Выбор.

– Ты всасываешься в действительность, как клещ. Смакуешь радости жизни. Завидую, чего скрывать. Предупреждаю, зависть у меня здоровая, возвышенная… А я вот про себя. Для пустой души нужен груз веры, – съехал на своё Семён. – Истерически рвусь к образованию, при этом подвигают руководящие головы к этому, и перспективы рисуются лакомые, а нет бескрайностей туманных и привкуса обязанностей… Интереса к работе не ощущается. Как мыльный пузырь надуваешься, а вера в то, что делаешь, сякнет. Хочу по науке, творчески созидать, люблю рацухи, в технологиях копаться, а действительность никогда не будет лучше человека. Она относится к тебе нравственно-небрежно. Куда ни кинь, всюду банальности, тягомотина. Одно утешение – книги да попытки раскрасить суету высшими науками. Не живём, а суетимся… Да что говорить, слова – жалкий стон души…

– Семён, ты как холостой патрон: галок пугать. Отгораживаешься фактами, чтоб не следовать им. У тебя всё есть. Работа нормалец – начальник участка. С первого штурма взял универ. В семье благоуханье. Не верю твоим кислым мыслям, тухлятиной несёт… У тебя мухи путешествуют по лбу…

Матьяш взорвался со стула, стул опрокинулся. Резко с досадой махнул рукой и начал мыкаться по комнате. Ходил не то чтобы зло – с недоверием.

– А с чего ты взял, что в семье порядок? – с недоумением заметил Цветов.

– А по глазам вижу. На девок не стреляешь или лениво смотришь. Весь такой гладенький, не пылишь, только умничаешь. Значит, всё у тебя по правилам и по душе.

– Пожалуй, правду сказал. Жену свою уважаю и боготворю. Уютная она какая-то. Сын не пустышка – увлечённый. От любви к шахматам умирает. Всё сходится. Да и в делах аварийного ничего не нахожу. Ты прав: засамобичевался что-то я. Брюзга напала. Ощущение гложет – живу из любопытства, без одушевления. Наверно, оттого, что очередной барьер взял, а недооценил. Перегорел, что ли… Ненавижу действительность теоретически.

Матьяш вновь сел на стул. Вздул обвисший ус, глаза забегали.

– Вот и приехали. Оказывается, у тебя не жизнь, а поэма! Только пишешь её не рукой, а ногой – брезгливо. – Он хлопнул Семёна по коленке и добавил: – Бабу тебе надо. Хандра разрушительна, а женщина вдохновляет.

– Ладно, не умничай. Говорят, без сопливых скользко. Как-нибудь разберусь.

Владимир заулыбался вдумчиво, сердечно.

– Сёма, а у меня не стой тебя, всё чинно и гладко. И жена – красавица, и дочура – умница. Всё сопоставимо и благоустроено. Только я живу без желчи и на жизнь смотрю утончённее. Это даёт жизни кислород…

– Как мотылёк пыльцу с цветов собираешь? А душа-то при этом не болит? – прервал друг.

– Да как тебе сказать. Иной раз и щемит. Только я не бабник, а весёлый человек. Всё не просто. Женщина у меня строгая. При ней вольностей себе не позволяю. Но жизнь-то у меня путешественника. Кочую, как калмык. Сегодня на десятом километре, завтра на тысячном. Монтаж газопроводов – дело тонкое, но грязное и динамики требует. Так и жизнь у меня не без грязи… – Он как-то испытующе посмотрел Семёну в глаза и продолжил: – Трудно представить, но среди сварщиков битва нешуточная идёт. Деньжат куча, как кузнецы монету куют. В очередь стоят на работу, хоть и делать шов на больших диаметрах – дело высшего пилотажа. Швы рентгеном просвечивают. Чтоб на работу приняли, жён своих подставляют. Даже, скорее, жёны сами, по своему усмотрению, под начальство стелятся. Оттого и не только в тундре, тайге, но и на душе грязь у многих слоится. Однажды тоже грех поимел. Грешным делом и меня эта участь не миновала. А я прораб – хозяин тайги. И вышла из этого нежданно пошлая амурная история… Выходит, ангелочком быть – и не по мне это… Такие дела…

Матьяш замолчал.

«Тоже мне, донжуан! Нравы, скажу я, совсем не монашеские. Шаловливо живут северяне, – пронеслось в голове. – С иголки всегда одет, полированный, в галстуке, и вот… И всё же, наговорил больше пустого, рисуется». Потом выдохнул:

– Да, тайга! Каменный век. Укатали сивку крутые горки. У нас трудно представить. Должность-то не вечна. Обрушением чревата.

