Роман

Я не боялся снов, но это существо вызывало у меня тревогу. Как будто я видел не совсем сон, а очень похожую на галлюцинацию реальность. Вороноголовый остановился рядом, изучая меня блестящими глазами.

– Кто ты? – нарушил я молчание.

– Анмор, – прозвучало у меня в голове.

– Чего ты ко мне пристал? Я не звал тебя!

Он не ответил. Из складок балахона показалась бледная худая рука, как у меня прямо. Он протягивал мне какой-то предмет. Я не мог рассмотреть, что там, но рискнул принять. Громко каркнула невесть откуда взявшаяся птица. Я проснулся. В руке был зажат сложенный вчетверо лист. Гладкий, глянцевый он слегка колол углами кожу. Я точно знал, что ничего подобного в палате не было. На расправленной бумаге красовалась эмблема Большой Центральной Библиотеки страны. Я её видел на книгах в кабинете директора и хорошо запомнил потому, что отчитывали меня как раз за порчу книги. "Хорошо, что это была не книга Центральной Библиотеки, Ро́ман, иначе к твоему списку проступков прибавился бы ещё один наказуемый – ущерб государству!" – строго выговорил мне мужчина и отправил тогда работать на сортировке макулатуры.

В листовке заголовок красивыми завитыми буквами предлагал посетить выставку ужаснейших заблуждений человечества. В столице любили демонстрировать дремучесть мысли прошлого. Вера в духов, богов и демонов высмеивалась повсюду. Я посмотрел на дату, подсчитал дни и решил, что на листовке опечатка. Невозможно держать в руках бумажку из будущего. В потом голова словно взорвалась вопросами. Как вообще рекламка попала ко мне в руки? Невозможно вытащить предмет из сна. Может это чудо?

– А ещё у человека не вырастают коренные зубы, если он их теряет, – произнёс я уже вслух и ощупал языком лунки. Зубы лезли. Настоящие, острые. Совсем непохожие на человеческие.

– Ро́ман, да? – ко мне вошёл доктор Сморрок. – Привет, мальчик.

– Здравствуйте, – я случайно свистнул через щель на месте недостающих зубов.

– Тяжко тебе здесь, да? Считай, как в тюрьме, – он посмотрел на стены моей палаты, – хочешь уехать?

– Я не хочу бежать.

– Ни в коем случае! – он замахал на меня пухлыми ладонями, вынул платок и вытер обильно вспотевшую макушку. – Ничего противоправного. Просто твой случай… Он уникален. В столице тебя бы окружили заботой, лучшими усилиями, новейшими лекарствами и аппаратурой. И компетентными специалистами. Я знаю, что Минка Нерсе – божественный врач, но у неё тут просто нет возможности тебя лечить! Боюсь, ты просто погибнешь здесь, Ро́ман.

– Какая вам от этого выгода, доктор? – я помнил, что никто не будет по доброй воле суетиться ради другого, всегда есть цена.

– Ну раз мы взяли деловой тон, – он перестал нервно улыбаться и одёрнул дорогой пиджак, – мне нравится твоя прагматичность. Ты действительно уникальный случай. Твоё заболевание нетипично. Изучая тебя с помощью передовой аппаратуры, я смогу прославиться. А ты действительно будешь окружён столичными благами: вкусная еда, библиотеки, хорошее лечение и приличное жильё. Думаю, я смогу надавить на полицейский департамент и тебе спишут преступления.

– Но до конца жизни я буду вашим ручным уродцем?

– Да что ты! Я только напишу по твоей патологии труд, и ты будешь свободен.

Он сделал вид, что сказал правду, а я сделал вид, что поверил. Другой возможности попасть в Библиотеку у меня всё равно не было. Каким бы странным ни казалось происходящее, я начинал верить. Это пугало. Но невозможно было не верить в то, что начало само себя доказывать. Не хотелось только уезжать, не поговорив с Кисси. Я дождался, когда Павле принесёт завтрак и утреннюю порцию лекарств.

– Павле, а ты сможешь передать Кисси записку? – спросил я, потирая место укола.

Медбрат кивнул и даже дал мне огрызок листка и ручку. Я задумался, а потом просто написал: "Нужно поговорить. Ро́ман" и вложил клочок бумаги в руку мужчины. Он хитро на меня взглянул и улыбнулся едва заметно. Наверное, нас принимают за странную парочку. Представляю, какие слухи ходят среди парней. Я поймал себя на мысли, что немного скучаю по привычной жизни. Вроде бы не так давно попал в медкорпус, а ощущение будто вечность. Тишина здесь была очень своеобразной, какой-то неживой. Воздух холодный, но неподвижный. Не зря о лазарете у нас травили жуткие байки.

