я только заведую запасами, которые у нас есть, – промолвила Эйлунед. Она задвинула каменную плиту обратно. «Нет, решать Госпоже, – подумала Кейлин, пока они подсчитывали мешки и бочки. – Мы здесь ради Нее, и не след нам о том забывать».

Да, она сама и многие другие жрицы постарше никогда не знали иного дома, кроме обители. Но женщин, обладающих столь ценными знаниями и умениями, приняли бы с распростертыми объятиями в доме любого бриттского вождя. О том, чтобы покинуть общину, тяжко и думать, но, во всяком случае, от голода никто не умрет. Все они сошлись служить Богине, потому что Богиня их призвала, и если Богине нужны жрицы, подумала Кейлин, улыбаясь краем губ, пусть Она и изыщет способ накормить их.

…И одна я не справляюсь! – возмущалась Эйлунед. Вздрогнув, Кейлин осознала, что пропустила мимо ушей все ее жалобы, словно невнятный шум где-то на заднем плане. Она вопросительно изогнула брови.

– Не могу ж я отслеживать каждое зернышко ячменя и каждую репку! Пусть девчонки отрабатывают свое содержание – пусть мне помогают!

Кейлин нахмурилась: в голову ей внезапно пришла идея. «А вот и ответ – воистину дар Госпожи!» – подумала она. Девушки, которые обучаются у жриц, проходят хорошую школу: таким в любом доме и в любом хозяйстве только порадуются. А почему бы не принимать в обучение дочерей влиятельных фамилий? – пусть воспитываются в обители, пока им не придет пора выйти замуж! Римлянам дела нет до того, чем занимаются их женщины – ну так им и нет нужды знать.

– Будут тебе помощницы, – пообещала она Эйлунед. – Ты станешь обучать их, как вести хозяйство, Кея обучит их музыке, а я обучу древним преданиям нашего народа и мудрости друидов. А какие истории станут они рассказывать своим детям, как ты думаешь? Какие песни станут петь своим новорожденным малышам?

– Наверное, наши, но…

– Конечно, наши, – подтвердила Кейлин, – а римские папаши, которые видят своих детей раз в день за обедом, ничего ровным счетом не заподозрят. Все, что говорит женщина, римляне считают полной чепухой. Но весь этот остров можно отвоевать у них через детей тех женщин, что обучались на Авалоне!

Эйлунед пожала плечами и улыбнулась, не вполне понимая замысел Верховной жрицы. Женщины вновь принялись рачительно подсчитывать и оценивать припасы, а Кейлин между тем напряженно раздумывала про себя. В общине уже есть одна послушница, маленькая Алия, которая обетов жрицы принимать не собирается. Когда она вернется домой, она обо всем расскажет женщинам, а друиды известят мужчин знатных семей, в которых по сей день чтят древние обычаи.

Ни римлянам с их армиями, ни христианам с их разглагольствованиями о вечных муках никогда не перебороть тех самых первых слов, что слышит дитя на руках у матери. Пусть мужчины телом принадлежат Риму, но на их души станет влиять Авалон, священный остров, надежно укрытый среди болот, – с нарастающим волнением предвкушала Кейлин.

Гавен проснулся спозаранку и полежал немного с открытыми глазами: в голове теснились мысли и заснуть уже не удавалось, хотя краешек неба, что просматривался сквозь трещину в стене хижины-мазанки, только-только озарился светом дня. Браннос все еще тихонько похрапывал на соседней постели, но под его окном слышалось покашливание и шуршание одежд. Мальчуган выглянул наружу. Небеса над головой были еще темны, но на востоке разливался бледно-розоватый румянец – там, где вот-вот запылает заря.

Сын Эйлан жил на Авалоне уже с неделю и понемногу начинал усваивать тамошние обычаи. Перед домом друидов собирались мужчины – послушники в сером, старшие жрецы в белом – готовясь встречать рассвет. Все молчали: Гавен знал, что друиды не проронят ни слова до тех пор, пока солнечный диск не засияет над холмами светло и ярко. День будет ясным; уж настолько-то мальчуган в погоде разбирался – недаром же он прожил всю свою жизнь в друидическом святилище.

Гавен поднялся с постели; не побеспокоив престарелого жреца, потихоньку оделся – спасибо, его не определили в Дом дев, где с ним нянчились бы как с девчонкой! – и выскользнул из хижины. Вокруг царила предрассветная полумгла; во влажном воздухе разливалась благоуханная свежесть раннего утра. Мальчуган вздохнул полной грудью.

