Вынужденная посадка

С большим трудом Лейстер удержался от резкости. «Она же беременна, – напомнил он себе, – не зря ведь долгие годы считалось, что женщина не может быть ученым – когда она ждет ребенка, ее… посещают странные мысли».

Пальцы Камиллы замелькали над клавиатурой.

– А зачем тебе продолжительность здешнего года? – поинтересовался Лейстер.

«Что за глупый вопрос!» – подумала девушка, но вовремя вспомнила, что Лейстер вырос на космической станции, и погода для него ничего не значит. «Вряд ли, – подумалось ей, – ему даже придет в голову выстроить простейшую триаду: климат – урожай – выживание».

– Во-первых, – принялась разъяснять она, – нам надо прикинуть, сколько тут длится севооборот, чтобы знать, когда можно рассчитывать на урожай. Это проще, чем методом проб и ошибок – будь мы в нормальной колонии, исследовательские отряды Экспедиционного Корпуса понаблюдали бы за планетой, по меньшей мере, несколько годовых циклов. Во-вторых, Фионе, Джуди… да и всем нам, остальным, тоже хотелось бы знать, в какое время года родятся наши дети, и какой ждать тогда погоды. Я сама шитьем детской одежды не занимаюсь, но кто-то этим будет заниматься, и неплохо бы знать, на какую погоду рассчитывать!

– Вы настолько далеко планируете? – удивленно спросил Лейстер. – Ведь вероятность не больше пятидесяти процентов, что ребенка удастся нормально доносить, и такая же, что он не погибнет при родах.

– Не знаю… Почему-то я ни секунды не сомневалась, что мой ребенок будет среди тех, кому повезет. Может быть, предчувствие или экстрасенсорика. А насчет Рут Фонтаны… у меня было ощущение, что у нее случится выкидыш – так и произошло.

– Не самый приятный дар, – поежился Лейстер.

– Не самый, – спокойно согласилась Камилла, но я уже немного привыкла. Морэю и остальным в садоводстве это тоже очень кстати, не говоря уже о колодце, который Хедер показала, где копать. Очевидно, это просто активизация скрытых способностей, изначально заложенных природой, и ничего в этом нет такого уж страшного. Как бы то ни было, похоже, нам поневоле предстоит научиться использовать этот дар.

– Когда я был еще студентом, – проговорил Лейстер, – кто-то ввел в компьютер все известные факты насчет экстрасенсорного восприятия, и ответ был, что с вероятностью тысяча против одного такого явления не существует в природе… а единичные случаи, где не удалось придумать однозначного научного опровержения – ошибки эксперимента.

– Вот вам и доказательство, – широко улыбнулась Камилла, – что компьютер не Бог. – Она потянулась и откинулась на спинку перетащенного с мостика астрогаторского кресла. – До чего же дурацкая штука! Правда, никто и не думал пользоваться им при нормальной силе тяжести. Надеюсь, удобная мебель находится в списке приоритетов не на последнем месте, а то Младшему не нравятся жесткие сиденья…

«Господи Боже, как я люблю эту девушку! Кто бы мог подумать, в моем-то возрасте…»

– Камилла, – торопливо спросил Лейстер, дабы лишний раз ткнуть себя носом в непреложность фактов, – ты выходишь замуж за Мак-Арана?

– Вряд ли, – ответила она с еле заметной улыбкой. – Об этом мы как-то и не задумывались. Я люблю его – нас сблизил еще первый Ветер, у нас столько всего общего, в каждом из нас навсегда осталась частица другого. Я живу с ним, когда он в лагере – что случается не слишком часто – если это то, что вам хотелось знать. В основном, потому что я так ему нужна, а когда вы были с кем-то настолько близки, когда вы… – Она замялась, подыскивая подходящее слово, – когда чувствуешь, как сильно ты ему нужна, ты просто не можешь не утолить этой жажды и оставить его несчастным. А насчет того, что будет дальше, захотим ли мы жить вместе до конца дней – честное слово, не знаю. Вообще-то… не думаю. Слишком мы разные. – Она улыбнулась, глядя прямо в глаза Лейстеру, и внутри у него все перевернулось. – Наверно, если говорить о долговременных отношениях, я была бы куда счастливее с вами. У нас гораздо больше общего. Рэйф такой нежный, такой хороший, но вы понимаете меня лучше.

– Камилла, ты носишь его ребенка и можешь говорить такое?

