Золотые осколки. Цена моего сердца

Глава 1

В три часа дня я ещё думала, что самое страшное сегодня — получить обратно эскиз с пометкой «переделать». В мастерской пахло сырой глиной, и мне хотелось скорее отмыть руки.

Эскиз новой вазы держала у груди, стараясь не задеть бумагу грязными пальцами. Бессонные ночи дали результат: преподаватель по композиции даже дважды хлопнул в ладоши. У него это считалось овацией. В мастерской керамического факультета «Арт-Колледж» кондиционер гудел, а легче не становилось. От раковин тянуло мокрым бетоном, от печи — обожжённой землёй. Парфюм Максима перекрывал оба запаха. Сам он стоял у окна, прямо на моём пути.

Стоило ему занять проход, и обходить приходилось мне. Сын владельца колледжа мог никуда не торопиться: тут всё подождёт его. На столе чашки развернуты одинаково, каждая ручка под сорок пять градусов. Смотрела на них и боялась поставить рядом свой мятый лист. Он ведь заметит и складку, и отпечаток пальца. А о чашках скажет, что так и задумано.

— Извините, — прошептала я, протискиваясь между его спиной и стеллажом. У раковины можно было положить рисунок на сухой край, смыть грязь с рук и наконец уйти. Я повернулась боком, прижимая локти: места почти не оставалось.

В ответ он провёл тряпкой по краю кружки. Даже плечом не подвинулся. Мне пришлось втянуть живот и осторожно переступить через ножку стеллажа. От кондиционера дуло прямо за воротник; я поёжилась и попыталась протиснуться ещё чуть дальше.

Рука с эскизом прошла. А локоть — нет.

Я задела полку и сразу повернулась к ней: успела увидеть, как наклоняется белая ваза Максима. Фарфор был тонкий, почти просвечивал. Он три недели возил её из Италии, обсуждал упаковку, страховку, каждую царапину на ящике. И теперь она съезжала к краю из-за моего локтя.

Я рванулась подхватить её, но опоздала. Дзынь. На бетоне покатился кусочек горлышка, за ним ещё один. Так мелко разбилось — Господи, что же я ему скажу? Хотелось закричать, а я только смотрела на белую россыпь под ногами.

Кондиционер продолжал гудеть, теперь отчётливо слышался каждый его дребезжащий оборот. Пальцы разжались. Эскиз упал в пыль, но нагнуться за ним я не смогла: онемели колени. Попробовала вдохнуть, выговорить хоть «простите». Вдох вышел короткий и шумный.

Максим положил тряпку на стол, расправил её и только тогда повернулся. От этого ожидания мне стало хуже. Пусть бы уже закричал! Но он разглядывал меня совершенно спокойно, будто ждал отчёта о рядовой поломке.

Он задержался взглядом на осколках, заметил, как я сжимаю пальцы, и поднял глаза к моему лицу. Я не отвела своих. Хоть это удалось.

— Ты должна отработать каждый грамм этой пыли, — произнёс он негромко. Я расслышала всё, включая «должна». Ничего похожего на вопрос.

«Случайность» — вот слово, которое следовало произнести. Ещё бывает страховка. Я же не разбивала её нарочно! Пока выбирала между объяснением и просьбой простить, Максим ждал. Чем дольше молчала, тем меньше верилось, что он позволит мне остаться в колледже.

— Почему молчишь? — спросил он, делая шаг ближе. Его тень накрыла меня целиком. — Страх делает тебя немой или ты просто потеряла дар речи от собственной некомпетентности?

— Это... это был несчастный случай, — выдавила я наконец, голос предательски сорвался на визг. — Я не специально. Я могу купить новую вазу. Я найду деньги.

Он усмехнулся на слове «деньги». Я уже пожалела, что сказала: сейчас спросит сколько, а назвать мне нечего.

— Деньги? Ты студентка-стипендиатка, Алиса. Твой доход равен нулю минус долг за общежитие. А эта ваза стоит больше, чем твоя жизнь здесь, в этом колледже. Пункт 14.3 договора о материальной ответственности: «Умышленное или небрежное уничтожение имущества учебного заведения влечет обязательные работы в размере стоимости ущерба».

Максим поднёс телефон к моему лицу. Фотография целой вазы, под ней: «Эксклюзив. Авторская работа. Стоимость оценки: 800 000 рублей». Нули я пересчитала дважды. Лучше бы на экране была хоть какая-нибудь ошибка.

