Миллениум. Конец начала

Григорий не первый год безуспешно пытался попасть в подмастерья к Голицыну. Врагов, как учили её уроки этикета, следует держать близко, и их слабости нужно изучить раньше, чем они изучат твои.

Ни один мускул не дрогнул на безупречном лице Аверина. Терпение и самообладание, взращённые с пелёнок, не подвели его. Он лишь чуть шире улыбнулся, словно приняв ядовитый комплимент за изысканное угощение.

– Вы и вправду талантливая девушка, – произнес Аверин, и его слова повисли в воздухе, словно душистый дымок от благовоний. Лезвие ножа в его руке сверкнуло, описав изящную дугу, прежде чем он бесшумно опустил его на льняную салфетку. Движением, отточенным до автоматизма, он поменял их тарелки местами. На её теперь лежало идеально нарезанное мясо, тонкие ломтики, уложенные с почти хирургической точностью.

Лучия сжала пальцы под столом, чувствуя, как нарастает напряжение. Она так старалась сконцентрироваться на паутине светской беседы, что пропустила момент, когда слуги расставили новые блюда. Со стороны их стол мог показаться оазисом изысканной учтивости, но под тонким слоем позолоты клокотала буря. Эта компания была пестрой – каждый из собравшихся жаждал урвать свой кусок влияния, которое сулила близость к Голицыным. Саму Лучию они воспринимали как досадную помеху, слабое звено. Сирота, случайная находка профессора – их предрассудки мешали разглядеть нечто большее. Они были стаей гиен в овечьих шкурах, жаждущих пира, но боящихся подавиться.

Внезапно тишину разорвало резкое цоканье. Позади Аверина сидел парень. Его чёлка скрывала взгляд, но не могла скрыть скрещенных на груди рук и позы, полной презрительного отстранения. Узнать его не составляло труда – черты лица, отпечатавшиеся в её памяти за годы учёбы, почти не изменились. Сыграла свою роль многовековая особенность рода, консервирующая облик.

Сердце Лучии сжалось. Орлецкий Веласко. Предок человека из её кошмаров. Долгие часы, потраченные на изучение его слабостей, когда-то позволили ей выжить в общежитии, отстрочить унижения. И сейчас, поймав его оценивающий взгляд, она поняла – что бы она ни сделала, кем бы ни была, она никогда не угодит этому человеку. Ненависть между ними была вневременной, передающейся по крови, и в этой школе Орлецких было пугающе много. Единственной её надеждой оставался мистер Клорис, чей авторитет мог охладить любой пыл.

Но даже этот ледяной, недоверчивый взгляд был приятнее, чем тот, что она чувствовала на себе с другого конца стола. Сын семьи Вальтеров не сводил с неё своих алых глаз. В них читалась не просто любознательность, а холодный, методичный интерес охотника, который не станет торопиться с вопросами. Он будет выуживать информацию исподволь, теми самыми способами, о которых в её времени ходили легенды и мрачные байки. Должна была бы охватить паника, но Лучия помнила – сейчас он всего лишь студент. До главных событий ещё как минимум год. И она провела не один час, готовясь к этой встрече, оттачивая мастерство сдерживать эмоции за бесстрашной маской.

– Интересно, какими же достижениями удивляют воробушки орлов? – раздался вдруг сладкий, словно патока, голос с другого конца стола.

Лучия узнала её мгновенно – будто призрак из другого измерения, та самая девушка, что столкнулась с ней в роковой первый день в этом времени. Видимо, род Гориных, подобно могущественным Орлецким, свято блюл кровные традиции и приумножал магическую силу, ибо спустя десятилетия их потомки выглядели поразительно идентично.

Прямо сейчас на неё смотрела Александра Горина – те же острые, будто высеченные из мрамора скулы, тот же пронзительный, будто буравящий душу взгляд. Лишь стрижка отличалась: в эту эпоху, когда длинные, ниспадающие водопадом волосы считались непререкаемым эталоном аристократической красоты, её короткое каре выглядело дерзким вызовом, сознательным нарушением негласных правил.

Её семья держала монополию на торговлю редчайшими ингредиентами для зелий, что, вероятно, и сближало их с Орлецкими, чьи лаборатории славились на весь магический мир. Странно, что их союз никогда не скреплялся браком – видимо, амбиции и жажда власти у обоих родов были слишком велики даже для такого стратегического союза. Каждый из них, вероятно, видел себя венцом творения, не желая уступать другому даже в мелочах.

