Спасти Москву

Шарахнувшись в сторону, мужик сшиб топчан, на котором покоились манатки пришельца. Рюкзак с припасами с характерным стеклянным звоном грохнулся на пол, и в воздухе разнесся островато-приторный запах рассола. Чертыхнувшись и отвернувшись от обитателей, мужчина поднял баул и деловито заглянул внутрь, чтобы посмотреть, что же там расколошматилось. Как показал беглый осмотр, разбилась одна из банок с солеными на зиму огурцами. Все остальные, неведомо каким чудом, даже и не пострадали. Не заморачиваясь в общем-то нисколько, преподаватель извлек уцелевшие склянки и упакованные в отдельные целлофановые пакеты овощи и жалкие останки запахшего уже окорока (они, похоже, и послужили той самой подушкой безопасности, что уберегла все остальные банки в целости и сохранности), а затем и осколки вперемешку с огурцами.

– Говорил же, худо будет, баранья твоя башка, – проворчал Булыцкий, поднимая грохнувшийся на пол фонарик. Встряхнув «Осу», он нажал на кнопку. В ту же секунду полумрак помещения прорезал сфокусированный луч, ослепивший и окончательно ошеломивший хозяев. Впрочем, преподаватель, занятый изучением последствий падения рюкзака, не обратил внимания. – Накрывай на стол, хозяйка! Солененького давай-ка к бурде твоей, а то зола[13] твоя уже хуже серы горючей! На зубах скрипит! И воды дай побольше, промыть от стекла, – поднял голову и чуть не обомлел. Местные, не мигая, смотрели на не выключенный до сих пор фонарик. С открытыми ртами, кое-кто закрыв глаза руками… Шок. Так, пожалуй, правильнее всего было бы назвать его. – Вы чего? – уставился он в ответ. – Эй, вы чего?! Да что, черт подери, с вами?! – шагнул вперед пенсионер, держа в руках прибор.

– Смилуйся, не губи, Архангеле[14], – ринулся вперед пришедший в себя Калина и тут же бухнулся в ноги пришельцу. – Верой и правдой служить будем! Во славу Божью до Калинового моста самого дойдем! Заступись перед силами небесными только!!! – на раз всю свою стать утратив, завывал тот.

– Да ты чего?! Встань! Да встань ты!!! – прорычал Николай Сергеевич, с силой схватив того за шиворот и попытавшись придать ему более привычное положение.

– Грех великий! Прости! Не ведали, что обернется!!! – ловко вывернувшись, снова бухнулся тот на колени. – Кто же ведал, что меч у тебя в руках огненный?! Ведать кто ведал, что сокровище великое твое побьется?! Смилуйся, Архистратиге!

– Да какой архангел-то?! Какое, на хрен, сокровище?!! – потеряв терпение, проорал тот в ответ. – Да вы что, с ума посходили?! Фонарик это с э-лек-тро-шо-ке-ром! – по слогам выпалил тот. – И банка это обычная! Банка!!! Цена ей – сто рублей! Две пачки сигарет цена! Где вы тут сокровище увидали?! Где?! Это? – схватив первую попавшуюся под руку склянку, он с размаху жахнул ее об пол. Там, где приземлилась она, расползлось черное пятно смородинового варенья. – Или это?! – Новая банка, к неподдельному ужасу обитателей лачуги, врезалась в бревенчатую стену. Во все стороны разлетелись капли компота вперемешку с червонными вишнями. – Или это?!! – в бешенстве схватил тот очередную склянку.

– Ты, чужеродец, не гневись. Не надо. В чужом доме как-никак, – прямо перед буяном, отодвинув в сторону насмерть перепуганного Калину, вдруг вырос Милован. – Ты откуда родом, может, и безделица это… А для нас – сокровище невиданное. Пускай бы и прав ты: не архангел. Пусть чужеродец простой. Пусть. Ну так и чего гневаться тогда? Гнев – грех великий. Так и негоже грех в дом-то чужой нести, – неторопливо и рассудительно увещевал тот, мягко успокаивая разбушевавшегося гостя.