Восемьсот тысяч. Даже если перестать есть и отдать всё за десять лет — с чего эти десять лет начинать? Со стипендии? С денег на автобус до дома? Я взглянула на кусочек горлышка под своим кроссовком и осторожно отставила ногу.

— Ты будешь собирать эту пыль, — сказал он, убирая телефон. — Ночью. В одиночку. До рассвета. Пока я не скажу, что достаточно. Если хоть один кусочек исчезнет или будет склеен криво — ты исключена. Без права апелляции. Без стипендии. Без будущего.

Он развернулся и пошел к выходу, оставляя меня возле белой россыпи на полу. Дверь хлопнула. Щёлкнул язычок замка. Я проверила ручку: изнутри дверь открывалась. Уйти я могла. Вернуться утром и обнаружить на своём месте другую стипендиатку — вот чего боялась.

Когда за ним закрылась дверь, я вернулась к осколкам и опустилась на бетон. Колени сразу озябли. Взяла ближайший кусочек, не удержала, перехватила второй рукой. Остриё врезалось в большой палец. Над порезом надулась красная капля — я машинально прижала палец к джинсам. Великолепно. Теперь ещё и кровь на его восьмистах тысячах.

Один черепок лежал росписью вверх. Я подтянула его к себе здоровыми пальцами: синяя линия уходила за обломанный край. В соседнем фрагменте она, кажется, продолжалась. Передвинула его ближе и поймала совпадение. Пока смотрела на стык, плакать уже не хотелось. Хотелось найти следующий.

Собрать горлышко. Потом стенки. Если части сходятся, форму ещё можно вернуть. Я проверила первый стык ногтем: да, сюда.

Вытерев палец, стала раскладывать черепки. Донышко отдельно, крупные стенки слева, мелочь с росписью возле колена. Из горлышка не хватало куска, зато нижняя часть сходилась почти без зазоров. Задержала дыхание, соединяя две тонкие грани. Пришлось разъединить и попробовать снова. На третий раз получилось; тогда только заметила, что перестала трястись.

Открылась дверь. Я дёрнулась и едва не уронила собранный участок, решив, что вернулся Максим. Вместо него в проёме стояла Виктория. Да ещё не одна.

Дочь декана привела двух подруг. Те сразу подняли телефоны. Я сидела на полу, и на обоих экранах наверняка отлично помещалась целиком. Встать, закрыть лицо рукавом? Только бы не рассыпать то, что собрала.

— Ой, бедняжка, — протянула Виктория, и её голос звенел фальшивым сочувствием. Она вошла в мастерскую, цокая каблуками по бетону. — Я слышала шум. Думала, кто-то умер. А ты просто... играешь в осколки?

Она остановилась рядом, тщательно выбирая место для каблука. Сверху ей было видно и кровь на пальце, и мой эскиз в пыли. Виктория улыбалась. Весь семестр она злилась, когда преподаватель хвалил мои работы, а теперь могла показать подругам, где этому таланту место. Возле её туфель.

— Ты совсем потеряла голову, Алиса? — она присела на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне. — Максиму известно, что ты собираешь мусор руками? Это так... вульгарно. Для провинциалки.

Она вытянула ногу. Я заметила каблук над фрагментом с росписью и потянулась убрать его, но Виктория уже перенесла вес. Под подошвой хрустнуло. Там, где сходились две синие линии, осталось крошево.

За её спиной прыснула подруга. Вторая приблизила телефон; я увидела красную точку записи. Виктория задержала улыбку, будто для неё фотографировали отдельно.

— Не переживай. Мы поможем тебе с рефератом. Хотя нет, пожалуй, оставим тебя одну. Тебе полезно учиться смирению.

Они вышли, продолжая смеяться. Одна ещё раз повернула телефон ко мне через плечо. Я дождалась, когда из коридора перестанут доноситься их голоса.

Уцелевшие фрагменты пододвинула под стол. Виктория может возвращаться сколько угодно: второго куска я ей не дам. Раздавленный участок придётся заменить вставкой. Моей вставкой. Соберу так, чтобы её каблук ничего не решил. Максим хотя бы посмотрит на работу — он умеет смотреть. А ей нужен только снимок меня на полу. Ну так пусть сохранит. Будет с чем сравнить.

Глава 2

Часы ушли на сортировку. Я трижды раскладывала фрагменты, прежде чем линия росписи наконец сошлась. Свет за окнами мастерской погас. Часы показывали одиннадцать ночи. Я осталась одна.