Словно повинуясь некоему немому сигналу, рассветная процессия двинулась по направлению к тропе. Гавен подождал в густой тени под свесом соломенной крыши, пока друиды не прошли мимо, а затем неслышно спустился к озеру. Женщина-фэйри велела ждать там. И с тех самых пор, как Гавена привезли на Авалон, он каждый день приходил на берег. Ему не то чтобы верилось, что королева Фаэри и впрямь за ним придет, но он полюбил смотреть, как над болотами медленно разгорается сияние дня.

По небу уже разливался первый розовый отблеск зари. Светало; в утренних лучах солнца четко вырисовывалось скопление построек у подножия Тора. Взгляд различал длинный высокий конек крыши над залом собраний – прямоугольным на римский манер. Позади него тускло поблескивали соломенные крыши круглых хижин: в тех, что попросторнее, жили жрицы, в тех, что поменьше – послушницы. Чуть в стороне стоял домик Верховной жрицы, а еще дальше – кухни, и ткацкие мастерские, и сарай для коз. С другой стороны холма виднелись куда более обветшавшие крыши строений, принадлежавших друидам. Еще ниже по склону, как хорошо знал Гавен, бил священный источник; а на выгонах и пастбищах стояли принадлежавшие христианам круглые каменные домишки – ни дать ни взять пчелиные ульи! Эти домики скучились вокруг тернового куста, который вырос из посоха отца Иосифа.

Но так далеко Гавен еще не забредал. Жрицы, посовещавшись немного о том, какую работу можно поручить мальчику, приставили его помогать пасти коз, которых держали ради молока. А вот поехал бы он к своему деду-римлянину, так уж верно, не стал бы козопасом! – думал про себя Гавен. Ну да козы – не такая уж плохая компания. Мальчуган окинул взглядом светлеющее небо: скоро проснутся жрицы, все сядут завтракать, придет к общему столу и он – подкрепиться хлебом и элем. А тут и козы громким блеянием напомнят, что им давно пора в луга. Единственная его возможность побыть наедине с собой – это сейчас.

В голове мальчика снова зазвучали слова королевы Фаэри: «Сын Ста Королей». Что она имела в виду? Почему он? Эти мысли не давали покоя. С тех пор, как к нему обратились с таким странным приветствием, минуло уже много дней. Когда же она придет за ним?

Гавен долго сидел на берегу, глядя на серую гладь воды: на его глазах она превращалась в расплавленное серебро, отражая бледное осеннее небо. Подмораживало, но мальчуган к холоду был привычен, да к тому же Браннос дал ему теплую овчину – укутаться на манер плаща. Вокруг царила тишина – но не безмолвие: мальчуган и сам попритих, прислушиваясь к шепоту ветра в кронах деревьев и к легким вздохам волн, целующих берег.

Он закрыл глаза, затаил дыхание: в этот миг все негромкие звуки повсюду вокруг него становились музыкой. Мальчик не столько услышал, сколько почувствовал, как обретает бытие песня – он не знал, доносится ли она извне или это поет его дух, но мелодия звучала все нежнее. Не открывая глаз, он достал из кармана ивовую свирель, подарок Бранноса, и заиграл.

Раздались первые ноты, такие визгливые и резкие, что мальчик едва не швырнул свирель в воду; но вот нота зазвучала чище. Гавен набрал в грудь побольше воздуха, сосредоточился – и попытался еще раз. Снова послышалась звонкая, напевная трель. Мальчуган осторожно переставил пальцы и принялся медленно выстраивать мелодию. Он расслабился, задышал ровнее и глубже – и с головой погрузился в нарождающуюся гармонию.

Растворившись в музыке, Гавен не сразу заметил появление Госпожи. В мерцающей дымке над озером обозначилась тень – и постепенно обрела четкие очертания: словно по волшебству, тень скользила по поверхности, пока наконец не приблизилась настолько, чтобы мальчик смог разглядеть низкий нос челна, на котором стояла женщина-фэйри, и тонкий прямой шест в ее руке.

Челн был похож на ту лодку, на которой Водомерка перевез Кейлин с мальчиком на остров, но только ýже; Госпожа направляла челн, отталкиваясь шестом – размашистыми, уверенными движениями. Гавен не сводил с нее глаз. При первой встрече мальчуган слишком смутился, чтобы рассмотреть женщину-фэйри как следует. Ее изящные мускулистые руки были обнажены, несмотря на холод; темные волосы собраны в узел надо лбом, высоким и гладким, перечеркнутым темными прямыми линиями бровей. Темные глаза сверкают как два драгоценных камня. А при ней – совсем юная девочка: крепко сбитая, на румяных – кровь с молоком! – щечках, нежных, как густые сливки, играют ямочки, а пышные блестящие волосы – медно-золотого оттенка, как некогда у Владычицы Эйлан – у его матери. Волосы девочки были заплетены в одну длинную косу, под стать жрицам. Девочка улыбнулась ему быстрой улыбкой, румяные щечки трогательно сморщились.

