Приключения Фомы Пильнякова и Емельяна Брусничкина в Томске и окрестностях

У него не было почти ничего, чем приличные люди привыкли измерять благополучие. Зато он не ходил регулярно в школу, никто не заставлял его умываться по утрам, надевать чистую рубаху по воскресеньям, учить уроки и возвращаться домой к определённому часу.

Поэтому взрослые считали Емельку несчастным, а мальчики — счастливым.

Фома встретил его как раз тогда, когда ещё вполне мог прийти в училище вовремя.

Емелька сидел у дороги босой, в слишком больших штанах и старой рубахе. Рядом лежала палка, а в руках он держал мешок.

— Здорово, — сказал Фома.

— Здорово.

Фома остановился.

Он вспомнил слова тётки Марьи.

Потом решил, что она запретила разговаривать с Емелькой, но ничего не сказала насчёт того, чтобы стоять рядом.

— Чего несёшь?

— Кошку.

— Живую?

— Дохлую.

Это было достаточно интересно, чтобы правила тётки Марьи окончательно потеряли силу.

Фома присел рядом.

— Покажи.

Емелька развязал мешок. Внутри действительно лежала дохлая кошка.

Фома осмотрел её.

— Где взял?

— Нашёл.

— Зачем она тебе?

Емелька посмотрел на него с удивлением.

— Бородавки сводить.

Фома посмотрел на свои руки. Бородавок у него не было, и на минуту ему стало жаль.

— А как?

— Очень просто. Надо ночью прийти на кладбище, когда хоронят плохого человека.

— Почему плохого?

— Хороший не возьмёт.

Это объяснение показалось Фоме разумным.

Емелька продолжал:

— Как его закопают, надо бросить кошку вслед и сказать: «Чёрт за покойником, кошка за чёртом, бородавки за кошкой». Тогда всё сойдёт.

— Кто тебе сказал?

— Васька Рыбаков.

Авторитет Васьки Рыбакова в подобных вопросах был велик.

Фома совершенно забыл, что куда-то шёл.

— А когда пойдёшь?

— Как найдём покойника.

— Я с тобой.

— Ты боишься.

— Я?

— Ты.

Фома хотел немедленно доказать обратное, но сообразил, что для этого сначала потребуется покойник.

— Ничего я не боюсь.

— Тогда приходи.

— Куда?

Емелька назвал место у Татарской слободы, возле реки.

Фома запомнил.

Некоторое время они обсуждали кладбища, покойников и способы определить присутствие нечистой силы. Емелька знал об этом гораздо больше Фомы, хотя никогда не читал ни одной книги. Это заставляло задуматься о пользе образования.

Потом Емелька вдруг спросил:

— Университет видел?

— Видел.

— Там теперь вниз можно залезть.

Фома посмотрел на него.

— Куда вниз?

— Под стройку.

— Врёшь.

— Сам врёшь.

— Там фундамент.

— Вот под него и можно.

Фома встал.

До училища было ещё далеко.

Он посмотрел в ту сторону, куда следовало идти.

Потом в сторону строящегося университета.

— Мне на уроки надо.

— Ну иди.

Емелька завязал мешок с кошкой и поднялся.

Это «ну иди» было сказано таким тоном, что идти в училище после него мог только человек совершенно лишённый самолюбия.

— А далеко?

— Пять минут.

Фома знал, что пять минут у Емельки Брусничкина могли означать что угодно.

Фома ещё раз подумал об училище.

Тётка Марья отправила его заранее. Запас времени был именно для непредвиденных обстоятельств.

Строительство первого сибирского университета вполне могло считаться таким обстоятельством.

— Ладно, — сказал он. — Пять минут.

И они пошли в противоположную от училища сторону.

Строящийся университет был одним из самых больших сооружений, какие Фома видел в своей жизни, хотя пока большая часть его находилась ниже того места, где полагалось быть университету.

За оградой лежали штабеля кирпича, брёвна, доски и камень. Рабочие возились возле будущего здания, поднимали землю, таскали материалы и занимались другими делами, смысл которых мальчикам был не вполне понятен. Над фундаментом уже поднимался цоколь.

Фома и раньше видел стройку издали. Взрослые говорили о ней часто. Первый университет в Сибири считался делом чрезвычайной важности. Тётка Марья однажды объяснила Фоме, что, когда университет построят, в Томске станет больше учёных людей.