Железный лязг показался мне очень громким. Я высунулся в коридор. Павле толкал впереди себя грохочущую каталку. На ней кто-то лежал, накрытый простынёй от макушки до пяток. Медбрат не особо заботился о пациенте, вёз как придётся. Только когда каталка поравнялась с моей палатой, пришло осознание: под тканью труп. Я видел мертвецов часто. Люди умирают на улицах, и никто не закрывает их лица. Приезжает серая служба, забрасывает труп в мешок и увозит в специальный цех при сталелитейном заводе. Там их и сжигают, а прах используют для удобрения городских теплиц. Когда-то давно мертвецов закапывали в землю вроде бы, но эти времена сгинули вместе с верой.

Я вышел и тихо прокрался за Павле, который успел свернуть в конце коридора за тяжёлую железную дверь. Почти от самого входа коридор понижался, освещённый бледными холодными лампами. Я слышал лязг каталки и шёл за ним, как зачарованный. Спустившись примерно на этаж, я почувствовал, как похолодало, сквозь тонкую ткань тело ощутимо пробрало. Прямой коридор заканчивался ещё одной дверью. Я успел заметить, как она закрылась за Павле и припустил почти бегом. Приоткрыв её, я застыл. Медбрат шёл мимо рядов ячеек, похожих на шкафчики для одежды. Только занимали они почти всю ширину комнаты, оставляя проход только для разворота каталки. Мужчина открыл одну ячейку, посмотрел на номер, записал в планшетку и, выдвинув железный поддон, переложил на него тело.

Из-под простыни выскользнула синюшная рука. Я узнал её. Даже с расстояния в два десятка шагов я видел тёмный узор запавших вен, шрам на кривом сломанном пальце, которым так часто хвастался Ниро́. А выше локтя подсохшая кожа висела зеленоватым серпантином, обнажая переплетение разорванных мышц и желтоватое пятно кости. Павле подобрал конечность, пряча её под покрывало, потом прикрепил бирку к ноге трупа и задвинул его в ячейку. Я прикрыл дверь и быстро пошёл по коридору. Не хотелось, чтобы медбрат застал меня здесь. Только сейчас появилось чувство осознания: Ниро́ действительно мёртв, и я, возможно, его убил.

Забившись в палату, я ощущал дикую смесь чувств: страх, отвращение, торжество, смятение. Нас учили, что жизнь человека есть высшая ценность, и только Закон может ею распоряжаться. В нашей стране казнили редко, только самых неисправимых и умственно больных. Правительство старательно подчищало общество от неизлечимо опасных – серийных убийц, неизлечимых зависимых и потомственных инвалидов с помощью казней и запретов на размножение , если человек не был опасен для общества. Но теперь я как будто сам был Законом. Мог наказать того, кого не увидела машина правительства. Это пугало и радовало одновременно.

Осталось разобраться, как владеть этой силой. Что сделать, чтобы она мне подчинилась. Я решил, что найду ответы в Библиотеке. Не зря птицеголовый подбросил мне листовку из будущего. Свернувшись в клубок под одеялом, я думал о том, как будет хорошо не бояться больше никого в этом мире. Реальность напомнила о себе резко распахнувшейся дверью. Минка Нерсе вошла, громко впечатывая подошвы ботинок в пол на каждом шагу. Она с грохотом пододвинула стул и села на него, резко сложившись пополам, как будто сломалась. Только потом посмотрела мне в глаза как-то зло и отчаянно.

– Что он пообещал тебе? Почему ты согласился ехать в Бакрицу? – тихо спросила врач.

– Он много чего обещал, – я пожал плечами, садясь, – но не очень-то верится. Я просто хочу увидеть столицу. Хотя бы раз в жизни.

– Только из-за этого? – она растерянно моргнула, потёрла переносицу.

– Да наверное. Что я здесь увижу? На завод меня возьмут разве что тарелки в столовой мыть, – я горько усмехнулся, – ни одна лавка не пустит даже уборщиком бывшего воришку. Может, дворником или упаковщиком в теплицы ещё могут. Вся жизнь пройдёт здесь, я даже не выеду за пределы Накра. Может, только в виде праха.

