Запретный дуэт. Наши сердца звучат в унисон

Возле пюпитра стояла корзина. Из неё торчал смятый лист, исписанный нотами; я решила поднять его, прежде чем наступлю, и увидела нашу партию. На полях — почерк Марка. Рядом с тактами, где он сбил меня синкопами, стояла фраза: «Если она не сорвётся, я сорвусь сам». Я присела на край скамьи и расправила бумагу. Значит, он продумывал это заранее. Взяла лист за оба края, чтобы не порвать от злости.

Ниже ручка продавила бумагу до маленького надрыва: «Отец хочет классику. Безопасную. Мёртвую. Я задыхаюсь. Алиса, помоги мне дышать. Или дай умереть». Своё имя в чужом черновике я прочитала трижды. Мы едва знакомы, а он уже требует от меня то, чего я никак не могла ему обещать.

Сначала захотелось сунуть лист обратно в корзину. Потом — найти Марка и спросить, какого чёрта он написал моё имя, если считает меня манекеном. Я ещё минуту назад была готова списать всё на его удовольствие от чужого провала. Здесь же он писал о своём отце, давил на ручку так, что ломалась бумага. Это не делало репетицию менее гадкой. Зато теперь я знала, какой вопрос он упорно обходил.

Расправила последний загнутый угол. Он тоже кому-то доказывает, что умеет играть. Просто доказывает, ломая то, что делает другая девчонка. Я прижала лист к папке и решила отдать лично: пусть говорит эти слова мне, а не полям возле пятого такта.

В коридоре он стоял у стены. Увидев черновик, убрал руку с дверной ручки. Значит, всё-таки не собирался уходить. Я остановилась на пороге, держа бумагу перед собой; между нами помещался целый разговор, но начинать его первой опять не хотелось.

Марк посмотрел с листа на меня. Улыбнулся одним углом рта, однако обычного удовольствия в этой улыбке я не увидела. — Ну что, манекен? Готова танцевать? Я не опустила папку. Пусть сначала посмотрит на собственную просьбу о помощи — она была прямо между нами.