– Интересно, а какими же достижениями удивляют на помолвках? – парировала Лучия, её голос прозвучал тихо, но отточено, будто лезвие, покрытое бархатом.

Семейство Гориных давно вело отчаянную охоту на жениха для Александры – охота, превратившаяся в своеобразную светскую легенду. Каждая новая помолвка становилась грядущим триумфом, но неизменно оборачивалась казусом, достойным пера сатирика. Кандидаты подбирались тщательнее, чем ингредиенты для эликсира бессмертия: старшие сыновья знатных родов, перспективные маги с блестящим будущим, даже отпрыск старинного эльфийского рода, чье терпение считалось безграничным. Но стоило официальным объявлениям разойтись по светским хроникам, как случалось нечто фатально-абсурдное.

На помолвке с бароном фон Хагеном роскошный торт-замок, подчиняясь таинственной воле, внезапно ожил и с криком «Не отдам дочь!» укатился в сад, заляпав кремом парадные мантии половины гостей. С наследником торговой империи Альбанези Александра, демонстрируя фамильные познания в зельеварении, случайно превратила обручальное кольцо в прыгающего ртутного жабенка, который тут же ускакал в пруд. А многообещающий дуэльянт-виртуоз, граф д'Энри, бежал с церемонии после того, как фамильная тиара невесты внезапно заросла ядовитым плющом, прошипевшим ему на ухо откровенно оскорбительные стихи на латыни.

Слухи множились. Шептались, что сама Магия отвергает эти союзы. Шутили, что над домом Гориных тяготеет проклятие «Вечной невесты». Сама Александра после четвертого фиаско будто нашла в этой ситуации особый, горький шик. Её язвительность оттачивалась, а короткая стрижка стала не просто вызовом, а символом её независящего от брачных уз статуса. Она стала арбитром моды и ядовитым критиком, а её неудачные помолвки – темой для бесконечных сплетен и скрытых вздохов облегчения от менее удачливых соперниц, чьи женихи оставались целы и невредимы.

– Ах, ты! – Горина вспыхнула, но её тут же остановили.

– Не стоит, – раздался новый голос, сладкий и ядовитый одновременно. – Данная девушка никогда не сможет постичь основы этикета и стать истинной леди. Иначе бы знала, что не имеет права даже поднять на нас глаза. Но мы ведь поможем ей… подтянуть знания.

В дальнем углу стола, словно изящная фарфоровая куколка, затерянная среди массивной дубовой мебели, сидела девушка. Была она столь миниатюрна и хрупка, что казалось, первый же порыв ветра, ворвавшийся в зал, унесет ее прочь. Прозрачная, почти эфемерная блондинистая красота ее – фарфоровая кожа, тонкие черты личика, светлые ресницы – создавала обманчивое впечатление невинности и беззащитности. Но это впечатление мгновенно разбивалось в прах, стоило лишь встретиться с ее взглядом. Сейчас ее миловидное личико, обычно, наверное, украшенное робкой улыбкой, было искажено гримасой такой откровенной, почти животной ненависти, что становилось не по себе. Все ее хрупкое тело будто сжалось в тугой, ядовитый комок.

Причина этой метаморфозы стала ясна Лучии мгновенно. Она проследила за направлением взгляда девушки и увидела, как тот, полный трепетного обожания и безысходной тоски, прилип к высокой, статной фигуре Виктора Вальтера. Это была не просто симпатия или увлечение – это была всепоглощающая, давняя и, судя по всему, безответная страсть. Ревность, зеленая и едкая, пожирала ее изнутри, выжигая всю ту милую наивность, что, вероятно, была ей свойственна обычно.

И в этом кипящем котле чужих эмоций Лучия, сама того не желая, стала невольной искрой. Сам факт ее присутствия рядом с Вальтером, его пристальное, заинтересованное внимание к новой ученице Голицына – все это было для миниатюрной блондинки каплей яда. И Лучия, поймав на себе этот испепеляющий взгляд, с холодной ясностью осознала: пламя уже разгорелось, и теперь нужно лишь решить, как его использовать.