Злилась я теперь достаточно, чтобы бодрствовать до утра. И умела достаточно, чтобы хотя бы попробовать. Двадцать раз проверила роспись — сходится. Значит, продолжаем.

В кармане куртки нащупала контейнер с золотым пигментом. Утром тайком взяла из запасников для своей пробы; вот и пригодился совсем иначе. На занятиях мы обсуждали кинцуги: разбитую вещь собирают, а швы подчёркивают золотом. Спрятать такую трещину нельзя, можно заставить на неё смотреть. Я поставила контейнер рядом с черепками.

Палец забинтовала лоскутом чистой ткани. Потом открыла форточку и достала из шкафчика двухкомпонентную смолу для учебных реставраций. Настоящий лак кинцуги сох бы куда дольше, чем оставалось до утра. Со смолой я уже работала — хотя не над вещью за восемьсот тысяч. Прилаживала каждый кусок насухо, снимала, наносила состав с пигментом, прижимала снова. В раздавленный Викторией участок подточила запасной черепок. Он отличался цветом, и я оставила эту разницу: гладкая белая стенка, чужая вставка, золотой контур. Проверяла крепление и ловила себя на том, что хочу увидеть это при дневном свете.

Солнце заглянуло в окна, когда я закончила последний шов. Поставила вазу на стол и подложила мягкие валики: пусть схватывается, падать ей больше некуда. На табурет уже не хватило сил. Свернула фартук, легла на пол и сунула его под голову. Бетон холодил спину, но менять положение было страшнее: только бы никто не тронул вазу, пока я сплю.

Разбудил меня запах кофе.

Максим сидел рядом с бумажным стаканчиком. Открыла глаза и сперва посмотрела мимо него, на стол: ваза на месте. Потом заметила куртку у себя на плечах. Его кашемир тёплый, мягкий — совсем не то, на чём я уснула. Подтянула сползающий край, не решаясь спросить, когда он меня укрыл.

— Ты спала на полу, — констатировал он, не повышая голоса.

— Я работала, — прохрипела я, садясь. Голова кружилась.

Он поднял вазу обеими руками. Я следила за его пальцами: не заденет ли свежий шов? Максим повернул её к окну, потом к себе. Полоска золота на вставке блеснула.

— Золото выглядит дешёвой попыткой скрыть правду, — сказал он. Я отпустила край куртки. Вот сейчас будет про ремесло для нищих, а я всю ночь надеялась на другое. И зачем?

Но он провёл пальцем вдоль шва и перестал говорить. Приблизил вазу, рассматривая место, где я поставила вставку.

— Но форма... Форма стала лучше. Она дышит теперь.

Теперь он смотрел на меня так же внимательно. Хотелось отвернуться — на лице пыль, волосы наверняка торчат. Но я ждала, что скажет дальше. Про форму он уже сказал. И забрать эту похвалу обратно я ему не позволю.

— Однако это не освобождает тебя от долга, Алиса.

На слове «долг» он отодвинул стаканчик. До кофе я так и не дотронулась.

— Теперь ты будешь работать на меня лично. Каждую ночь. В этой мастерской. Пока я не скажу «хватит».

Вазу он поставил между валиками, подправив один пальцем. Пока говорил про каждую ночь, успел убедиться, что она стоит устойчиво. Я это заметила.

— И запомни: я вижу всё. Даже то, что ты пытаешься спрятать под золотом.

За ним осталась открытая дверь. Я посидела ещё минуту, растирая затёкшие колени. Теперь можно было уйти; сначала надо встать и добраться до своего рисунка.

Опираясь о стол, поднялась с пола. У вазы остался золотой шрам, у меня — порез и чужое обещание распоряжаться моими ночами. Лист с эскизом лежал там, где упал. Стряхнула с него пыль и посмотрела на вставку в фарфоре. Он считает, что купил меня долгом. А я уже думала, какую работу сделаю следующей — чтобы ему нечего было сказать, кроме «лучше».

В третий раз глина ушла из-под ладоней. Я убавила скорость, прижала локти к бокам и попробовала вернуть ком на середину. Похоже, сегодня даже круг был на стороне Максима.

На следующую ночь мы снова остались вдвоём в центральной мастерской колледжа. За три часа я успела проветрить её, вымыть стол и вымотаться. Его парфюм всё равно чувствовался, стоило Максиму подойти ближе. От этого запаха хотелось спрятать порезанный палец. Дверь заперли изнутри, на окнах остались матовые плёнки: хотя бы из двора никто не увидит, как стипендиатка расплачивается за вазу.