– А ты не заморачивайся. В тайге иное понятие цивилизации. Мозги заточены наизнанку. Длинный рубль – мерило инстинктов. Тайга что тундра, что степь, ничего человеческого. Чем ещё купить кусок удовольствия. Вульгарно? Так я не претендую на утончённость…

– А я и не заморачиваюсь. Не такое слыхал. Удивил козла капустой…

– Только не думай, что я живу без разбору. Борюсь умом и душой страдаю. Женщины для меня как занозы. Вопьётся в душу, а вынимать тошно, как ржавый гвоздь скрипит. Чувство такое, словно насильно наркотик проглотил…

Да, Матьяш не жил, а горел. Северные широты жизни не остужали его неуёмные вихри души. Он как бы спешил успеть всё, что отмерено ему судьбой. И подозревал, что не так уж щедра и благосклонна она к нему. Поэтому ощутить красоту и привольное дыхание свободы духа, как полагал он, побуждали к нетипичности действий, к лёгкому флирту с жизнью. Он, иной раз, судил себя за эту сомнительную нравственную кривую линию игры, и в эти моменты казни сердце обжигало жаром пламени с ещё большим натиском, чем будучи до того. Одним словом, как ни крути, а всюду горячо было.

Дверь распахнулась. Разбрасывая ноги костылями, с важным и торжествующим лицом вошёл Майский.

– О, мыслители! Как живые – Маркс и Энгельс на заре своей безбородой юности!

– Влазишь в комнату как трамвай. Умереть с перепугу можно.

– Он озабочен насущным. Мыслит вождями… – подколол Цветов.

– Сдаётся мне, что он чувствует запах вчерашнего дня, – подхватил Матьяш. – Только заблудшее человечество может жить регрессом.

– Здрасте, где регресс?! – осел на кровать Майский. – Вы что, с луны упали? Глубинная Россия вышла из безмолвия и как броненосец несётся к социалистической идее.

– Задним ходом и в пропасть, – вставил иронично Владимир.

– Возомнил себя пророком в нашем отечестве. Да, всё же болтать – удел романтиков…

– Вы что, чувство интуиции потеряли? Даже Гегель говорил: «Люди и русские». Запад мы можем обойти только социализмом. Для них мы рыночные обмылки, а они мировые банщики – следят за своими установленными правилами в общественной бане.

– Не живётся тебе, Гена, радостями мирной действительности. Всё куда-то тянет в иллюзорные дали, в колхоз «Красный лапоть», в очередь мясного магазина за обсосанной косточкой по два двадцать, – вновь возразил Матьяш.

– А меня, может, грызёт неравноправие, беспредел доллара, жирные морды олигархов, яхты, дворцы и презрение. Презрение к мере, презрение к оболваненным ими же, к тому, что называется народом. Русь теряет свою идентичность с убийственной настырностью. Мы – рабы Запада, а вы упиваетесь собственной свободой. А она у вас в голове, а на деле мы для них функция, производная от ресурсов наших и богатств.

– Человек, явившийся из мрака забвения, – печальным голосом констатировал Цветов. – Моё горе – это самобичевание, а твоя деятельность – фальшь. Как бы петух ни кричал, а яиц всё равно не несёт. Зачем жизнь на дыбы ставить, Гена, она и без того чувственная.

– А когда лезут в русскую душу, и любой вшивый пёс облаивает её? Поляки, балтийские карлики над русскими как над изгоями и нищебродами изгаляются, распинают… А наши онемеченные только карманы набивают. Они ведь не в России живут, а если и живут, то одной ногой. За державу-то не обидно?..

– Видно, Пётр Великий онемечил нас напрасно, – иронично вставил Матьяш.

– А мне не обидно, – заявил Семён. – Моя Русь и Всея патриархальная, и Всея либеральная. К чертям собачьим, Гена, твои иллюзии. Десятилетиями старую рубашку на себе носишь – устарела, не актуально. Не может возврата быть в прошлое. История – это генная инженерия развития. И никуда от этого не свернёшь.

– Стула под тобой два, а сидеть тебе не на чем, – ввернул Майский. – Глухота ваша святая, в корень зреть разучились. Погляжу я на вас и чувствую право жить подло, а жить подло не сезон.

– Ну это ты хватил лишка. В день открытия пред тобой врат высшего образования, Гена, ты должен в облаках летать, а ты политическими дрязгами упиваешься, – заметил Матьяш.

– Испортили сельскую интеллигенцию советской идеей. Вот и брызгают душами во все стороны, – подхватил Цветов. – Всё бы ничего, но Веры нет…

Майский махнул с каким-то ожесточением рукой и пошёл к двери.

– От вашего социального нигилизма кишки взрываются… и уши вянут. Пойду сброшу с души ваш словесный мусор…

– Давай, быстрей стучи колёсами, пока табличку «Занято» не повесили, – отпустил ему вслед Цветов.