– Посещайте свои занятия самостоятельно, мисс Гринальди, – произнесла она, намеренно делая ударение на фамилии. – У меня есть наставник, и он уже сделал всё для моего будущего. – Лучия изящным движением откинула прядь волос, демонстрируя на мизинце изящное кольцо с фамильным гербом Голицыных – знак покровительства и принадлежности к роду.

Сдержать удивление не смог даже Аверин. Его брови взметнулись вверх. Факт того, что древний и могущественный род Голицыных, уже имеющий наследников, связал себя с неизвестной сиротой, был ошеломляющим. Это меняло всё. Теперь на Лучию смотрели иначе – не как на случайную находку профессора, а как на человека, чей статус и потенциал только что взлетели до небес. Воздух за столом сгустился, наполнившись новыми вопросами и переоценкой всех прежних планов.

Тишину, тягучую и напряженную, будто туго натянутую струну, внезапно разорвало стремительное появление двух фигур в дверном проеме. Лучия невольно замерла, ощутив легкий укол изумления – ей еще ни разу не доводилось видеть близнецов. В магическом мире их появление считалось величайшей редкостью, почти чудом, ибо матери приходилось на протяжении всей беременности поддерживать не только собственную магию, но и жизненные силы двух формирующихся магов, а сами роды часто становились смертельным испытанием.

Их внешность была поразительной и необычной. Оба были высоки и строены, с чертами, высеченными будто из мрамора – острый подбородок, высокие скулы, насмешливо изогнутые брови. Их волосы были цвета воронова крыла, густые и блестящие, но именно здесь таилось главное их отличие. У одного, стоящего слева, левый висок украшала огненно-алая прядь, резко контрастирующая с угольной чернотой остальных волос. У его брата-близнеца, зеркально отражавшего его позу справа, такая же алая молния выбегала из-за правого виска. Это был не просто каприз моды, а их магическая визитная карточка, позволявшая все же различать их.

– К первому дню все готово! – провозгласил первый, и в его голосе звенел подобный стали восторг.

– Шоу будет потрясающим! – подхватил второй, и его улыбка была столь же ослепительной и столь же лишенной тепла.

Они стояли, почти касаясь друг друга плечами, и их синхронные движения были жутковатыми в своей совершенной гармонии. Оба потирали руки с одним и тем же нетерпеливым, жадным предвкушением. В их глазах, таких же темных и блестящих, плясали одинаковые искорки предстоящего хаоса. Они не просто предвкушали пакость – они уже смаковали ее, как гурманы смакуют редкое вино, наслаждаясь каждой секундой ожидания и мысленно представляя себе тот переполох, который они готовились учинить. Казалось, сама воздух вокруг них начинал вибрировать от сдерживаемой магической энергии, готовой вырваться наружу в самом зрелищном и непредсказуемом представлении.

Внезапно, словно подчиняясь незримому приказу, её тревожные мысли начали таять, рассеиваясь, как дым под порывом ветра. В голове воцарилась неестественная, насильственная ясность – явно сработал какой-то артефакт, призванный утихомирить разгоряченную аудиторию и приковать всеобщее внимание к сцене.

В наступившей тишине на возвышение, спотыкаясь о собственные ноги и край мантии, неуверенно взошел мужчина. Он оказался директором школы. Его фигура казалась съежившийся, плечи были напряжены, а пальцы беспокойно перебирали край пергамента с речью. Само выступление было коротким, сжатым до неузнаваемости, и он постоянно перебивал сам себя, запинался и заикался, отчего казалось, будто каждое слово даётся ему с невероятным усилием. Нервозность исходила от него почти осязаемыми волнами.

Лучия с недоумением перевела взгляд на других преподавателей, выстроившихся у подножия сцены. Среди них были сильные, харизматичные маги, чьи имена и заслуги говорили сами за себя. Мысли отказывались складываться в логичную картину: как человек, с трудом связывающий два предложения, мог возглавить такое учреждение? Среди почтенной коллегии наверняка были куда более достойные кандидаты – те, кто умеет не только владеть магией, но и словом.

Она пристальнее всмотрелась в директора, пытаясь найти в его чертах хоть что-то знакомое, хоть намёк на принадлежность к известному магическому роду. Но её память не выдавала ни единой зацепки. Он был словно пустое место в её знаниях, «человек ниоткуда». Это открытие заставило насторожиться. «Надо будет обязательно обсудить это с мистером Клорисом при первой же встрече», – промелькнуло у неё в голове.