– Вас это шокирует? – с искренним участием поинтересовалась она. – Прошу прощения, честное слово, я не хотела. Да, это ребенок Рэйфа, и я, наверно, даже рада. Он так этого хочет – по крайней мере, один из родителей должен хотеть ребенка. Но для меня – ничего не могу с собой поделать, мне слишком долго промывали мозги – для меня это по-прежнему прискорбный биологический инцидент. Если бы, например, это был ваш ребенок – что вполне возможно, могло ведь произойти все, что угодно; Фиона, вот, носит вашего ребенка, а вы ее и в лицо-то едва знаете – если б это был ваш ребенок, роли бы поменялись: вы бы и думать об этом не могли, вы бы хотели, чтоб я боролась до конца.

– Не уверен. Может быть, вовсе нет. По крайней мере, сейчас бы – точно нет, – глухо произнес Гарри Лейстер. – Но от таких разговоров мне до сих пор как-то не по себе. Что-то меня шокирует. Наверно, я просто слишком стар.

– Нам придется научиться не стыдиться друг, друга, – мотнула головой она. – В обществе, в котором будут расти наши дети, зная, что все их чувства как на ладони – какой смысл прятаться друг от друга за масками?

– Страшноватая перспектива.

– Немного. Но для них, возможно, это будет чем-то совершенно естественным. Откинувшись в сторону, она оперлась спиной на грудь Лейстеру, нашарила его ладонь и крепко сжала. – Не пугайтесь, – медленно проговорила она. – Но… если доживу… если доживем… мне хотелось бы, чтобы следующий мой ребенок был от вас.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Он был настолько тронут, что потерял дар речи. Камилла еще крепче сжала его пальцы, потом убрала руку.

– Я уже говорила об этом с Мак-Араном, – совершенно спокойно произнесла она. – Из генетических соображений лучше, если у женщины будут дети от разных отцов. Но, как я уже сказала, дело далеко не только в этом.

Глаза ее затуманились, – на мгновение Лейстеру показалось, будто она разглядывает что-то невидимое и через вуаль – и лицо ее перекосила гримаса боли. На его встревоженный вопрос, в чем дело, она выдавила улыбку.

– Нет-нет, со мной все в порядке. Давайте лучше посмотрим, что можно выяснить насчет длительности года. Кто знает, вдруг сегодня наш первый Национальный праздник!

Ветряные мельницы теперь были видны аж от базового лагеря – огромные сооружения с деревянными лопастями, приводящие в действие жернова (из лесных орехов получалась сладковатая мука тонкого помола, которой до первой жатвы вполне можно было обойтись взамен овса и ржи) и вырабатывающие чуть-чуть электричества. Но на этой планете с электричеством, судя по всему, всегда должно было быть напряженно, и энергия пускалась только на самые неотложные нужды поселения: на освещение в госпитале, на несколько станков в слесарной мастерской и на новую оранжерею. За лагерем, окруженный отдельным заградительным валом, был разбит так называемый Новый Лагерь, хотя переселившиеся туда новогебридцы предпочитали называть его Нью-Скаем. Там же разместилась экспериментальная животноводческая ферма, где Льюис Мак-Леод с группой помощников пытались одомашнивать некоторых местных животных.

Рэйф Мак-Аран дал знак своей геологоразведочной бригаде остановиться и прежде чем углубляться в лес, обернулся бросить с гребня холма взгляд на долину. Сверху оба лагеря были видны как на ладони, и в обоих кипела бурная деятельность; но чем-то неуловимым вид этот отличался от любого знакомого Мак-Арану по Земле поселения, и секунду-другую он никак не мог сообразить, в чем дело. Наконец до него дошло: дело в тишине. Впрочем, в тишине ли? Звуков снизу доносилось предостаточно. Огромные лопасти мельниц со скрипом проворачивались под напором ветра. Со стройплощадки, где сооружались внушительные дома с расчетом на зиму, слышались бодрый перестук молотков и пение пил. Свои звуки доносились и с фермы – мычание крупных рогатых млекопитающих, всевозможные хрюканье, щебет и писк. В конце концов, Рэйф сообразил, в чем дело. Не было слышно звуков искусственного происхождения. Не шумел транспорт. Не надрывалась всяческая техника – если не считать негромкого свиста гончарных кругов и нестройного звяканья ручных инструментов. За каждым из этих звуков подразумевался определенный человеческий умысел. Практически не раздавалось безличных звуков. Казалось, каждый звук служит отражением некой конкретной цели, и почему-то Мак-Аран вдруг почувствовал себя странно и одиноко. Всю жизнь он прожил в огромных земных городах; и даже на диком высокогорье постоянно слышался далекий рев вездеходов, гудение высоковольтных ЛЭП, свист разрезающих воздух высоко над головой реактивных самолетов – знакомый успокаивающий фон. Здесь же было тихо, до жути тихо – потому что стоило какому-нибудь звуку разрушить безмолвие, за этим звуком тут же открывался какой-то конкретный смысл. И никуда от него было не деться. Если раздавался звук, к нему обязательно надо было прислушаться. Звуков, которые можно безболезненно проигнорировать, на этой планете попросту не существовало. Ведь когда на Земле слышишь далекий рев реактивных двигателей или видишь вспухающий над горизонтом дымный след взлетающей орбитальной ракеты, то прекрасно знаешь, что это не имеет к тебе ни малейшего отношения. На этой же планете любой шорох мог иметь к слушателю самое непосредственное отношение; и почти все время Рэйф напряженно слушал окружающее.

