Наша Эмма

1. Шали

Петля, накид, две вместе. Петля, накид, две вместе.

К февралю Эмма научилась вязать с закрытыми глазами, и это было хорошо, потому что глаза к ночи уже не открывались. Они слезились от керосинового чада, от серой шерсти, от того, что за окном, в колодце двора, свет кончался в четыре часа дня, а работа не кончалась никогда. Шаль — большая, квадратная, с кистями — требовала трёх вечеров и одной ночи. За шаль перекупщик Шапиро платил сорок копеек. Тридцать шалей — двенадцать рублей. Двенадцать рублей — это было больше, чем Эмма когда-либо держала в руках, но в руках она их не держала: деньги Шапиро отдавал матери, мать — отцу, а отец пересчитывал их у прилавка, слюнявя палец, дважды, будто надеясь, что во второй раз выйдет больше.

Петля, накид, две вместе.

Мать вязала рядом. Она вязала быстрее, ровнее и молча, и только изредка, не поднимая головы, говорила: «Туже. Ослабила». Или: «Сбилась. Распускай». Эмма распускала. Нитка шла из полотна с тихим треском, ряд за рядом, и вместе с ней уходил час, иногда два. В такие минуты ей хотелось швырнуть клубок в печку. Однажды она так и сказала. Мать подняла на неё глаза.

— Швырни, — сказала она спокойно. — Шерсть Шапиро. Он вычтет. Отец спросит, за что. Ты ему скажешь.

Эмма не швырнула.

В комнате было три звука: стук спиц, тиканье ходиков и скрип пера в соседней комнате, где Елена, сгорбившись над столом с наклонным стеклом, ретушировала негативы. Иногда к ним добавлялся четвёртый — отцовский храп, и тогда Герман, делавший уроки на краю стола, прыскал в кулак, а мать бросала на него взгляд, от которого смех застревал в горле.

Петля, накид, две вместе. Сорок копеек. Тридцать шалей.

Однажды ночью, когда мать уже легла, а Эмма доканчивала последний угол, ей пришла в голову мысль. Мысль была глупая, детская и потому неотвязная. Все шали были одинаковые — серые, в один и тот же ромбик, по одному образцу, который Шапиро выдал в первый день на бумажке, засаленной от сотен пальцев. Их носили бабы на Сенном рынке, кухарки, дворничихи. Тысячи одинаковых серых шалей по всему Петербургу. И никто никогда не узнает, что вот эту, именно эту, вязала она, Эмма Гольдман, двенадцати лет, в феврале, когда за окном был мороз и болели глаза.

Она подумала — и в углу шали, там, где кисти, где никто не будет смотреть, вывязала другим ходом крошечный цветок. Пять лепестков. Не больше ногтя. Его было почти не видно, только если повернуть шаль к свету.

Потом посмотрела на него и улыбнулась. Это было похоже на тайну. На подпись под письмом, которое никто не прочтёт.

Шапиро пришёл в пятницу. Маленький, сутулый, в котелке, со старческими пятнами на руках, он пах нафталином и рыбой. Он брал каждую шаль, разворачивал её на столе, проводил ладонью, пересчитывал ромбики, щупал кисти. Он делал это так же, как отец считал деньги, — с недоверием человека, которого всю жизнь обманывали и который поэтому обманывает сам.

На четырнадцатой шали он остановился. Повернул угол к окну. Поднёс к глазам.

— Это что? — спросил он.

Мать посмотрела. Эмма почувствовала, как у неё горят уши.

— Это я, — сказала она. — Это цветок. Его не видно.

— Его видно, — сказал Шапиро. — Мне видно. Значит, и покупательнице будет видно. Образец был какой? Ромбик. Где тут ромбик? — Он ткнул пальцем в цветок. — Это самовольство.

— Это пять лепестков, — сказала Эмма. — Он ничему не мешает.

— Он мешает мне, — сказал Шапиро. — Я плачу за ромбики. За цветки я не плачу. Брак.

Он отложил шаль в сторону. Потом, подумав, достал из кошелька не сорок копеек, а тридцать.

— За шерсть, — пояснил он матери, не глядя на Эмму. — И за то, что переделывать. И ещё рубль удержу с месяца. В науку. Чтобы девочка знала.

— Это несправедливо! — сказала Эмма громко.

Шапиро наконец посмотрел на неё. Взгляд у него был не злой, скорее усталый, почти сочувственный.