Едва последнее, скомканное слово сорвалось с губ директора, как в зале засуетились старосты. Они, словно пастухи, принялись собирать стайку первокурсников, выделявшихся на общем фоне ярко-алыми мантиями. Подобно ручейку, их повели из зала в гостиную первыми – очевидно, для того, чтобы новички смогли запомнить дорогу к своему новому дому, пока остальные студенты оставались на своих местах.

– Нам тоже пора в гостиную, – произнес Вальтер, поднимаясь со стула с такой же небрежной грацией, с какой рассеивают заклинание. Его движение стало безмолвным сигналом – вся компания синхронно поднялась, словно куклы на невидимых нитях. Оставаться в одиночестве не имело смысла, и Лучия, сделав глубокий вдох, нехотя последовала за ними, выдерживая дистанцию, достаточную, чтобы не сливаться с толпой, но и не отставать.

Держать голову высоко, подбородок параллельно полу, а взгляд устремлённым вперёд – незыблемая заповедь аристократической осанки, усвоенная за недели упорных тренировок. Держать спину прямой, плечи расправленными, будто невидимая нить тянет её вверх от копчика до затылка. Ступать ровно, размеренно, чтобы мантия не колыхалась слишком резко, а складки её формы лежали безупречными линиями – всё это оказалось на удивление простым. Механика тела, отточенная до автоматизма, стала её защитным панцирем.

Но за этим безупречным фасадом бушевала тревога. Гораздо сложнее было скрыть мгновенное, почти инстинктивное узнавание. Её ноги сами по себе помнили, что за следующим поворотом, отмеченным сколом на резном карнизе, коридор делает изгиб к оранжерее. Пальцы едва не потянулись коснуться знакомой шероховатости определённого камня в стене, чья поверхность была источена временем и бесчисленными прикосновениями. Каждый закоулок, каждая тень были прочитаны страницами её прошлого.

И потому, когда компания уверенно повела её в сторону гостиной младших курсов, выбрав длинный, окружной путь через галерею портретов, её язык буквально онемел от молчания. Этикет предписывал следовать за сопровождающими, не высказывая непрошенных замечаний. Но каждое её «правильное» молчание было напряжённым, наполненным скрытым знанием. Она шла, излучая внешнее спокойствие, но внутри всё кричало о настороженности, о том, что её ведут по знакомой, но намеренно усложнённой тропе, проверяя её реакцию..

От Лучии не ускользнули флюиды предвкушения, витавшие в воздухе. Орлецкий не скрывал мерзкой, самодовольной ухмылки, а девушки, перешептываясь, бросали на неё украдкой колкие взгляды, их пальцы нервно перебирали складки мантий. Что-то затевалось, и она чувствовала себя мышью в лабиринте, где каждую щель подстерегала ловушка. Лишь близнецы, эти два воплощения хаоса, скакали вокруг, их алые пряди мелькали, как языки пламени. Они то и дело подпрыгивали к Лучии, явно надеясь увидеть в её глазах страх, но, не обнаружив его, возвращались к Вальтеру, следуя за ним, словно преданные тени.

Перед самой дверью в общежитие Вальтер резко остановился, заставив всю процессию замерть. Он обернулся, и его алые глаза приковались к Лучии.

– Советую бежать, – произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали чётко, будто удар колокола.

Сердце Лучии дрогнуло, но страх был роскошью, которую она не могла себе позволить. Бегство означало бы слабость. Нужно было стоять до конца. И когда дверь распахнулась, она наконец поняла, чего все так ждали.

«Шоу» началось.

Гостиная была залита магическим светом, который отбрасывал причудливые тени на стены, где рядами стояли старшеклассники. Их смех гремел под сводами, пока новички по одному подходили к массивному серебряному кубку и делали глоток зелья. Реакция следовала мгновенно. Один студент покрылся радужной чешуёй, у другого выросли две дополнительные пары рук, третий и вовсе подпрыгнул к потолку и застрял там, беспомощно болтая ногами. Казалось бы, жестокость? Но уже через мгновение сами «жертвы» разражались смехом, а их искажённые облики начинали медленно таять, как утренний туман. Безобидная шалость, часть традиции, на которую преподаватели смотрели сквозь пальцы.

Все, кроме одного раза.