Ладно-ладно. Наверно, и к этому можно привыкнуть.

Он принялся инструктировать свою бригаду.

– Сегодня будем работать вдоль нижних скальных гребней – и особенно по руслам ручьев. Нам нужны образцы любой земли необычного вида… какой, к черту, земли – почвы. Каждый раз, как только цвет глины или суглинка меняется, берите образец и отмечайте на карте, где именно взяли… Джанис, ты картограф? – спросил он у девушки.

– Я работаю с миллиметровкой, – кивнула та, – наношу на карту мельчайшие изменения рельефа.

Утренний полевой выход оказался не слишком богат событиями, если не считать одной находки возле самого русла ручья, о которой Рэйф упомянул, когда в полдень бригада собралась перекусить – испечь на костре лепешки из ореховой муки и запить «чаем», заваренным на местных листьях и сладковатым освежающим вкусом напоминающим настой американского лавра. Костер разожгли в аккуратно сложенном из камней очаге – самым строгим в колонии законом было ни в коем случае не разводить огня без противопожарных канав или заградительных каменных стенок – и стоило смолистым поленьям удивительно быстро прогореть до углей, как с вершины холма к бригаде Мак-Арана спустилась еще одна исследовательская группа: трое мужчин и две женщины.

– Привет! Позвольте присоединиться к вам на обед? Не хотелось бы разводить еще один костер, – произнесла Джудит Ловат.

– Конечно, присоединяйтесь, мы только будем рады, – кивнул Мак-Аран. – Но, Джуди, что ты делаешь в лесу? Я думал, тебя давно отстранили от любой физической работы.

– Если уж на то пошло, – отозвалась та, – ко мне тут относятся как к багажному месту – и пальцем не позволяют шевельнуть, не говоря уж о том, чтобы подниматься в горку. Но если я проведу кое-какие анализы прямо в лесу, в лагерь надо будет тащить гораздо меньше образцов. Кстати, так мы и наткнулись на канатные лианы. Юэн говорит, прогулки на свежем воздухе – самая полезная вещь, если я, конечно, не переутомлюсь или не простужусь. – Она плеснула себе в кружку чаю и присела рядом с Мак-Араном. – Повезло сегодня?

– Как раз только что, – кивнул Рэйф. – Вот уже три недели, день изо дня, не попадалось ничего, кроме бесчисленных кварцитов и кальцитов. Последнее, на что мы тогда наткнулись, – это графит.

– Графит? А зачем он нужен?

– Ну, среди всего прочего, из него делают карандашные грифели, – пояснил Мак-Аран, – а древесины для карандашей тут предостаточно; так что можно будет хорошо сэкономить на других писчих материалах. Еще из графита делают машинную смазку, а, значит, больше животных и растительных жиров можно будет пустить в пищу.

– Удивительно, – произнесла Джуди, – сколько всяких вещей, о которых никогда не задумываешься. Буквально миллионы мелочей, которые мы привыкли принимать как должное.

– Точно-точно, – подхватил кто-то из бригады Мак-Арана. – Я всю жизнь думал, что косметика – это роскошь… ну, в смысле, никак не предмет первой необходимости. А тут недавно Марсия Камерон сказала, что работает над одной из самых приоритетных в списке Морэя программ – гигиеническим кремом, а когда я спросил, зачем это нужно, она объяснила, что на планете, где столько снега и льда, жизненно необходимо, чтобы кожа оставалась мягкой и не трескалась, а то могут пойти инфекции.