– Это моя дочь Шианна, – промолвила Владычица, глядя на него яркими и зоркими, как у птицы, глазами. – А тебя каким именем нарекли, господин?

– Моя мать звала меня Гавен, – отозвался он. – Но почему ты…

– Ты умеешь управляться с шестом, Гавен? – перебила мальчика Владычица, не дав задать вопрос.

– Не умею, госпожа. Меня не учили ничему, что связано с водой. Но прежде чем мы отправимся в путь…

– Вот и хорошо. Тебе не придется переучиваться; а уж этому умению я тебя наставить смогу. – И снова ее слова помешали Гавену договорить. – Но пока что тебе достаточно просто сесть в лодку, по возможности ее не опрокинув. Перешагивай осторожнее. Для купанья сейчас холодновато. – Она протянула мальчугану миниатюрную, твердую как камень ладонь и поддержала его. Челн накренился; Гавен неуклюже сел, схватившись за борта; по правде сказать, растерялся он не только потому, что лодка раскачивалась: мальчика удивляло и тревожило, что он с такой готовностью отзывается на повеление королевы.

Шианна захихикала, и темные глаза Владычицы с неодобрением обратились на нее.

– Если бы тебя никто никогда не учил, ты бы тоже ничего не умела. Пристало ли насмехаться над неведением?

«Вот и развеяла бы мое неведение», – подумал Гавен про себя. Но повторять свой вопрос не стал и пытаться. Может, Владычица выслушает его позже, когда они доплывут до места. Но куда же она его везет?

– Да мне просто представилось, каково это – искупаться в такой денек… – запротестовала Шианна. Она изо всех сил старалась казаться серьезной, но не сдержалась и захихикала снова. Владычица снисходительно улыбнулась, оттолкнулась шестом, и челн плавно заскользил по глади озера.

Гавен оглянулся на девочку. Может, конечно, она над ним и потешается, но глаза ее так мило при этом сощуриваются – да пусть себе дразнится на здоровье! Посреди всего этого бескрайнего пространства серебряных вод и бледного неба она казалась ярким язычком пламени: хоть руки грей о ее рыжие волосы! Гавен робко улыбнулся. В ответ Шианна одарила его такой лучезарной улыбкой, что растопился ледяной панцирь, в который мальчуган пытался заковать свои чувства. Лишь гораздо позже он осознал, что в этот самый миг она навсегда вошла в его сердце.

Но тогда он просто почувствовал, что согрелся, и ослабил кожаный ремешок, стягивающий плед из овчины. Челн тихо скользил по воде, солнце поднималось все выше. Гавен смирно сидел на месте, наблюдая за Шианной из-под ресниц. Владычица, похоже, в словах не нуждалась; девочка следовала ее примеру. Гавен, не смея нарушить молчание, прислушивался к негромкому плеску воды да к случайным крикам птиц.

Озеро было спокойно, вот разве что налетевший ветерок поднимал легкую зыбь – и подрагивала рябь в тех местах, где, как объяснила Владычица, на дне таились коряги или наносы песка. Осень выдалась дождливая, вода стояла высоко; Гавен глядел, как колыхаются над водой метелки полевицы, и воображал себе затопленные луга. Над поверхностью выступали кочки и пригорки, тут и там между ними топорщились заросли тростника. Полдень уже миновал, когда Владычица наконец-то причалила лодку к галечному берегу одного из островков, который – по крайней мере, в глазах Гавена – ничем не отличался от всех прочих. Она вышла на твердую землю и знаком поманила детей за собой.

– Ты умеешь разводить костер? – спросила она мальчика.

– Прошу прощения, госпожа, этому меня тоже не учили. – Гавен покраснел до корней волос. – Я знаю, как поддерживать пламя, но это все. Друиды почитают огонь священным. Ему дозволяли погаснуть только по особым случаям, и тогда его снова зажигали сами жрецы.

– Как это похоже на мужчин – сделать таинство из того, что умеет любая хозяйка на хуторе, – презрительно фыркнула Шианна. Но Владычица покачала головой.

– Огонь – это воистину великое таинство. И, как и любая сила, может представлять опасность, а может быть слугой или богом. Важно то, как мы его используем.

– И какой же огонь мы разведем здесь? – невозмутимо полюбопытствовал Гавен.

– Да просто дорожный костерок – сготовить нам обед. Шианна, покажи ему, где берется растопка.