И вот теперь Лучия стояла в эпицентре этого безумия, сжимая в ладонях бокал, который сунул ей один из близнецов. Страха не было – лишь холодная ясность. Но она не хотела внимания, не хотела рисковать и выставлять напоказ свою природу, не хотела подводить мистера Клориса. Годы сдерживания, тренировок – и всё могло рухнуть из-за глотка зелья.

– Ты же тоже новичок! – подпрыгнул перед ней первый близнец, его алая прядь вспыхнула алым.

– А значит, должна пройти испытание! – вторил ему второй, и в его глазах плясали весёлые молнии.

Лучия отступила на шаг, мысленно перебирая варианты побега.

– Сбежать не получится, замухрышка, – послышался за её спиной голос Орлецкого. Он стоял, скрестив руки на груди, и наслаждался зрелищем.

Деваться было некуда. На неё смотрели десятки глаз, но её собственный взгляд искал лишь одного человека – и нашёл его мгновенно. Виктор Вальтер наблюдал за ней с холодным, аналитическим интересом, но в глубине его алых зрачков читалась тень чего-то, похожего на сочувствие. Он предупреждал. Но она не из тех, кто отступает.

– Беги сам, – тихо, но отчётливо произнесла Лучия, подняла бокал и сделала глоток.

5 Глава

Первые дни в магическом мире напоминали ожившую страницу из сборника сказок, тех самых, что рассказывали в приюте редкими вечерами, когда под сводами старой трапезной собирался кружок добродетелей. Лучия, затаившись на задней скамье, с замиранием сердца ловила каждый слог, каждый отзвук неведомых миров. Истории о магах были её излюбленными – о скольжении сквозь пространство, о подвигах, что звенели сталью и заклинаниями, о победах над крылатыми исполинами.

Но реальность, даже самая чудесная, оставалась реальностью. Каждый новый центр, куда её определяли, был одновременно узнаваем и чужд. Возникало стойкое ощущение, будто ты всю жизнь знал, что лёд – это замёрзшая вода, а теперь тебе показывали нечто, одновременно и похожее, и нарушающее все привычные законы.

Девушка не могла сказать, что её жизнь перевернулась с ног на голову. Формально многое осталось прежним: та же жизнь в казённом учреждении под неусыпным присмотром взрослых. Но теперь она не чувствовала себя чужеродным элементом, существом иного порядка. Её больше не мучил голод, на ногах была прочная обувь, а в шкафу висела тёплая одежда. Двери библиотеки были для неё открыты, хотя чтение строго регламентировали. Пока её сверстники из магических семей постигали основы заклинательной механики, ей в руки давали лишь сборники сказок и трактаты об устоях магического общества. Лучия впитывала эти знания с жадностью губки, вызывая одобрение временных наставников.

В центрах подобного рода детей было немного. На невысказанный вопрос, мелькнувший в её глазах, ответил в первый же день один из попечителей – мужчина с усталыми, но добрыми глазами.

– По «Кодексу магической опеки», – начал он, и в его голосе прозвучала привычная официальная нота, – под нашу защиту попадают несовершеннолетние, оставшиеся без попечения кровных родственников в силу их утраты, недееспособности или… – он слегка запнулся, – иных, признанных Советом, причин. Увы, такое случается. Наша первостепенная задача – провести диагностику, установить силу магического ядра и чистоту крови. После чего, в соответствии со статьёй седьмой, объявляется поиск родственников до седьмого колена. Именно они, в порядке очерёдности, решают судьбу дитя. Не сомневайся, дитя моё, мы непременно отыщем твою семью.

С этими словами он мягко, но настойчиво повёл её к ритуальному камню, испещрённому рунами, – тому самому, что должен был пролить свет на её происхождение и, возможно, определить её будущее.

Последним ярким воспоминанием того дня стала проверка её магического ядра. Для взрослых магов это была рутина: тёплое свечение, лёгкое покалывание в воздухе, и вердикт – «ядро целое, нарушений нет, девочка полноценная ведьма». Они перешли к следующему ребёнку, даже не взглянув на Лучию.

Но для семилетней Лучии это стало чудом. Она завороженно впитывала образ, вспыхнувший у неё в груди, – маленький, тёплый, белый камушек, опутанный мерцающими цепочками. Она старалась запомнить каждую чёрточку, каждое движение света, как будто это был единственный подарок, который никто не мог бы у неё отнять.