Он стоял позади. Чтобы посмотреть на него, пришлось бы повернуться и убрать руки с глины. Я продолжала месить, а он всё ждал. Уже лучше бы сказал, чего хочет: от молчания я находила ошибку в каждом своём движении.

— Начинай, — сказал он у меня за спиной. Я взяла новый ком, хотя и этот ещё не успела толком размять.

Мокрая глина лезла под ногти. Работать с ней я умела — иначе откуда бы взялись эскизы и стипендия? Но сейчас следила за собой так старательно, что руки дрожали. После Виктории всё казалось подтверждением её слов: испачкала щёку, снова подтянула грязный рукав. Максим смотрит и видит уборщицу. Хотела показать художницу, а никак не могла даже начать чашу.

Педаль нажала осторожно. Ком почти выровнялся, и я торопливо потянула стенку вверх. В учебнике это движение занимало одну картинку. Здесь глина шла толчками, круг отдавал вибрацией в локти. Чуть ослабила левую ладонь — заготовка дёрнулась, пришлось ловить её обеими руками.

Брызги достали до лица. Заморгала, пытаясь вымыть из глаза грязную каплю, и ощутила землистый вкус на языке. Даже рот закрыть вовремя не сумела. Потёрла щёку плечом: руки-то заняты.

Я убрала ногу с педали. Круг замедлился и остановился.

Повернувшись к нему, застала наклонённую голову и внимательный взгляд. Он явно видел, когда всё пошло криво. Подсказать заранее, конечно, не подумал.

— Грязь смывается водой, — сказал он, дождавшись, пока я перестану моргать. — Тупость — нет.

Я стиснула ком: теперь он годился разве что в мишень. Попасть Максиму в лицо было бы нетрудно, он стоял в двух шагах. Потом, правда, придётся объясняться с его отцом. Отложила глину на круг. Он ждал ответа; я смотрела на пятно у него на туфле и сожалела, что хотя бы брызги не долетели выше.

Грязь с лица вытерла рукавом. Футболка всё равно старая; хуже ей уже не сделаешь. Прикусила губу, пока тянула ткань к глазу, и сразу отпустила: хватит с меня порезанного пальца. На белом рукаве теперь расплылся серый развод.

«Это оскорбление. Но задача от него не исчезнет». Снова нажала педаль. Ком гуляет, потому что я давлю с одной стороны сильнее. А поднимаю руки раньше, чем выровняла центр. Проверить это можно прямо сейчас, не дожидаясь, пока Максим изобретёт следующую гадость.

Вместо ответа ему удержала локти и дала глине несколько оборотов. Стало лучше. Ещё раз. Уже почти не било в ладони. Теперь я хотела добиться ровного вращения больше, чем услышать его похвалу. Пусть постоит и посмотрит, раз молчит.

К концу следующего часа стенки стали тоньше. Их легко было продавить, поэтому я задерживала дыхание на каждом движении, потом хватала воздух слишком часто. Сосуд снова начинал гулять. Чуть отпускала ладони — выравнивался. Как же трудно оказалось не торопиться.

На кромке подсохла светлая полоска. Я заметила её, только когда попыталась потянуть край ещё выше.

Там появилась трещинка. Подсунула ноготь снизу, надеясь, что показалось, но край действительно расходился. Начинать чашу заново я сегодня уже не успею. Завтра комиссия деканата посмотрит прогресс, а я предъявлю очередной мокрый ком. Посмотрела на миску с водой и потянулась к ней.

Надо смочить край. Я уже раскрыла ладонь, собираясь зачерпнуть воды, и не заметила, как подошёл Максим.

Его рука перехватила мое запястье в воздухе.

Он удержал меня за запястье и отвёл руку от миски. Его пальцы холодили разгорячённую кожу. Стоило дёрнуться — хватка стала крепче. Я замерла и посмотрела на чашу вместе с ним: он наклонился так близко, что плечом задел моё плечо.

— Не лей столько воды, — прошептал он. Его дыхание коснулось моей шеи, щекочущее и влажное. От него пахло сандалом и чем-то еще, более темным, животным. — Ты дышишь как загнанное животное и дёргаешь руки на каждом вдохе. Выдохни. Медленно. Смочи пальцы, а не всю стенку, и перестань её тянуть.