– Именно так! – рассмеялась Джуди. – А в данный момент все мы сходим с ума, пытаясь найти заменитель кукурузному крахмалу, из которого делается детская присыпка. Взрослые могут обойтись тальком, и его тут хватает, но если дети станут вдыхать тальк, у них начнут развиваться болезни легких. А все местные зерна или орехи не желают молоться достаточно мелко; мука – хороший адсорбент, но слишком груба для нежных младенческих попок.

– И сколько на это; осталось времени? – спросил Мак-Аран.

– На Земле, – пожала плечами Джуди, – мне оставалось бы месяца два с половиной. Камилла, я и Аланна, девушка Аластэра, идем вровень; следующая партия ожидается еще через месяц. Что будет со сроками здесь… ни малейшего представления. По расчетам Камиллы, – тише добавила она, – зима наступит раньше. Но ты хотел рассказать, что такое вы сегодня обнаружили.

– Фуллерову землю, – объявил Мак-Аран, – или что-то настолько на нее похожее, что мне отличить слабо, – Джуди недоуменно вскинула брови, и Мак-Аран пояснил: – Она используется в легкой промышленности для обработки тканей. Берется чуть-чуть животного волокна, что-нибудь типа шерсти – например, от рогатых кроликов, которыми тут все кишит… да и, наверно, их можно разводить на ферме – но с фуллеровой землей все процессы обработки существенно упрощаются, и ткань легче усаживается.

– Подумать только, – удивилась Джанис. – Оказывается, чтобы наладить выпуск текстиля, надо обращаться к геологу!

– Если задуматься, – отозвалась Джуди, – все науки взаимосвязаны; это на Земле специализация стала настолько узкой, что перспектива потерялась. – Она допила остатки чая. – Рэйф, вы куда, в базовый лагерь?

– Нет, – мотнул головой Мак-Аран, – мы назад, в лес; может быть, даже к тем самым предгорьям, куда мы ходили нашей первой экспедицией. Не исключено, что там можно отследить речки, текущие с высокогорья. Еще мы хотим поискать какие-нибудь следы маленького лесного народца; вот зачем с ними доктор Фрэйзер – поточнее оценить уровень развития их культуры. Пока единственное, что мы знаем точно – это что они перекидывают плетеные мостики между деревьями; залезть посмотреть мы даже и не пытались, эти существа явно гораздо легче нас – не говоря уже о том, что не хотелось бы отпугивать их или что-то испортить.

– Жалко, у меня не получится к вам присоединиться, – не без зависти в голосе отозвалась Джуди. – Но Морэй запретил будущим матерям отлучаться от базового лагеря дальше, чем на несколько часов ходу, пока не разрешимся от бремени.

В глазах ее мелькнула глубокая тревога, и Мак-Аран, в последнее время ставший особенно чувствительным к чужим эмоциям, успокаивающе погладил ее по плечу.

– Не бойся, Джуди, мы будем вести себя очень осторожно – и с маленьким лесным народцем, и… с кем бы то ни было. Если бы кто-то здесь был враждебен нам, это выяснилось бы уже давно. У нас нет ни малейшего намерения их беспокоить. Одна из главных причин этой вылазки в предгорья – удостовериться, что мы тут не нарушаем ничьей экологической ниши. Когда мы поймем, где они живут, то будем знать, где нам селиться не следует.

– Спасибо, Рэйф, – негромко сказала Джуди, улыбнувшись. – Приятно слышать. Если Морэй действительно собирается следовать такой политике – мне не о чем беспокоиться.

Вскоре два отряда разделились; диетологи двинулись к базовому лагерю, а бригада Мак-Арана направилась в предгорья.

За следующую десятидневку следы большеглазых пушистых аборигенов встретились им только дважды; высоко над горным ручьем обнаружился аккуратно перевязанный тростниковыми петлями плетеный мостик, к которому из древесных крон вели веревочные лестницы. Доктор Фрэйзер, стараясь ничего не трогать руками, внимательно обследовал лианы, из которых были сплетены лестницы; по его словам, вызывалось это отнюдь не одним досужим любопытством – уже в самое ближайшее время нужды колонии в шпагате, волокнах и бечеве должны были многократно перекрыть скромные возможности канатных лиан. А когда они удалились в предгорья еще миль на сто, им встретилось нечто странное – кольцо деревьев, высаженных почти идеально ровным кругом и буквально увешанных веревочными лестницами; но сооружение выглядело заброшенным, а соединявшая деревья плетеная платформа – опять же из чего-то наподобие ивняка – искрошилась в труху, и сквозь проеденные червем-древоточцем дыры виднелось небо.