— Деточка, — сказал он. — Несправедливо — это когда я плачу сорок копеек за то, что продаю за рубль двадцать. Это я знаю. А это, — он кивнул на шаль, — это просто порядок. Шаль — моя. Шерсть — моя. Образец — мой. Твои только руки. Руки — за сорок копеек. Цветок — это уже не руки. Цветок — это ты. А тебя я не покупал.

Он ушёл, забрав шали. Отложенную тоже забрал — переделывать.

Вечером отец, пересчитав деньги, обнаружил недостачу. Мать сказала, за что. Отец выслушал, не перебивая, и это было хуже, чем если бы он сразу закричал. Потом он подошёл к Эмме, взял её за подбородок, повернул лицо к лампе и долго смотрел.

— Рубль, — сказал он. — Рубль — это четыре фунта мяса. Это керосин на две недели. Это твоя обувь. Цветок. — Он отпустил её. — Без ужина.

Эмма легла без ужина. В темноте Елена тихо подошла и сунула ей под подушку кусок хлеба с маслом. Эмма его не съела. Она лежала, сжимая хлеб в руке, и думала про то, что сказал Шапиро. «Твои только руки. Цветок — это уже ты. А тебя я не покупал».

Это было страшнее всего, что он мог сказать. Потому что он был прав. И потому что, значит, всё остальное — ромбики, петли, сорок копеек, тридцать шалей, восемь часов ночью при керосинке — всё это было не она. Это было что-то, что у неё брали. А сама она, Эмма, была никому не нужна, кроме как в виде рук.

Она уснула под утро, так и не разжав пальцев. Хлеб утром был раздавлен в лепёшку, и она съела его тайком, пока все спали, и он был самым вкусным хлебом в её жизни.

2. Фабрика на Васильевском

В марте отец сказал, что шали — это баловство.

— Девица здоровая, ей скоро тринадцать. Мой кузен Яков держит перчаточную на Васильевском. Шестьсот работниц. Там она и рубль будет помнить, и цветки свои забудет.

Мать возразила только одно: далеко. Отец ответил, что ноги у девицы есть. На этом разговор кончился.

Далеко было по-настоящему. От Песков до Васильевского острова — через весь город, через Неву. Эмма выходила в пять утра, в полной темноте, когда дворники только начинали скрести тротуары, а фонари уже гасли, потому что фонарщики экономили керосин. Первые дни её провожала Елена до Невского, потом Эмма шла одна. Невский в этот час был пуст и казался другим городом — серым, гулким, огромным. Витрины закрыты ставнями. Лишь у булочных уже горел свет и пахло горячим хлебом, и этот запах был такой, что приходилось ускорять шаг, чтобы не остановиться. Потом — к Неве, и через Неву.

Зимой через реку ходили по льду. Дорожку размечали воткнутыми ёлочками, и по этим ёлочкам в предрассветной темноте шли люди — сотни, тысячи, — мастеровые, торговки, фабричные девушки, — молча, плотной тёмной цепью, как паломники. Под ногами лёд гудел, иногда трещал, и тогда все замирали на мгновение и шли дальше. Ветер с залива бил в лицо, и Эмма шла, наклонив голову, обмотав рот Елениным шарфом, и считала ёлочки. Сорок две. Ровно сорок две ёлочки от Адмиралтейства до Васильевского. Она ни разу не сбилась.

В апреле лёд пошёл, и пешеходная дорожка исчезла. Теперь приходилось делать крюк до Николаевского моста. Мост был чугунный, широкий, с фонарями на высоких столбах, и с него, если остановиться, было видно, как внизу ломается и плывёт в залив серо-белая масса, кряхтя, наползая льдина на льдину. Эмма останавливалась каждый раз. Каждый раз опаздывала. Каждый раз мастер вычитал пять копеек.

Фабрика стояла на одной из линий — так здесь называли улицы, будто остров был тетрадкой в линейку. Длинное трёхэтажное здание из красного кирпича, закопчённое, с узкими окнами, похожее на казарму. Над воротами — вывеска с немецкой фамилией и нарисованной перчаткой, растопыренной, будто махавшей кому-то. Ворота открывались в половине седьмого. Перед ними уже стояла толпа: шестьсот женщин и девушек в платках, с узелками, сонных, переминающихся с ноги на ногу. Пахло овчиной, махоркой и мокрой шерстью. Когда ворота открывались, толпа втекала в них, как вода в шлюз.