– Ты прав, – она горько усмехнулась, опустив глаза, – но учти, что Родо Сморрок вытянет из тебя всю пользу, в потом выкинет. Я позвала его только потому, что он действительно высококлассный эксперт. Но помимо этого он эгоистичный, жестокий, циничный урод.

– Я понял. Спасибо за заботу, доктор Нерсе, но я в любом случае мертвец. Здесь вам меня не вылечить, там меня не захотят лечить. Зато я смогу почитать настоящие книги вместо инструкций, учебников и свода Законов.

– Прости, Ро́ман, – Минка глубоко вдохнула, встала, обхватывая себя руками, – я делаю всё, что могу.

– Я знаю, спасибо.

Она ушла. Мне жаль было расстраивать честную и добрую ко мне женщину, но говорить о своих планах было глупо. Я не хотел угодить под надзор службы учёта сумасшедших. Вздохнув, я прошёлся по палате. Совершенно невозможно было сидеть на месте. Время тянулось долго. Павле принёс обед. На мой вопросительный взгляд он кивнул. Значит, можно было ждать Кисси где-то до ужина. Пока жевал, выплюнул ещё парочку зубов. Аппетит пропал совершенно. Радовало только то, что препараты действовали и жестокая лихорадка не возвращалась. От скуки я рассматривал узоры паутины в углу и гадал, знает ли паук о том, что плетёт сложную сеть, думает ли, как её лучше подвесить или делает то, что велит ему инстинкт.

– Ты не спишь?

Я сел на кровати. Кисси сделала несколько шагов в палату и уставилась туда, где сидел паук.

– Что ты там разглядывал?

– Там паутина и паук. Я думал, осознаёт ли паук своё дело или просто действует инстинктивно.

– Не вижу паука, – призналась девушка, садясь на край кровати.

– Он там есть, просто поверь, – я улыбнулся, вспомнив не к месту, как она забралась ко мне под одеяло, – слушай, я хотел поговорить о важном.

Подруга оторвалась от созерцания угла и внимательно на меня посмотрела. Синие глаза пытались заглянуть куда-то вглубь меня, как будто прямо в мозг.

– Мне придётся уехать в столицу, – я выдохнул фразу и сжал зубы, ожидая реакции.

– Ты же обещал, что защитишь меня, – Кисси нахмурилась, а уголки её губ предательски дрогнули и поползли вверх. Она злилась.

– Поэтому и еду. Чтобы понять, что здесь происходит, мне нужно знать больше. Один человек предложил мне поехать. Он будет изучать мою болезнь, а я смогу…

– Ничего ты не сможешь, Ро́ман, – девушка спрыгнула с кровати и развернулась лицом ко мне криво улыбаясь, – защищают те, кто находится рядом! А ты бежишь.

Она ушла, а я весь как будто обмяк. За день я причинил боль двум людям, которые пытались обо мне заботиться. Это ощущалось, как предательство. Плевать, что они не знали всей картины, плевать на обстоятельства. Они просто хотели мне добра. А я поступил правильно. Почему правильные поступки иногда бывают такими болезненными – я не знаю. Упав на кровать, я снова уставился в потолок, на паука, который, скорее всего, не понимал, что делает, но делал.

От ужина я отказался. Лекарства к ночи переставали действовать, становилось хуже. Я всё время слышал странные звуки: хлопанье крыльев, хриплое далёкое карканье. Возвращалась мучительная боль в дёснах. Разозлившись, я пошёл в душ, включил горячую воду и дождался, когда тело хорошенько распариться, а потом подошёл к висящему над раковиной зеркалу. Мутная поверхность отразила меня, как сквозь туман – лицо смазалось, только глаза выделялись на бледном пятне ярко. Они были всегда карими, но сейчас я разглядел в них жёлтые и красноватые пятна. Как будто одну краску нечаянно капнули в другую.

Отодвинув мысль о глазах, я открыл рот, задрал губы. Опухшие дёсны выделялись красным, из-под зубов сочилась кровь. Я хорошенько прополоскал рот ледяной водой несколько раз и принялся выдёргивать то, что ещё не выпало, раз за разом вскрикивая от боли. Потом шатаясь я доплёлся до кровати и упал на неё, пытаясь уснуть. Сознание блуждало в полудрёме. Сквозь него иногда пробивался странный скребущий звук. По ощущениям наступила глубокая ночь, но это могла быть запросто иллюзия, обман сознания. Я медленно поднялся с кровати и прислушался.