– Готов отдать пять лет жизни, лишь бы толком рассмотреть это сооружение, – заявил Фрэйзер; глаза его полыхнули алчущим блеском. – Пользуются ли они мебелью? Что это вообще такое – храм, жилье, еще что-то? Но на эти деревья мне не влезть, а веревочные лестницы не выдержат, пожалуй, даже веса Джанис – не говоря уже о моем; насколько я помню, эти существа не крупнее десятилетнего ребенка.

– Времени у нас предостаточно, – сказал Мак-Аран. – Судя по всему, заброшена эта конструкция уже давно и никуда от нас не денется. Когда угодно можно будет вернуться сюда с нормальными лестницами и поисследовать ее до полного душевного удовлетворения. Вообще-то, мне кажется, что это ферма.

– Ферма?

Мак-Аран ткнул пальцем в ближайшее дерево. На расставленных по кругу через равные промежутки стволах идеально прямыми и строго параллельными, словно прочерченными по линейке, линиями рос восхитительно вкусный серый древесный гриб, открытый Мак-Леодом во время первого Ветра.

– Вряд ли такое могло произойти само по себе, – заметил Рафаэль. – Наверняка они высажены искусственно. Может быть, лесной народец появляется тут только раз в несколько месяцев – собрать урожай; а эта платформа наверху может быть чем угодно – домом отдыха, складом, полевым лагерем… Весьма вероятно, правда, что эту ферму забросили уже много лет назад.

– Хорошая новость, что эти грибы можно культивировать, – произнес Фрэйзер и принялся аккуратно заносить в полевой дневник данные о породе дерева и расположении грибной плантации. – Только взгляните! Простейшая и абсолютно эффективная система ирригации – по специальным желобкам вода отводится от грибов и направляется к корням!

Джанис тщательно нанесла на карту местоположение «фермы», и экспедиция двинулась дальше; Мак-Аран же размышлял о маленьких лесных созданиях. Конечно, это примитивный народ – но какая еще цивилизация возможна на такой планете? Судя по изощренности некоторых их сооружений, вряд ли они так уж глупее среднего землянина.

«Капитан говорит о возврате к варварству. Подозреваю, это не получилось бы у нас при всем желании. Начать хотя бы с того, что мы – отнюдь не среднестатистическая выборка, мы группа избранных, практически все с высшим образованием, если, не с учеными степенями, прошедшие строжайший отбор Экспедиционного Корпуса. За нами знание, наработанное миллионами лет эволюции и несколькими сотнями лет вынужденного технического прогресса на перенаселенной, экологически небезопасной планете. Может быть, не получится перенести сюда всю нашу культуру один к одному, такого эта планета просто не выдержит – даже пытаться было бы равносильно самоубийству. Но капитан совершенно зря беспокоится, что мы можем скатиться к варварству. Какое бы общество ни построили мы на этой планете, подозреваю, оно будет по крайней мере не примитивнее земного – в смысле эффективности использования того, что в нашем распоряжении. Оно будет совершенно другим… допускаю, через несколько поколений и я с трудом смог бы поверить, что оно происходит от земной культуры. Но человек – это всегда человек; и разум по определению не способен работать вполсилы».

Маленькие лесные создания эволюционировали в соответствии с требованиями этого мира; лесной народ с меховым покровом («Полезная вещь», – думал Мак-Аран, дрожа от промозглого холода летней ночи), живущий в симбиозе со своим окружением и обладающий весьма гибким, судя по элегантности технических решений, сознанием.

Как их называла Джуди? Маленькие братья, не обладающие мудростью. А эти… Прекрасные? Очевидно, здесь независимо развились две разумные расы, способные, в определенных рамках, сосуществовать. Хороший знак – может; и нам повезет вписаться. Но Прекрасные… Если верить рассказу Джуди, они должны быть очень близки к человеку, раз возможно скрещивание; и мысль эта вызывала у Мак-Арана некое странное беспокойство.