Шианна протянула Гавену руку; ее маленькие теплые пальчики легли на его запястье.

– Пошли, надо набрать сухих листьев и хвороста: все, что легко вспыхивает и быстро горит; мелкие прутики, кору – вот, смотри. – Она выпустила руку мальчика и подобрала несколько веточек. Вместе они принялись собирать сушняк и складывать листья и ветки небольшой кучкой в неглубокую обугленную яму во влажной земле. Рядом лежала аккуратная груда сучьев покрупнее. Видимо, Шианна с матерью были в этом месте не в первый раз.

Когда Владычица сочла, что растопки достаточно, она достала из кожаного мешочка, висящего на поясе, кремень и кресало, и показала Гавену, как с их помощью разжечь огонь. Вверх взметнулись алые язычки. Мальчуган подивился про себя, что его заставляют выполнять работу прислуги – после того, как назвали королем. Но, глядя в пламя, он вспомнил, что королева Фаэри только что рассказывала – и на краткий миг все понял. Даже костер для приготовления пищи – сакрален; и, наверное, в нынешние времена, когда во внешнем мире правят римляне, даже священный король может быть призван к служению – пусть даже в мелочах и тайными способами.

Очень скоро над ямой уже весело плясало пламя. Владычица подбрасывала в костер все более крупные ветки, а когда он разгорелся, пошарила в лодке и достала из мешка обмякшую безголовую тушку зайца. Небольшим кремневым ножом она освежевала и выпотрошила тушку и нанизала ее на зеленые ветки, уложенные поверх костровой ямы. Часть сучьев уже прогорели; над углями поднимался ровный жар. Спустя несколько мгновений в огонь закапал жир и мясной сок. От аппетитного запаха у Гавена предвкушающе заурчало в животе; мальчик остро осознал, что пропустил завтрак.

Мясо поджарилось, Владычица разрезала тушку кремневым ножом и оделила обоих детей, себе, однако, не взяв ни куска. Гавен уплетал за обе щеки. Когда с трапезой было покончено, королева показала, где закопать кости и шкурку.

– Госпожа, – промолвил Гавен, вытирая руки о тунику, – спасибо за угощение. Но я все еще знать не знаю, чего ты от меня хочешь. Не ответишь ли мне теперь, когда мы поели?

Некоторое время Владычица пристально его разглядывала.

– Тебе кажется, будто ты знаешь, кто ты, но на самом деле нет. Я же сказала тебе, я – проводник. Я помогу тебе понять, к чему предназначает тебя судьба. – Она направилась к челну и жестом поманила за собою детей.

«А как же сто королей?» – хотелось спросить мальчику. Но он не посмел.

На сей раз женщина-фэйри вывела челн на открытую воду, туда, где впадающая в болото река промыла в нем широкую протоку; Владычица низко наклонялась, чтобы достать шестом до дна. Остров, к которому она направлялась, был довольно большим; от возвышения, что просматривалось чуть западнее, его отделял лишь узкий пролив.

– Постарайтесь не шуметь, – наказала королева Фаэри, когда все вышли на берег, и повела детей сквозь рощу.

Даже в начале зимы, когда листья уже опадали, пробираться между стволами и под низко нависающими ветками было задачей не из простых; под ногой неосторожного путника хрустко шуршали сухие листья. Поначалу Гавен так старался ступать потише, что даже не задавался вопросом, а куда они идут. Женщина-фэйри двигалась совершенно бесшумно; Шианна – почти так же неслышно, как ее мать. Глядя на них, мальчуган ощущал себя неуклюжей коровой.

Владычица подняла руку, подавая знак остановиться. Гавен облегченно выдохнул. Женщина-фэйри медленно отвела в сторону ветку орешника. Взгляду открылась полянка, на которой благородные олени пощипывали жухлую траву.

– Присмотрись к оленям, Гавен: тебе должно изучить их повадки, – тихо велела она. – Летом ты их здесь не встретишь. В полуденный зной они прячутся и кормиться выходят только в сумерках. Но сейчас они знают – надо нагулять побольше жиру в преддверии зимы. Для охотника очень важно понимать зверей, которых он выслеживает.

– Выходит, мне предстоит стать охотником, госпожа? – спросил Гавен полушепотом, набравшись храбрости.

Владычица ответила не сразу.

– Что ты станешь делать, это не важно, – так же тихо промолвила она. – Другое дело – кто ты и что ты. Вот этому тебе и предстоит научиться.

Шианна завладела его рукой и потянула вниз, заставляя улечься в ложбинку среди травы.

– Будем наблюдать за оленями вот с этого места, – прошептала она. – Отсюда мы все увидим.