– Ты, поставь, поставь, – аккуратно, но твердо положил тот ладонь на руку Булыцкого. – Поставь. Бог ведает, может, и пригодится где. Ты не искушай. Не надо. – Банка с помидорками, уже приготовившаяся быть отпилотированной вслед за предыдущими, вернулась на исходную позицию. – Ну, будет тебе, – продолжал между тем мужик, давя кашель. – Оно побуянил, и добре. Ну чего ты, чужеродец. Чего? – растерялся тот от того, что не выдержавший напряжения дня Николай Сергеевич вдруг уткнулся носом в пахучий ворот его зипуна и затрясся в плаче. – Ты, чужеродец, водицы попей, полегчает. И полежи. Полежи. Тебе надобно бы отдохнуть, – поддерживая, словно ребенка, безвольно обмякшего преподавателя, Милован подтащил его к топчану и помог сесть на жесткое ложе. – Вот и хорошо, – продолжал увещевать тот. – Побуянил, а теперь поплачь. Оно всяко легче будет.

Остаток дня пенсионер провел один. Хозяева после инцидента старались не подходить, то ли опасаясь повторной вспышки гнева, то ли обуреваемые страхом перед мечом огненным, но всеми силами пытались не беспокоить Николая Сергеевича, а тот, чуть придя в себя, принялся лихорадочно соображать, а где же он все-таки оказался?!

Первоначальная версия, гласившая, что Булыцкий попал в лапы к обычным ворюгам или бомжам, с треском провалилась; стали бы те выхаживать его, да еще и сохранять его вещи? Да и потом, уж слишком искреннее удивление вызывали вещи пенсионера у обитателей землянки, уж слишком чудной говор… А еще реакция на фонарик и побитые банки? Настолько острая, что сыграть такое вряд ли представлялось возможным. Нет. Эту версию пенсионер безжалостно отбросил прочь, вцепившись теперь в вариант с одичавшими в глубинке ролевиками или там какими-нибудь отшельниками.

Впрочем, и это ненадолго. Ровно до тех пор, пока не случился с ним инцидент с солью обычной поваренной… Давно уже поприметил пенсионер, что не пользуются ею здесь. Вместо нее – зола. Оно, конечно, солености добавляла, да вот только скрипела на зубах, зараза. И теперь только, как на ноги поднялся да к рюкзаку своему добрался, подарить решил хозяину брикет каменной соли, приобретенной по пути через поселок дачный; хватился, что дома нет ни грамма, вот и прикупил. Просто чтобы снова не забыть. А теперь уже и не нужен особо стал ком этот соленый. Оно все равно не до того сыновьям будет, когда блудный батя домой вернется. Ведь две недели его уже как черти куда-то унесли, ну если «ценный подарок» не сошел с ума… Его ведь то включал Булыцкий, то, убедившись, что сети как не было, так и нет, выключал, чтобы батарея не сдохла окончательно.

Ох как обрадовался Калина! Нет, поначалу, как положено, не понял, чего ему там чужеродец всучить пытается. Когда понял, верить отказался. Как поверил, чуть ли не лобызаться полез. А чего полез-то? Копейки стоит ведь. Мозаика, в общем, какая-то, в рамках которой ролевики и отшельники как-то ну совсем неважно укладывались.

Откинув первые две версии, Николай Сергеевич всерьез начал подумывать о том, что каким-то неведомым образом занесло его в глубинку одной из республик: Чувашия? Мордовия? Удмуртия? Но это уже просто противоречило всякому здравому смыслу. Прошагать такое расстояние по заснеженному лесу? Дуба дашь, пока дойдешь! Невозможно! На этом фоне даже вполне правдоподобно выглядел вариант о том, что сами бородачи каким-то неведомым способом добрались до Подмосковья и, подхватив замерзающего путника, непонятно на чем долетели обратно. Но тогда оставался без ответа один логичный вопрос: а, собственно, зачем? Чтобы требовать выкуп? Идея так понравилась преподавателю, что тот расхохотался.