Я подняла глаза. Вблизи его серые радужки оказались светлее, чем из-за стола. Он смотрел сосредоточенно, всё ещё удерживал запястье. Когда я перестала дёргаться, хватка ослабла, но руку Максим не убрал.

По шее прошла дрожь от его дыхания. Я ненавидела это спокойствие и собственную готовность слушать. С ним так близко легче оказалось сосредоточиться на одной команде — выдохнуть. На секунду даже захотелось, чтобы он продолжал держать руку. Тут же разозлилась на себя: почему возле человека, который мучает меня второй день, я вдруг перестаю торопиться?

Выдохнула, опустила мокрые пальцы на край и выровняла нажим. Глина перестала гулять. Трещина осталась, но дальше уже не ползла. Я держала стенку ещё несколько оборотов, проверяя.

— Умно, — сказал Максим и отпустил мое запястье. Будто ничего не произошло.

Глава 3

К трём ночи локти хотелось оторвать от круга и больше не возвращать. Суставы ныли, мокрая футболка липла к спине. При каждом обороте ловила себя на том, что нажимаю слабее: просто устала. От пыли щекотало в носу, а вытереть его нормально было нечем.

Виктория вчера сказала при подругах: «Ремесленники вроде тебя всегда заканчивают в помойке, Алиса. Тебе место не в искусстве, а в сервисном обслуживании богатых снобов». Я вспомнила эту фразу, когда соскребала остатки глины со стола. Очень подходящий момент она выбрала, даже не присутствуя здесь.

Стеку хотелось бросить в раковину и пойти спать. В общежитие бы меня пока пустили. Стипендию тоже не отберут посреди ночи. Я отвела затёкшую руку, попробовала сжать пальцы. Получилось через раз. Как предъявлять комиссии такое? И как возвращаться завтра на ту же табуретку, если сейчас уйду?

Закрыла глаза — так стало легче спине. Куртку Максима я уже вернула, а тепло от неё вспомнила очень отчётливо. Вазу тоже собрала, целую ночь на неё потратила. Получается, на утро меня хватило, а на эту чашу — нет? Зачем он вообще укрыл меня: пожалел или рассчитывал, что высплюсь и продолжу отработку?

Если работа всё равно за мной, я хочу увидеть, что могу сделать. Не гладкую вещь, которую он одобрит и заберёт, а такую, о которой придётся спросить. Только сначала надо разжать пальцы и взять глину.

Поставила локти обратно. Суставы всё ещё болели, но я уже знала, где стенка поддаётся нажиму и где надо придержать. На слово «долг» смотреть было бесполезно. На чашу — можно. Вот её и сделаю. Максим может сколько угодно ждать, что я сдамся, а Виктории вообще незачем это знать до показа.

Вместо привычной округлой стенки стала вытягивать грани. Под пальцами образовалось углубление; разглаживать его я не захотела. Следом сделала второе, резче. На уроке за это спросили бы, зачем ломать правильную форму. Сейчас ответ находился сам: правильную я уже пробовала. Посмотрим, что он скажет об этой.

На пороге мастерской послышался скрип двери. Я вздрогнула, обернувшись.

Максима нигде не было. Он вышел несколько минут назад, сказав, что ему нужно «проверить документы». Дверь осталась приоткрытой.

Денис остановился в проёме с подносом. Два стакана чая, бутерброды с сыром. В замызганном фартуке он еле помещался между дверью и шкафом. Мы привыкли видеть его рядом с мастером-гончаром, подающим инструмент, а сейчас он растерянно смотрел на меня, будто не узнавал.

Я потёрла лоб запястьем и почувствовала прилипшие к коже волосы. Футболка мокрая, на щеке, наверное, остались разводы. Только отмываться уже поздно: Денис увидел и меня, и часы над дверью. Три ночи, чужой круг, незаконченная чаша. Сейчас спросит, почему я здесь.

— Алиса? — Денис шагнул внутрь, аккуратно ставя поднос на ближайший стол. — Что ты здесь делаешь? Уже поздно.

Он потянулся к моей стеке. Я держала её за самый край, чтобы больной палец не мешал; Денис заметил и это.

— Иди домой, — мягко сказал он. — Я помогу тебе доделать это завтра. Ты истощена. Посмотри на свои руки.

От бутербродов пахло сыром и хлебом. Живот заурчал так громко, что я отвела глаза. Можно взять стакан, отдать Денису стеку и наконец опустить руки. Он не будет считать, сколько минут я отдыхаю. Наверняка даже сам уберёт круг. Какая простая, соблазнительная мысль.