Когда Майский исчез, Матьяш сказал:

– Мне кажется, если рухнет институт, то он непременно пойдёт революцию делать. Главное – отчаяние выплеснуть… А вообще, он крепыш, чувствуется мужицкая стать. Не было бы марксизма, он бы с не меньшим ожесточением за Христа рубился. Таким без идеи – как без жизни: плоть умирает. А про подлость он так, для красного словца, – не способен.

– А если по совести, марксизм и христианство – социальные близнецы. Он не додул ещё до социализма христианского, – засомневался Цветов. – Любитель резать правду-матку. Главное, чтоб её сам не испугался…

Наступила тишина. Цветов развалился на кровати и закрыл глаза. Матьяш зачем-то достал из кармана расчёску, вытянул руку с зеркальцем и начал тщательно гладить свою леску волос на голове. Покрутил лицом, даванул ногтями прыщ на лбу и замурлыкал себе под нос:

– «Древняя таёжная деревня,

На воротах кружево резьбы.

Возле школы хороводят кедры,

Распушив белёсые чубы.

Снегири – летающие маки —

Полыхают, инеем пыля.

На снегу пушистые собаки

Спят, во сне бровями шевеля…» К чему привязалась?! – удивился он нелепому настроению, сорвавшемуся с языка, и сел на стул, глядя в окно. – Деревня, тайга – одним миром мазаны. Только мы, иноходцы, там по заблуждению…

Вздохнул.

Дверь с грохотом растворилась, и в проёме вновь залился улыбкой Майский.

– Нет, друзья, вы не правы – покой нам только снится, – закатил громко, торжествующе.

– Ты что, с унитаза упал? – открыл глаза Цветов.

– Прошу друзей дышать глубже. Тут робостью томимые соседи отметиться к вам возжелали, – отрапортовал Геннадий и кивнул головой на дверь.

Там, в глубине двери, стояла Лидия. Розовощёкая, с высокой копной волнистых волос, со сверкающими брюликами в ушах. В бирюзовом костюме, с туфельками на высоких каблучках, штаны в дудочку. И тут вынырнула, опередив её, Аля. С той же косичкой и бантиком, с теми же мелкими веснушками и строгим личиком.

В комнате всё взволновалось.

– Мы не страдаем от безделья, чтоб возжелать кланяться всем. Мы шли мимоходом…

– Да брось, Аля. Не кочевряжься. Мы действительно заглянули отметиться в мужской берлоге. Вдруг вы не в силах обустроиться? Ведь мужчины по природе – такие неряхи.

– Вот и мы только что вместе с Семёном подумали: как без женской руки жить-то здесь. Прозябание и бессмыслица. Нам повезло. Соседки, похоже, не позволят нам упасть в забвение и в хаос холостяцкого быта.

Девушки вошли в комнату и окинули взглядом высокие потолки, обстановку.

– Да, к счастью, всё то же, что и у нас за стенкой. Опошлиться ещё не успели. Но мы вам и не дадим это сделать, если сопротивляться не будете.

– Какой сопротивляться. Вы уже нашу волю подавили. Мы, как чайники, можем только разливать, – сморозил Семён.

– Разливать?.. И что разливают чайники?

– А что пожелают Венеры, то и исполнят Адонисы, – вставил Майский.

– А мы думали, что Майский – поклонник не мифологии, а социальной мечты, – заметила Лидия.

– Он у нас сеятель идей. Живёт тенями чужих мыслей. Когда прочтёт очередную книгу, попусту не расплёскивает впечатление, а сеет, – выдал комментарий Матьяш.

– Володя, не благодатная ты почва для посева…

– Каюсь-каюсь, что у тебя я плохой ученик… А разлить мы, кстати, можем вино! Чуть не забыл – завалялось… Семён, а ты что хотел разлить? А ты, Гена?

– Я хотел радость души разлить! – нашёлся Семён.

– А я чувства, – подыграл Майский.

– Хороши субчики, уже пронюхали… – удивился Владимир. – Итак, кто не согласен с первым днём сессии, кто против праздника окончательно постригшихся в студенты? – громко вопросил он и замер в ожидании ответа.

– Все за! – воскликнула Лидия.

– А кто же не враг своему здоровью?! – недоумённо подтвердил Цветов.

– Ну если только по рюмочке… – неуверенно прозвенела Аля как бы с оглядкой.

– Аля, кто ж вино пригубляет, его смакуют глотками… из фужерчика, желательно хрустального, – пресекла жеманность подружки Лидия.

– А я из стакана. Не привык крошить удовольствие и пить из мелкой посуды, – развеял разночтения Семён и добавил: – Общага не ведает хрустального звона. Чре-ва-то…