– Слышь, хозяин! А на кой тебе я сдался? – сквозь смех обратился он к хлопочущему по хозяйству Калине. – Выкуп, что ли, получить хочешь?! Так разве что банками расплатиться и могу. Или в рабство, может, забрать? Опять промашка! Я работник, пока лекарства есть, а потом тебе дороже по аптекам бегать будет! Разве только вареньем в банках драгоценных!

– Чего орешь? – пробубнил в ответ тот. – Мальцов разбудишь. По хозяйству помог бы лучше.

– Тьфу ты, пропасть, – выругался Булыцкий.

Хозяин лачуги, Калина, да женщина его Осташка, а при них прилепились Третьяк с невестой да Милован бобыль бобылем; вечно простуженный, молчаливый да угрюмый, чурающийся всех остальных. В жизни общины он почти не участвовал и вечно пропадал на охоте, даже на ночь не расставаясь с луком. За порядок в землянке отвечали женщины. Они же приглядывали за мал-малой кучей беспокойных ребятишек. Калина да Третьяк вечно мастерили что-то, готовясь, судя по всему, к весенней посевной. Взяв в руки неуклюжие по меркам пришельца топоры и кидая завистливые взгляды на топорик гостя, они хмуро мастерили всячину всякую: игрушки для детей, ложки, что мало чем отличаются от тех, к которым привык мужчина, деревянные украшения да какие-то убогие подобия лопат да тяпок.

– А чего не железные-то? – поинтересовался как-то преподаватель.

– Слышь, чужеродец, – весело отозвался в ответ Калина. – У тебя, мож, еще и крицы[15] найдется? Так ты дай, а я найду кому пристроить! И тебе перепадет.

Картофель, так тот вообще диковиной оказался в местах этих; никто и слышать не слыхивал про такое. Долго разглядывали мужчины неведомое растение, интересуясь, а как садить, а чем репы лучше, а снять сколько можно с чети[16] (или как там ее, Булыцкий, честно сказать, не понял)? Чуть подумав, преподаватель сварил в чугунке[17] пару картофелин, представив их на суд обитателям лачуги.

– Так оно еще и репы пареной проще! – искренне восхитился Калина, отведав наконец кушанье. – А как не лукавишь, так и с чети можно на всю зиму запастись, что еще и на лето останется! А научи высаживать, а? Век не забуду!

– Да чего учиться-то? – искренне поразился гость. – На каждом огороде растет!

– На каждом чего? – не понял хозяин.

– Ну, – смутился тот, загнанный в тупик. Ну в самом деле, как объяснить, что такое огород?! – Не важно, в общем.

Живейший интерес вызвал у местных гардероб пенсионера. Поражали карманы, подчистую отсутствовавшие на их собственных одеждах, металлические блестящие пуговицы, молнии. Неподдельное восхищение вызвали черные валенки в блестящих калошах и съемная меховая подстежка куртки. Настолько, что они, с позволения хозяина, по очереди, весело переругиваясь и отпуская на все лады шуточки, примерили диковины, признав их зело ладными.

Затем, чтобы укрепить успех, пришелец включил айфон и попытался продемонстрировать несколько фоток. Однако это было уже чересчур. Едва только экран вспыхнул, жители лачуги рассыпались по углам, отворачиваясь от такого непривычного в этом месте искусственного освещения. Повторить данный опыт решились только через пару дней. Вторая попытка была более плодотворной: собравшиеся мужики восхищенно тыкали пальцами в монитор, разглядывая фотки.