Что-то чиркало по железу не иначе. Я помнил такое же противное "кр-р-рынь, б-р-р-рынь", которое раздавалось, когда кто-то из соседей подтачивал самодельный нож о спинку кровати. Мне было интересно, слышит ли кто-то ещё этот звук. Я встал, нашарил ногами ботинки и вышел в коридор. Горело ночное освещение. Экономии ради отключали треть лампочек в коридоре. Жёлтые пятна света выхватывали участки пола и стен, а остальное терялось в темноте. Павле наверняка спал в небольшой комнате у спуска, а звук шёл с противоположной стороны. От двери в морг.

Я хотел вернуться в палату. Что бы ни скреблось в морге – оно могло подождать пробуждения Павле. Но когда я обернулся в сторону поста медбрата, то увидел летящую на меня птицу. Огромный ворон, казалось, заполнил собой всё поле зрения. По лицу хлестнуло сильное крыло, когти ощутимо оцарапали руку, которой я успел загородить глаза. Птица развернулась и снова бросилась на меня, оттесняя от палаты. Я пытался отмахнуться, но промазывал по вёрткой твари, которая раз за разом бросалась. Несколько раз ворон клюнул меня в щёку и ухо, оторвав кусочек кожи, когти распороли рукав рубашки, оставили кровавые полосы на руке. Я развернулся и побежал, прикрывая затылок руками.

У двери на второй уровень подвала я замешкался и получил ощутимый удар клювом в плечо. Я юркнул под защиту металла и замер. Со стороны коридора доносилось хриплое карканье и глухие удары, как будто птица пыталась проломить преграду.

– Нет, дальше я не пойду, – мой шёпот показался громким.

Удары прекратились, но дверь начала открываться. Я вскрикнул и схватился за ручку изнутри, но она была гладкая, круглая и выскальзывала из рук. В тёмном зазоре появилась тонкая чёрная лапа, похожая на птичью, но размером с большую человеческую руку. Когти скребли по металлу двери, пытаясь ухватиться поудобнее. Я чувствовал, что не выдержу этой борьбы, отскочил и побежал вниз. Никогда раньше я так быстро не бегал. Ноги, казалось, не касались пола. Разогнавшись, я едва не впечатался лицом в дверь морга, но успел выставить перед собой руки. Не оглядываясь, я забрался в трупохранилище и оглянулся. На глаза попалась швабра. Как мог я заблокировал ею вход и отошёл подальше.

Тишина продлилась недолго. За моей спиной отчётливо раздался звук царапания по металлу. Я понял, что если попытаюсь забиться в угол и не обращать внимания – меня не оставят в покое. Пройдя вдоль железных ячеек, я остановился у той, из которой отчётливо слышал скрежет. Я помнил её. Здесь лежал Ниро́.

Путь в темноте

Больше всего на свете мне хотелось сбежать. Особенно когда я понял, что стою в полной темноте, которой раньше не заметил. Предметы вырисовывались только серыми очертаниями, как выцарапанные поверх закопчённой деревяшки. Ячейка с трупом Ниро́ дрожала. Швабра, которая подпирала дверь, отскочила, как зубочистка. В проёме стояло существо с головой ворона чернее темноты. Я видел его, как силуэт фигуру из тьмы со светящимися круглыми глазами. Растопыренные в стороны когтистые лапы скребли по ячейкам, иногда высекая искры. Он медленно шёл на меня. Я сделал шаг назад и дёрнул за ячейку.

Грохот выкатывающегося поддона был оглушительным. Простыня на трупе топорщилась и шевелилась, как будто он не мог лежать спокойно. Лампочка под потолком мигнула и с треском включилась. Никогда ещё я не желал темноты так сильно. Она могла хотя бы скрыть цвета и сгладить подробности. А под синим светом лампы я видел всё: ломкие тени, бегущие по серой больничной простыне, сине-серые пальцы, которые хватают её край и тянут вниз, обнажая то, что было когда-то телом подростка. Слипшиеся от застывшей крови волосы торчали клочками, вместо одного глаза зияющая кровавая дыра, провал на месте носа обрамлён лоскутами кожи, а верхние зубы не прикрывала губа, её попросту не было.