Внутри был другой запах — кожи. Тонкой лайковой кожи, которую привозили из-за границы, вымоченной, выделанной, натянутой на деревянные формы. Запах был острый, кисловатый, с примесью клея и машинного масла, и первые дни у Эммы от него болела голова. Потом она привыкла. Потом она перестала его замечать. Потом, много лет спустя, в Нью-Йорке, проходя мимо галантерейной лавки, она вдруг почувствовала его — и остановилась посреди тротуара, потому что на мгновение оказалась снова там, в цеху на Васильевском, в тринадцать лет, и ей захотелось плакать неизвестно от чего.

Цех был длинный, как вокзал. Под потолком висели масляные лампы, которые зажигали утром и вечером, а днём свет шёл из окон, мутный, серый, будто процеженный сквозь марлю. Вдоль стен — столы. За столами — девушки. Одни кроили, другие сшивали, третьи выворачивали, четвёртые прошивали тонкие строчки на тыльной стороне — три строчки, которые называли «стрелками» и которые отличали хорошую перчатку от дешёвой. Эмму посадили на выворачивание. Это была самая простая работа и самая скучная. Сшитая перчатка приходила изнанкой наружу, и её надо было вывернуть деревянной палочкой, палец за пальцем, не порвав тонкую кожу. Пять пальцев. Сто перчаток в день. Пятьсот пальцев.

Мастер был немец, герр Бауэр, высокий, сухой, с седыми бакенбардами, в чёрном сюртуке, который он не снимал даже летом. Он ходил между столами медленно, заложив руки за спину, и молчал. Он никогда не кричал. Он никогда не бил — Эмма потом узнала, что на других фабриках били, и тогда поняла, что ей повезло. Он только останавливался за спиной у той, кто работала плохо, и стоял. Стоял минуту, две. Потом шёл дальше. И девушка, за чьей спиной он постоял, весь день работала так, что пальцы у неё немели.

Была у герра Бауэра одна странность, о которой Эмме рассказали в первый же день. Он разрешал петь.

— Поющие руки работают быстрее, — объяснил он однажды, когда хозяин, кузен Яков, приехал с проверкой и удивился шуму. — Это проверено. В Саксонии на фабриках всегда поют.

Хозяин пожал плечами. Девушки пели.

В первый день Эмма не знала, куда деться. Она сидела за столом, самая маленькая, в платке, который был ей велик, и выворачивала перчатки, а вокруг неё — справа, слева, напротив — сидели девушки и женщины, русские, финки, эстонки, две польки и одна еврейка постарше, которая сразу спросила её на идише, чья она, и, услышав фамилию, кивнула и больше не разговаривала. Остальные разговаривали много. Громко, со смехом, с какими-то словами, которых Эмма не знала и которые, судя по смеху, были неприличные. Над ней подшучивали.

— Гляди, какая беленькая! Немочка, что ль?

— Жидовочка, сказали.

— Да ну! С такими волосами? Это ей подменили, видать, в люльке.

Эмма вспыхнула. Это было слово в слово то, что говорил отец.

— Меня подменила свиная торговка на рынке, — сказала она громко, по-русски, медленно подбирая слова. — Мои настоящие родители — разбойники. Скоро они за мной придут.

Секунду было тихо. А потом стол взорвался хохотом. Смеялись все — и русские, и финки, и даже пожилая еврейка. Девушка напротив, рыжая, широколицая, с ямочками на щеках, хохотала громче всех, утирая слёзы концом платка.

— Ой, не могу! Разбойники! — Она хлопнула ладонью по столу. — Ну, девка! Ну, бой-девка! Как тебя звать-то, разбойничья дочь?

— Эмма.

— Эмма. — Рыжая попробовала имя на вкус. — Будешь у нас Эммочка. А я Глаша. Будем знакомы.

3. Глаша

Глафире Савельевой было семнадцать лет, и она была из Тверской губернии, из деревни с удивительным названием Красная Горка, где, по её словам, не было ни горки, ни ничего красного, а была одна грязь да церковь. Отец её был извозчиком в Петербурге, мать умерла, младшие братья остались в деревне у тётки. Глаша жила с отцом в углу у какой-то вдовы на Петербургской стороне, спала за занавеской на сундуке и каждое утро ходила на фабрику пешком через весь остров.

Она была неграмотная. Совсем — не могла прочесть ни вывески, ни даже своего имени. Зато она знала, кажется, все песни на свете.