Только утром на столе окажется чаша, которую доделывал Денис. Максим обязательно спросит об этом, он замечает чужую руку. А я? Снова придётся объяснять, оправдываться. Уже знаю, как удержать стенку, чувствую пальцами грани. Не хочу сейчас терять это из-за того, что кто-то умеет добрее меня пожалеть.

Я резко отдернула руку, избегая его касания.

— Я справлюсь сама, — процедила я сквозь зубы. Голос сорвался, хриплый и злой.

Денис отступил от круга. Сначала глянул на меня, потом на незаконченный край. Я ожидала, что он рассердится, но он лишь потёр большим пальцем ладонь. Что ему сказать? Я хотела закончить именно свою вещь, а вышло, будто обидела человека за бутерброд. Объяснять сейчас не хватило сил.

— Ты упрямишься, — тихо сказал он. — И это не похоже на тебя.

— Тогда ты меня плохо знаешь, — ответила я, снова включая круг.

Покачав головой, Денис снял с подноса один стакан. Остальное унёс. Дверь за ним закрылась, чай остался на столе, и я смотрела на него дольше, чем стоило. Потом повернулась к чаше: пусть остынет, я ещё не закончила.

Теперь никто не пытался увести меня от круга. Слышался только мотор. Я прижала стеку к стенке и выровняла край, который едва не потеряла в разговоре.

Минут через десять вернулся Максим. Оставленный чай его не заинтересовал. Я ждала, что он спросит, кто заходил, но он сразу подошёл к кругу. Пришлось выпрямиться: стоял прямо за мной.

Он наклонился, и возле шеи стало тепло. Это раздражало сильнее, чем сквозняк. Каждый раз чувствую его раньше, чем успеваю увидеть! Запах парфюма перебил чай со стола. Я старалась удерживать ладони на месте и не поворачивать головы.

— Угол наклона ладоней неправильный, — произнес он над моим ухом. — Ты создаешь напряжение в материале. Оно разрушит стенки при обжиге.

Прежде чем я успела возразить, его руки легли поверх моих.

Он развернул мои ладони чуть внутрь, не убирая своих. Я было нажала сильнее, но Максим придержал пальцы: не так. Повторил движение медленнее, чтобы я ощутила разницу. Спина коснулась его груди. Рабочее положение, ничего особенного — вот только дышать он мог бы и в другую сторону, а не мне в шею.

Я замерла, боясь сдвинуть руки и испортить стенку. Мотор работал ровно, а у меня сердце билось куда быстрее. Отстраниться можно было, достаточно наклониться вперёд. Я этого не сделала. И надеялась, что Максим не догадается почему.

Под нашими ладонями стенка вытянулась ровно, без привычного рывка. Он ослабил нажим справа — я повторила. Чаша стала тонкой; сверху удалось вывести край почти одинаковой толщины. Я смотрела на него, а чувствовала, как Максим движется у меня за спиной. Ни на одном уроке керамики мне ещё не приходилось так старательно думать именно о керамике.

В следующий раз я смогу повторить это сама. Наверное, смогу. Сейчас очень не хотелось, чтобы он убирал руки, и от этой мысли я сжала зубы. Хороша независимая художница: знает угол ладоней и ждёт ещё одного прикосновения.

Когда форма была завершена, он резко отнял руки.

Без его рук сразу потянуло холодом по спине. Я выпрямилась и посмотрела на деталь сбоку. Влажный край блестел, симметрия почти безупречная. Хотелось повернуть её к Максиму: видишь? Только он и так видел. Часть движений ведь была его.

Он отступил, убрал руки в карманы и разглядел сосуд уже с расстояния. Теперь я ждала вердикта, хотя обещала себе не ждать. Максим задержался взглядом на краю.

— Мусор, — сказал он.

Я вздрогнула.

— Форма есть, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. — Души нет. Технически безупречно. Эмоционально пусто. Переделывай. С нуля.

Сказав это, он принялся протирать инструменты. Салфетка скользила по ручке стеки, а я смотрела на его пальцы и не узнавала их: минуту назад они двигались вместе с моими. Теперь он занимался уборкой, будто ничего между нами не было.

Я повернула чашу. Форма ровная. Он сам помог её сделать — и сам отправил переделывать! Плакать от этого не хотелось. Хотелось, чтобы он перестал прятаться за салфеткой и назвал хоть что-то, кроме «мусор».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.