Мне стало плохо. Незаметно для себя я отступал, пока не упёрся спиной в дальнюю стену морга. Ниро́ с трудом поднялся, цепляясь обглоданными руками за ручки других ячеек, встал на ноги и повернулся ко мне. Огромная дыра на животе была грубо ушита тёмной ниткой, как у курицы, которую начинили яблоками. Уцелевший мутный глаз медленно ощупал стены морга и упёрся в меня. По его лицу прошла судорога, остатки мышц конвульсивно дёргались, пытаясь выразить эмоцию. Ниро́ тихо завыл, медленно поднимая руки в мою сторону. Он шатко двинулся в мою сторону.

– О-о-о-а-а-нгх, – Ниро́ на ходу царапал швы, которые стягивали тело.

Я сполз по стене и замер, глядя на то, как неотвратимо приближается ко мне бывший недруг. Даже кричать не мог. Во всём теле поселилась ужасная слабость. Я боялся, что упаду набок и буду с пола беспомощно наблюдать, как труп идёт ко мне. А за его спиной маячит огромная чёрная фигура с головой ворона. Палец Ниро́ удачно зацепил нитку, шов наполовину разошёлся, обнажая рёбра и пустую грудную клетку, в которой влажно блестел позвоночник. Мертвец запустил руку под рёбра и шарил ею там, как будто что-то искал.

– Ы-ы-ы! – снова зашёлся он, протягивая ко мне окровавленную ладонь. – А-а-б-а-а-л о-о-х-о се-хце.

Я прислушался. Он повторял это снова и снова, медленно приближаясь. Паника отступила, вернулась способность соображать. Я кое-как встал на дрожащие ноги и посмотрел в единственный глаз парня.

– Ты хотел обидеть Кисси. Поэтому я забрал твоё сердце. – я, чувствовал, как пошатывает моё тело, как возвращается озноб и боль в дёснах, но вместе с этим приходила злость. – Ты мучил всех вокруг. Даже своих дружков ты постоянно бил и пугал. Ты должен был сдохнуть, Ниро́. Всем стало легче после того, как ты умер. Зачем ты встал? Чтобы узнать, где твоё сердце?! Я его съел!

Слова вырвались сами. В памяти всплыл запах и вкус горячей солёной крови и хрустящей упругой мышцы, пронизанной трубками артерий. Я сглотнул слюну, глядя на покойника, и оскалился. Боль только подстегнула злость. Я чувствовал, как во рту вылезают зубы, и провёл по ним языком. Они были острые. Я сделал шаг вперёд, глядя своему мучителю в обезображенное лицо.

– Хочешь соединиться со своим сердцем, Ниро́?

Труп моего врага поспешно заковылял к своей ячейке, неуклюже там устроился и как будто выключился затихнув. Я подошёл к затихшему покойнику, набросил простыню и задвинул поддон в нишу. Хотелось спать ужасно, ноги еле двигались, голова гудела. Я кое-как поднялся, выглянул в коридор. Из любопытства я осмотрел дверь снаружи. Несколько царапин не бросались в глаза и могли быть оставлены чем угодно, но я знал, что именно в эти места пришлись удары ворона. Дойдя до комнаты, я рухнул в кровать и мгновенно уснул.

О том, что наступило утро, я понял по гулу голосов за дверью. Несколько человек громко говорили, не стесняясь почти кричать. Прислушавшись, я понял, что директор спорит с незнакомым человеком, которого поддерживает доктор Сморрок, и обращается к Минке, которая не спешит с ним соглашаться.

– Вы не можете просто так взять и изъять у нас подопечного!

– Почему "просто так"? – вкрадчивый голос незнакомца казался тихим, но очень отчётливым. – Мы сделали официальный запрос, предоставили обоснования. Нам разрешило правительство.

– Но он же болен! Минка, ты же сама знаешь, что Ро́ман в плохом состоянии!

– Знаю. И нам здесь его не вылечить. Оставь, у них бумаги в порядке, они вправе. Да и мальчик тоже согласен.

– Ты верно мыслишь, дорогая, – елейно пропел Сморрок, и я представил его широкую улыбку, – здесь парень ничего, кроме жаропонижающих и обезболивающих, не дождётся. Даже анализы вам пришли очень примерные. А на большое исследование у интерната нет средств. Если болезнь заразна? Если это новый супервирус?

– Я так этого не оставлю! Сегодня же отправлю запрос в департамент! – громыхнул директор.

– Конечно, это ваше право, – незнакомец был само спокойствие, – думаю, через месяц вы получите свой ответ. А сейчас извините, нам нужно подготовить пациента к перевозке.