– Так это как же такую невидаль отгрохать возможно? – пораженно разглядывая одну из высоток, прошептал Третьяк. – Это же как реку-то в кузовок[18]?! – указывая на зеркальный фасад здания, в котором отражались разбухшие от влаги облака, продолжал он. – А люди-то, что мурашки!

– А то что? – указал на асфальтированную дорогу.

– Асфальт.

– Да ты яснее объясни! Чего сказками ладишь-то?

– Ну, дорога такая. Ровная. Чтобы повозки самодвижущиеся могли перемещаться. – Булыцкий уже несколько раз ловил себя на мысли о том, что для простоты коммуникации со странными типами упрощает свой говор настолько, что опускается до самых примитивных сравнений. Чтобы не дай бог не одичать, как они, начал стихи всякие вспоминать, сам что-то сочинять начал, да вот беда: чтобы записывать – ни бумаги клочка не нашлось, ни карандаша…

– А без него?

– А без него повозка не проедет.

– Слабы лошадки, значит.

– Да не нужны лошади ей!

– А чего не едет тогда?

– Да потому, что дорога нужна ей специальная!

– Околесица какая, – недоуменно пожали плечами его слушатели. – Без лошадей едет, а без дороги – нет! Дорог-то вон, раз-два и обчелся. Не то что лошадей.

– Далеко-ль на такой укатишь? И на кой телеги такие, что без дороги ехать не могут? А волки как? А люд лихой? А душегубы?

– А одежки срамные! – через плечи заглядывая в монитор, пропел Третьяк. – Как и нет их совсем! – тыча пальцем в девочку-велосипедистку, одетую в настолько плотно облегающие формы топик и лосины, что, казалось, были просто нарисованными прямо на теле. – Срам! И оберега ни одного! Так вся нечистая и налипнет! Нет ни благочестия, ни стати!

– А ты пялься меньше! – гневно одернула его Белка, засветив звонкую оплеуху. Ей следом загудела и вся женская половина, недовольная тем, что мужики уж слишком сладострастно принялись рассматривать девушку с фотки.

– Вон, кожа да кости одни!

– Что соломинка!

– Это же родить хоть первенца-то, тужиться как придется.

– Срам один! Ты, чужеродец, в грех не вгоняй!

– Да все так ходят! Чего срамного-то? – попытался вступиться Булыцкий. – Оно странно будет, если кто в вашей одежде появится на улице.

– Да как в таком на свет божий появиться? Где же видано, чтобы у баб такое допустили?

– Да и баба не человек, что ли? – изумился в ответ Николай Сергеевич. – Ну жарко если? Удобно так. Мода?

– Ты, пришелец, напраслину не городи! – раздосадованно отвечал Милован. – Законы есть Божьи, так и не пристало срам разводить!

Промолчал Булыцкий да молча перелистнул карточку. А про себя задумался лишь крепко, что за мир странный, в который занесла его судьба, раз уж женщин самих возмутила карточка такая. Мужики-то, понятно, больше для галочки поорали, а сами-то аж застонали томно, как фотка сменилась. Интересно, кому еще ее показать, как поведут себя? Или не надо лучше?

На следующей фотке – Булыцкий с двумя сыновьями, как охранники, стоящие по обе стороны от отца и через плечи глядящие на маленький, завернутый в розовое куль, из которого торчала мордашка внучки. Фотка тоже бурное обсуждение вызвала.

– Богатыри! – восхищенно ахнули местные. И правда: если даже Булыцкий был заметно крупнее любого из обитателей землянки, то сыновья его реально выглядели этакими громилами.

– Отроков трое всего? – поразился Калина. – А чего так мало? А как беда какая случись? А хворь? Оно ладные, конечно, мужи, да вдруг брань какая?

– Да померли остальные, – снова взяла слово Белка. – Вон, видишь, двое – мужи, а одна – кроха мелкая. Где видано, чтобы мужику-то столько утерпеть возможно было?