На четырнадцатый день экспедиция достигла нижних склонов гигантского ледника, который Камилла окрестила Стеной Вокруг Мира. Стена вздымалась в полнеба, и Рафаэль прекрасно понимал, что даже со здешним содержанием кислорода в атмосфере так высоко им не забраться. Чуть выше уже начинались голый камень и лед, и вечное неистовство ледяного ветра, так что идти дальше смысла не было. Мак-Аран дал команду к возвращению; но в тот самый момент, когда экспедиция повернулась спиной к гигантской горной цепи, Мак-Арана вдруг до глубины души возмутило это пораженческое «не забраться». Нет ничего невозможного, напомнил он себе; не сейчас, так в другой раз. Может, уже не на моем веку; и точно не раньше, чем лет через десять – двадцать. Не свойственно это человеческой натуре – мириться с поражением. Когда-нибудь эта горная цепь покорится мне. Или моим детям. Или их детям.

– Ладно, в этом направлении мы, можно сказать, дошли до предела, – произнес доктор Фрэйзер. – Следующей экспедиции лучше отправиться в противоположную сторону. Здесь сплошные леса, леса и ничего, кроме лесов.

– Леса – тоже вещь полезная, – изрек Мак-Аран. – А в противоположной стороне, может быть, пустыня. Или океан. Или – нам-то откуда знать – плодородные долины и города. Поживем – увидим.

Он бросил удовлетворенный взгляд на изрядно пополнившуюся топографическими знаками карту – прекрасно понимая, правда, что исследовать все белые пятна целой жизни не хватит. Этой ночью они встали лагерем у самого подножия ледника; незадолго до рассвета Мак-Арана разбудило то, что привычный ночной снегопад прекратился раньше обычного, и умолкло шуршание по палаточному шелку тяжелых мягких хлопьев. Выбравшись наружу, он поднял голову к темному небу, на котором горели незнакомые звезды; три из четырех лун самоцветной гирляндой зависали над гребнями застилающей полнеба горной цепи. Потом он развернулся кругом и уставился на восток, где была их долина, где ждала его Камилла, и где за горизонтом уже начинало разгораться огненное зарево. И невероятное, невыразимое удовлетворение переполнило душу Мак-Арана.

На Земле он никогда не был счастлив. В колонии, наверно, было бы лучше, но и там ему пришлось бы вписываться в мир, организованный другими людьми – и людьми далеко не его склада. Здесь же он мог строить с самого начала, с нуля – строить то, что нужно ему; что, как он считает, понадобится его детям и внукам. Трагедия и катастрофа открыли им дорогу в этот мир, безумие и смерть угрожают им на каждом шагу – но Мак-Аран понимал, что ему повезло. Этот мир ему по душе, и он обязательно найдет здесь свое место.

Весь этот день и значительную часть следующего они повторяли в обратном порядке свой недавний маршрут; небо заволакивало, в воздухе висела холодная серая морось – а Мак-Аран, который приучился уже на этой планете не доверять хорошей погоде, ощущал, тем не менее, хорошо знакомое беспокойство. К вечеру второго дня начался снегопад, да такой, какого никому из них и видеть не приходилось. Даже в самых теплых пуховках холод пробирал до костей, а умение ориентироваться не помогало в мире, на глазах превратившемся в белое вихрящееся безумие, бесцветное и бесформенное. Остановиться они не осмеливались, но скоро стало очевидно, что ковылять, сцепившись друг с другом, через растущие с угрожающей быстротой сугробы мягкого сыпучего снега они больше не могут. Оставалось только двигаться вниз. Все прочие направления потеряли смысл. Под деревьями было чуть-чуть лучше; но в вышине завывал ветер, и оглушительно скрежетали, раскачиваясь, ветви, подобно скрипучему такелажу невероятно огромного парусника – и полумрак полнился бесчисленными жутковатыми отголосками. В какой-то момент они попытались расставить под деревом палатку – но дважды налетал страшный порыв ветра, и шелковое полотнище, пронзительно вибрируя, вырывалось из рук и уносилось во тьму, и они преследовали бьющийся в объятиях воздушных потоков лоскут по снежной целине, пока тот не запутывался в ветвях какого-нибудь дерева и в непотребно перекрученном виде не возвращался к законным владельцам. Мороз все крепчал; и хотя нейлоновые пуховки не пропускали влаги, от такого немыслимого холода они совершенно не спасали.