Тяжёлые шаги директора грохотали удаляясь. Дверь скрипнула. Впереди шла Минка Нерсе, её лицо не выражало эмоций, было похоже на маску. За ней, излучая притворное дружелюбие, семенил Сморрок и замыкал шествие мужчина в синем. Синий костюм, тёмно-синяя рубашка, лазоревый шейный платок. В руках он нёс чёрную шляпу с белой полосой. И глаза у него были ярко-синие, я не видел таких никогда. Как цветное стекло. На вид старше доктора Нерсе, со складками у тонкогубого рта и на высоком лбу. Чёрные волосы сильно выбелены на висках сединой и слегка всклокочены.

– Здравствуй, Роман, – сказал он тем самым вкрадчивым голосом, а меня пробрали мурашки, ведь глаза не двигались, – я прекрасно слышу тебя, хоть и не вижу. Меня зовут Чизайя Копта, я твой сопроводитель. Ты громко дышишь, мальчик.

– Здравствуйте, – смог выдавить я.

– Ты волнуешься, – он протянул мне руку, на которой я увидел белые шрамы, похожие на ветвистые молнии, – будем знакомы?

Пришлось пожать эту странную ладонь. Он довольно улыбнулся, взмахнул рукой позади себя в одну сторону, в другую и без труда нашёл стул, который ловко оседлал.

– Ты сейчас сделал глубокий вдох, удивился. Я же прав? Можешь не отвечать, я знаю, что прав. Видишь ли, я побывал в страшной аварии, выжил чудом, но то, во что превратилось моё тело, можно было охарактеризовать, как гуляш. Нарубленные куски мяса. Кое-как меня сшили, заставили дышать, думать, чувствовать боль и страх. Врачи сделали всё, что было в их силах. Потому встал вопрос о моей дальнейшей судьбе. Человек без рук по локоть, без ног, почти без кожи, испытывающий постоянную боль – это агонизирующее животное. Мои страдания решено было прекратить, но вмешался доктор Сморрок и его команда. Они восстановили меня, дали действующее тело. И компенсировали мне зрение особым аппаратом, он вмонтирован мне прямо в голову и усиливает любой звук по желанию, – он выдержал эффектную паузу, – так что не бойся, ты в надёжных руках.

– Нужно подготовиться к транспортировке, – Сморрок деловито достал из внутреннего кармана флакон, – надеюсь, ты ещё не завтракал?

Я отрицательно помотал головой.

– И хорошо.

– Постойте. – я встал и подошёл к Минке, стоящей статуей всех это время. – Спасибо за заботу, доктор Нерсе. Я этого не забуду.

Она молча обняла меня, а потом отпустила кивнув. Я повернулся к гостям. Сморрок отвинтил крышку у флакона, попросил меня запрокинуть голову и закапал по паре капель мне в каждую ноздрю. Я почувствовал, как кружится голова, и сел на кровать. Очень скоро сознание померкло. Навалился тягостный сон. Когда я открыл глаза, то не сразу понял, что очнулся – глаза застилал бархатный мрак. Я попробовал пошевелиться и ощутил под спиной упругую поверхность, руки, ноги и грудь были пристёгнуты в удобном положении к этому материалу, а голова покоилась на подушке.

Что-то щёлкнуло, раздалось едва слышное шипение, мягкий свет со всех сторон разогнал мрак. Ремни на ногах и руках отстегнулись сами собой. Я находился на борту небохода. Огромные машины, которые перевозили грузы и пассажиров в полёте, были по карману немногим. Я покрутил головой. За тонкой, прозрачной преградой пассажирской капсулы я видел ещё несколько мест с удобными креслами, но они пустовали почти все, кроме двух – тех, что занимал Сморрок и Копта. Внутри небоход был похож на комнату, состоящую из мягких панелей. Там что-то мигало иногда на тёмных информационных экранах, но я не успевал прочитать, а повернувшись к стене, возле которой стояла моя капсула, вообще замер.

В овальном окне плыли облака где-то под нами. Казалось, что можно приземлиться прямо на них и ходить по упругой розовато-белой массе. Через секунду облака качнулись навстречу, сердце ухнуло, как с горки полетело и внутри всё защекотало. За белой пеленой я увидел раскинувшийся огромный город, залитый лучами полуденного солнца, в котором кипела жизнь. Моя капсула снова стала тёмной. Я слышал, как что-то гудело, шипело, нас несколько раз немного встряхнуло и любое движение прекратилось. Ожидание в темноте казалось бесконечным, чтобы подавить волнение я принялся размышлять о том, как выглядит столица и где искать Библиотеку.