Апофеозом же того дня была демонстрация работы простецкого МП-3-проигрывателя. Когда по лачуге разлились переливы произведений Иоганна Себастьяна Баха: мессы да хоровые произведения, жители, перепугавшись непривычных звуков, разом рассыпались по углам слабо освещенной лачуги. Лишь только Милован, посерев лицом, словно каменное изваяние, остался сидеть на месте.

– Эй, вы чего? – окликнул он хозяев. – Вы что, музыки никогда не слышали?

– Чего? – отозвался из полумрака Калина.

– Музыки, – раздраженно отвечал тот. – Музыки обычной!!! На инструментах люди играют, и музыка получается.

– На чем?

– На инструментах! Гармошка, баян!

– Чего?!

– Ну, эти гусли, рожки, чего еще, – всплыли вдруг в памяти названия инструментов древнерусских.

– Брешешь! – зачарованно слушая натужное пение органа, отвечал Милован. – Где видано, чтобы на гуслях такое?! – блаженная улыбка растеклась по лицу бородача. – Да и что я, гуслей не видывал? Как в коробочку твою запихнуть? Сюда даже рожку уместиться куда там, а ты про гусли мне!

– Ишь ты, – осмелев, протянул Калина. – Прямо как в царствии Божьем оказались разом!

– Репей тебе в рот, – проворчал в ответ Третьяк. – И на земле еще дел хватает.

Булыцкий промолчал в ответ. Уж слишком многое указывало на самый невероятный вариант из всех в принципе возможных. Ну ладно, допустить он мог, что в глубинках не знакомы с творчеством Иоганна Себастьяна Баха. Ладно, про проигрыватели, даже китайские, заполонившие рынок, знать не знают, ведать не ведают. Но про радио слышать должны же были!!! Или хоть про патефоны эти или что там до этого было-то? Так что же он, как в каком-то фантастическом фильме, угодил прямиком в прошлое? Нет, только не такая чушь! Николай Сергеевич упорно гнал эту мысль как можно от себя дальше. Во что угодно, да хоть в самих пришельцев готов поверить был, но не в это! А раз так, то решил он пока больше наблюдать за происходящим, чтобы наконец окончательно понять, куда все-таки забросила его судьба.

Окончательно восстанавливался он медленно. Теперь уже отвары вперемешку с вызвавшими живой интерес у всех обитателей лачуги лекарствами принимал Николай Сергеевич. Оно как-то привычнее, хоть и настои здешние тоже здорово помогали. А вот местным дать не дал. Ну, во-первых, именно от простуды и гриппа не так много в аптечке средств оказалось; все больше раны обрабатывать да средства от сердца. А вот пузырек «Синекода» пригодился бы Миловану, вечно в кашле заходящемуся, да тот наотрез отказался даже попробовать. Ну и ладно. Преподаватель настаивать особенно не стал.

Чем ближе к выздоровлению, тем медленнее тянулось время. Тем чаще и на дольше выходил он из землянки, чтобы, оглядываясь по сторонам, найти хоть какую-то подсказку, помогшую бы ему найти ответ на вопрос: где он?! Вот только не получалось из этого ничего. Леса стена вокруг да три ветхие землянки. И тишина какая-то невероятная. Такая, что у привыкшего к вечному шуму городского жителя начинала кружиться голова! А еще – девственно-чистое небо, без намека даже на блестящую черточку самолета! Может, и правда глубинка? Да где вот только найти такую в Подмосковье? Нереально! Разве что действительно где-нибудь в Удмуртии ли Чувашии. Но добраться-то туда как?! На ковре-самолете, что ли? В очередной раз вынужден был констатировать пожилой человек, что эта версия при всей своей привлекательности никуда не годилась.