А потом пришла вторая часть проверки. И всё изменилось.

«Кровь девочки не установила родственников. Анализы чистые».

Слова были непонятными, но тон волшебницы, читавшей свиток, и внезапная тишина в комнате сказали всё. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой.

«Не имеет проклятий. Не имеет врождённых талантов. Не имеет семьи».

Последняя фраза повисла в воздухе, холодная и безжалостная. Для взрослых это был вердикт, приговор, нарушающий все известные им законы. Её кровь была стерильной, чистой от наследия предков – такого они ещё не видели.

Последующие месяцы слились в череду смутных воспоминаний: к ней подводили разных взрослых с жалостливыми или оценивающими взглядами. Они смотрели на неё, задавали вопросы, а потом уходили, тихо переговариваясь. Никто не хотел брать в семью безродную девочку без талантов. Гораздо позже, научившись бегло читать, Лучия нашла объяснение в одной из книг: она была «бесполезна» – не могла продолжить род, а использовать её как служанку не позволяли законы магической опеки.

Девочка восприняла эту новость с непривычным для её возраста спокойствием, чем сильно озадачила нянечек. Они привыкли к детским слезам, истерикам или глухому отчаянию. Но Лучия уже успела познать столько боли в свои семь лет, что некоторые шрамы на её душе они залечивали лично. Её тёмные глаза анализировали мир быстрее, чем у других детей, а ум порой выдавал такие недетские выводы, что умудрённые опытом воспитательницы только качали головами.

«Подумаешь, – пронеслось в голове у девочки, пока она сидела одна в столовой, – я опять никому не нужна. Зато тут не бьют. И кормят досыта. И читать разрешают».

Она отхлебнула глоток сладкого компота, пытаясь запить им горький осадок на душе. Счастье девочки было таким огромным и безоблачным, что казалось, будто внутри неё поселилось собственное солнце, озарявшее даже самые тёмные уголки казённых коридоров. Оно не покидало её вплоть до самого отъезда в школу магии. Нянечки, привыкшие к её сдержанности, теперь с умилением наблюдали, как она порхает по приюту, и с готовностью отвечали на её бесконечные вопросы.

Они снова и снова показывали ей потрёпанные фотографии величественного замка, объясняли запутанную систему домов и расписание уроков, советовали, с чего начать знакомство с новым миром. Лучия слушала, широко раскрыв глаза, но однажды её лоб омрачила лёгкая морщинка недоумения. Она узнала, что попасть в школу – большая честь, которую нужно заслужить, сдав сложные экзамены. Экзамены, которые прошли где-то далеко, без её участия.

Ей всего один раз показали несколько снимков, которые она запечатлела в памяти мгновенно и навсегда. Потом была короткая, почти формальная проверка ядра – тот самый тёплый белый камушек в её груди, – и какие-то бумаги ушли куда-то с нарочным. И когда оттуда пришёл ответ с согласием, изумлению не было границ. Её приняли! Приняли, несмотря на все те странные записи в её деле, на которые обычно смотрели с таким подозрением и которые так часто становились причиной вежливых, но твёрдых отказов.

День отъезда стал настоящим событием. Провожали Лучию всем учреждением – и суровый директор, и все нянечки, и даже повариха, всегда щедро подкладывавшая ей в тарелку лишнюю котлету. Она стояла на пороге, такая маленькая в своей новой, чуть великоватой форме, сжимая в руке скромный узелок с пожитками, и её лицо сияло таким светом, что, казалось, могло бы затмить утреннюю зарю. В тот миг она была не просто безродной воспитанницей приюта – она была Лучией, принятой в школу магии, и её ждало настоящее чудо.

Школа началась подобно яркому калейдоскопу, где каждый новый поворот открывал чудесные узоры. Первый день встретил Лучию морем добрых улыбок и радостных возгласов. Каждый ребёнок, облачённый в алые мантии, казался частичкой одного большого праздника. Дети наперебой знакомились, обменивались историями, и воздух звенел от восторженных возгласов: «А у меня брат в Зелёном доме!» или «Моя сестра говорила, что здесь самые вкусные пирожки!» Лучия, затаив дыхание, впитывала эту атмосферу, стараясь запомнить каждое лицо, каждое имя.