Она начинала петь первой, когда герр Бауэр уходил в контору, и песня подхватывалась сначала за ближними столами, потом за дальними, и через минуту пел весь цех. Пели протяжное — про ямщика, про степь, про то, как «не одна во поле дороженька пролегала». Эмма не понимала половины слов, но мелодия входила в неё, как вода в сухую землю. Это было похоже на то, как пели крестьянки в Попелянах, полоская бельё в реке, — тот же плач без слёз, та же тоска, которая почему-то не давила, а поднимала. Шестьсот голосов, низких, высоких, хриплых, звонких, — и под ними стук ножниц, шорох кожи, скрип деревянных форм. Эмма выворачивала перчатки под эту песню, и пальцы двигались сами, и время шло быстрее.

А потом, когда протяжное надоедало, Глаша вдруг заводила что-нибудь озорное, частушку, и цех взрывался смехом, и пожилая еврейка, которую звали Двойра, качала головой и говорила по-русски: «Бесстыдницы». Но тоже улыбалась.

— Пой, Эммочка! — кричала Глаша через стол. — Чего молчишь, как рыба?

— Я не знаю слов.

— Так учи! Повторяй за мной!

И Эмма училась. Через неделю она знала «Ноченьку», через две — «Лучинушку», через месяц пела вместе со всеми, и её высокий, чуть резкий голос выделялся в общем хоре, так что Глаша однажды сказала одобрительно: «А голосок-то у тебя — во! Как колокольчик. Только громкий больно. На тебя мужики оглядываться будут, когда запоёшь». И засмеялась. Эмма не поняла, что тут смешного, и тоже засмеялась.

Обедали прямо в цеху, на коленях. Глаша доставала из узелка краюху чёрного хлеба, луковицу и щепотку соли в тряпочке и делилась с Эммой, хотя у Эммы был свой хлеб, белый, и селёдка из отцовской бочки. Они менялись. Эмма полюбила чёрный хлеб с луком так, что дома над ней смеялись.

Однажды, в обед, она спросила Глашу:

— А ты видела? Тогда. Первого марта.

Глаша жевала луковицу и не сразу поняла.

— Чего видела?

— Как царя убили.

— А-а. — Глаша нахмурилась и отложила луковицу. — Не, не видела. Я на фабрике была. А отец слышал. Говорит, грохнуло так, что лошади на Конюшенной понесли. Он аж с козел свалился.

Она помолчала. Потом понизила голос, хотя никто не слушал.

— У нас в деревне, знаешь, что говорят? Что его баре убили.

— Баре? — не поняла Эмма.

— Ну, господа. Помещики. За то, что волю нам дал. Он, батюшка, мужикам землю хотел отдать, всю, по-божески. А господа не хотели. Вот и подослали своих детей, студентов этих, чтоб убили. Чтоб, значит, землю не отдал. — Глаша перекрестилась. — У нас все так говорят. И отец говорит. Он извозчик, он много людей возит, все знает.

Эмма смотрела на неё и не знала, что сказать.

— Но это неправда, — сказала она наконец. — Они же за народ. Они хотели, чтобы народу было лучше. Я слышала, в поезде. Там был один — из крепостных. Желябов. Он сам был крестьянин.

— Из крепостных, — повторила Глаша недоверчиво. — А Перовская? Отец говорит, генеральская дочка была. Генеральская! Это ж барыня. Самая что ни на есть.

— Но она же... Она ушла от отца. Она жила бедно, как мы. Она...

— Барыня, — убеждённо сказала Глаша. — Хоть ты её в лапти обуй. Кровь-то не переделаешь. Баре царя убили, и теперь нам опять — ни земли, ни воли. Вот так-то, Эммочка.

Она снова взяла луковицу и с хрустом откусила.

Эмма сидела, держа в руке недоеденный хлеб, и в голове у неё было пусто и звонко, как в пустой комнате. Она так долго думала о той женщине в тёмном платье, о платке, поднятом над каналом, — и ни разу, ни разу ей не пришло в голову, что для Глаши, для её отца-извозчика, для всей Красной Горки, ради которой, может быть, та женщина и поднимала свой платок, — она была просто барыней. Чужой. Убийцей.

Как же так? Если они это сделали для народа, а народ думает, что это сделали против него, — то для кого же они это сделали?

Она ничего не сказала. Вечером, на обратном пути, она шла по Николаевскому мосту и думала об этом, и чем больше думала, тем меньше понимала.

А через неделю Глаша вдруг попросила её, смущаясь, краснея до корней рыжих волос:

— Эммочка. Ты ведь грамотная?

— Да.

— А... научи меня. Буквам. Хоть немножко. Хоть имя своё писать. А то стыдно: отцу письмо из деревни приходит, а мы оба, как пни, к дьячку бегаем, за пятак.