И версию с бомжами, покрутив и так и сяк, отбросил окончательно. Она, конечно, многое бы объяснила: и быт примитивный, и одежки простецкие, даже по меркам пожилого человека худые, и пища однообразная – каши на злаках с золой вместо соли да репа. Да вот только неурядица с вещами получалась: до сих пор даже пуговицы не пропало с одежек Булыцкого, не говоря уже о таких ценностях, как айфон, цепочка серебряная с крестом нательным или электрошокер! Калина, вон, хоть и плут, да и тот не тронул ничего. Да и почему бомжи соль так ценят? Купить ведь – дело плевое! Цена – три копейки! На самый крайний случай можно бутылок или банок там жестяных насобирать да сдать их за деньги!

С ролевиками проще было: могли они, по разумению Булыцкого, увлечься играми своими до такого, что разум потеряли. Могли. Но тогда откуда восторг такой от вещей простецких. Топорище вон пластиковое достопримечательностью землянки стало. Такой, что Николай Сергеевич в конце концов подарил его ошалевшему от радости Калине. Все равно таскать его с собой тяжело было; проще, домой вернувшись, новый купить. Да и актерами должны были быть все поголовно. Такими, что в самом Голливуде с руками и ногами! Иначе как объяснить такие потрясающе правдоподобные эмоции радости от плевых по меркам пенсионера вещей.

Таким образом, более или менее правдоподобным оставался вариант, что он просто сошел с ума… Ну не считая последнего, самого фантастического, предполагающего перемещение во времени. Ну или на крайний случай – что шутка это, как в фильме каком-то, недавно им смотренном, где мужика по-жесткому разыграли, создав в отдельно взятом городе инсценировку не очень далекого прошлого. Все, все ведь говорило сейчас именно за этот вариант развития событий, и Булыцкий, забыв про все на свете, отчаянно вцепился в эту версию!

Деревня в три двора?! Отлично! Так проще создать видимость отдельно взятого мирка, затерянного во времени. Удивление местных жителей и странный язык общения – так то актеры; зря, что ли, сын в театре каком-то там народ потешает? Дорог худо-бедно значимых нет поблизости никаких? Самолеты не летают? Связь упорно отсутствует? Да мало ли глуши какие тут? Заберись подальше за Переславль-Залесский или вон в Брянские леса, и пожалуйста тебе! Глухоманей непроходимых тебе сколько влезет! Что действительно осталось непонятным, так кому, зачем и, главное, на какие шиши устраивать этот карнавал?! Но все-таки проще было убедить себя в том, что это скорее действительно чья-то не совсем удачная шутка, чем путешествие во времени. Или хотя бы сумасшествие. Ну или, на самый худой конец, какой-то неведомый эксперимент великих внеземных цивилизаций, неведомо зачем забравших пенсионера на далекую-далекую планету, вроде как Румату.

А раз так и Николаю Сергеевичу досталась главная роль в этом безумном спектакле, то и сыграть ее следовало достойно. Он старательно общался с местными обитателями, рассказывая про свою жизнь, демонстрируя прихваченные с собой причиндалы и искренне удивляясь мастерству актеров. А еще тщетно пытаясь подловить тот момент, когда кто-то из немногочисленных лицедеев допустит ошибку и правда наконец откроется. Впрочем, длилось это недолго.

Местные за заботами каждодневными привыкли к присутствию необычного гостя, и хоть держались с ним как с заведомо более высоким по статусу, но былого интереса уже не было. Разве что со стороны женской половины. Необычный нарядом, диковинами невиданными, статностью буквально манил он к себе девок незамужних. Уже не раз ловил он на себе взгляды страстные, да все как-то не замечать старался. Все ж таки возраст. Да и Милован со своим разговором. Потому и, сделав морду тяпкой, мыкался по осточертевшей землянке.

И хоть иной раз одолевали его сомнения, и нет-нет и начинало казаться ему, что, может, действительно унесло его в прошлое, но все-таки отчаянно цеплялся он до последнего за соломинку спасительную… Бред это все. И ложки деревянные – тоже бред. А то, что на современные ну один в один похожи, а не на привычные расписные, черпаком сделанные[19] – бред вдвойне! И лучины – бред! И серпы – бред! И лук Милована – тоже бред!!! И люлька, к потолку прикрепленная, и игрушки грубые деревянные, и молитвы перед едой – бред! И каши эти однообразные злаковые! И Милован, особняком вечно держащийся! Все бред!!! Все!!! Все!!! Все!!! Впрочем, Николай Сергеевич уже и сам начинал искренне верить в то, что он и на самом деле сходит с ума! И не важно, где это происходит: в настоящем или прошлом!

Уже и четыре недели провел в этом странном месте учитель, а ничего не менялось. Ну за исключением настроения: то в депрессию впадал он, то, видя убогость быта, сам хватался за топор и начинал ладить простенькие полочки, еще чего-то там, поражаясь отсутствию элементарных предметов: гвоздей, дрели со сверлами, клея. А как без всего этого хоть что-то сделать?! А длинными зимними вечерами собирались «местные» в землянке Третьяка и подолгу слушали «россказни», как они сами их называли, комментируя и бурно обсуждая услышанное. Один только Милован внимательно внимал всему тому, что говорил Булыцкий, да только прищелкивал языком, выслушав очередную историю. Только с ним у Николая Сергеевича начало складываться нечто вроде дружбы, и пенсионер уже прикидывал, как они вдвоем посидят в баньке после того, как все-таки закончится весь этот цирк. Однако планам этим сбыться было не суждено.

Страшные крики привели в себя сонную деревушку. Крики и рев дикого зверя. Похватав что попадется под руку, мужики высыпали из землянок, очертя головы бросаясь на шум. Напялив куртку и схватив топор с не разрядившимся пока электрошокером, вслед за всеми бросился и пенсионер. Отчаянные вопли раздавались где-то совсем рядом, буквально в полусотне метров от деревушки. К ним уже добавились свисты и крики подоспевших селян. Выскочив на открытую поляну, Булыцкий содрогнулся. Третьяк на шатуна[20] наткнулся, неизвестно зачем выдравшегося из берлоги. Теперь он, страшно крича, корчился на забрызганном кровью снегу, а зверюга, поднявшись на задние лапы, откатывался в чащу, понукаемый рогатинами да палками растрепанных мужиков. Те разошлись не на шутку, благо было их с дюжину, и уже на шкуре косолапого виднелись свежие кровоточащие раны. Матерясь, мужики наступали. Так что казалось, зверюга вот-вот ретируется, но в этот момент тот вдруг подался всей тушей вперед, бросаясь на одного из атакующих. Раздался вскрик и треск переломленной пополам рогатины. Мужик успел отскочить, но в руках у него теперь осталось лишь два черенка. Остальные, не ожидавшие такого маневра, тоже предпочли отвалить подальше от греха. Все, кроме Милована. Воспользовавшись секундным замешательством, он с протяжным воплем подался вперед, с размаху всаживая острие рогатины в бок мишке. Миг! И Милован буквально повис на своем орудии, наваливаясь на него всем своим весом и буквально продавливая плоть зверя.

– У, шельма! Получи!

Ох и разревелся тот, почувствовал боль! Взмахом лапы буквально стряхнул он повисшего на орудии человека вместе с обломком рогатины. Стряхнул и тут же со страшным рыком бросился прямо на отползающего прочь обидчика.

– А ну, не зевай! – отчаянный вопль вернул к жизни всех остальных, и те, бешено орудуя своими рогатинами, снова ринулись в яростную атаку. Несколько точных ударов, и косолапый, забыв про первоначальную цель, принялся кружить на месте, отчаянно отбиваясь от насевших охотников. Они же, оттопыривши на вытянутых руках заостренные жерди, медленно наседали, беря того в кольцо, однако же и вперед бросаться не торопились. То ли сноровки не хватало, то ли бить уже наверняка решили.