Фома тогда спросил, почему для этого требуется столько кирпичей.

Ответа он не запомнил.

— Где лаз? — спросил он.

— Там.

Емелька уверенно повёл его вдоль ограды.

Они нашли место, где можно было пролезть. Емелька прошёл первым. Фома зацепился курткой, освободился и последовал за ним.

Они перебежали за штабель досок и некоторое время сидели там. Никто за ними не гнался.

— Пошли.

Они двинулись дальше.

Фома быстро понял, что Емелькин «лаз под университет» был несколько преувеличен. Никакого настоящего подземного хода там не оказалось. Были котлованы, фундамент, канавы и места между сложенными материалами, которые при достаточном воображении могли сойти за начало катакомб.

— И где?

— Вон.

— Это яма.

— Сейчас яма. Потом будет под университетом.

С этим трудно было спорить.

Мальчики спустились.

Снизу стройка выглядела гораздо интереснее. Стены котлована скрывали город, над головой торчали края будущего здания, а сложенные балки образовывали проходы. Через несколько минут Фома уже не сомневался, что пришёл сюда не зря.

Они обследовали яму, нашли ржавый гвоздь, обломок кирпича необычной формы и кусок верёвки. Емелька заявил, что под одним из камней наверняка что-нибудь спрятано.

Они начали копать палками. Ничего не нашли. Это только усилило подозрения.

— Глубже, — сказал Емелька.

Фома посмотрел наверх.

— Нам пять минут только.

— Ещё не прошло.

Фома не был уверен, но решил поверить человеку, который не имел часов и потому не был заинтересован в обмане.

Они копали ещё некоторое время.

Потом услышали голоса и спрятались за фундаментом. Мимо прошли двое рабочих.

— Видел? — прошептал Емелька.

— Чего?

— Чуть не поймали.

Теперь приключение стало настоящим.

Они выбрались из ямы с другой стороны и полезли между брёвнами. Емелька обнаружил доску, перекинутую через канаву, и прошёл по ней. Фома, конечно, последовал. Потом пришлось проверить, можно ли пройти обратно, не держась руками.

Можно было.

С третьего раза.

Фома упал в мягкую землю только один раз и испачкал колено.

— У тебя звонок когда? — спросил Емелька.

Фома замер.

Где-то далеко в городе пробили часы.

Он прислушался.

Потом быстро сосчитал удары.

— Чёрт!

Емелька тоже послушал.

— Опоздал?

Фома вылез наверх.

Он бросился к ограде.

— Кошку вечером не забудь! — крикнул Емелька.

Фома перелез через ограду и побежал.

Теперь дорога до училища почему-то оказалась гораздо длиннее, чем утром. Фома бежал, переходил на быстрый шаг, снова бежал и думал о том, что скажет учителю.

Можно было сказать, что тётка Марья заболела. Но тётка Марья была известна некоторым учителям и обладала неприятной привычкой оставаться здоровой именно тогда, когда её болезнь могла принести Фоме пользу.

Можно было сказать, что по дороге понесла лошадь. Но для хорошей истории требовалось объяснить, почему Фома оказался рядом с этой лошадью и что сделал потом.

Можно было просто сказать, что проспал. Это было правдоподобно, но унизительно.

Когда показалось училище, Фома ещё ничего не придумал.

Он остановился, отдышался, почистил колено и посмотрел на свои руки. Руки были в земле. На рукаве осталась известь. Из кармана торчал кусок верёвки, добытый на стройке.

Фома спрятал верёвку.

Строительство университета должно было распространять в Сибири просвещение.

Но пока первым достоверным его результатом было то, что Фома Пильняков опоздал в реальное училище.

Когда Фома открыл дверь класса, урок уже шёл.

Учитель математики остановился.

Ученики обернулись.

Фома снял фуражку и постарался выглядеть как человек, который опоздал по обстоятельствам чрезвычайным и, возможно, государственным.

— Пильняков.

— Я.

— Я вижу. Почему опоздал?

Фома молчал.

За несколько минут бега он придумал ещё три объяснения. В одном участвовала больная старуха, которую пришлось переводить через улицу. В другом сломалась телега и Фома помогал её поднимать. Третье было сложнее и включало потерявшегося ребёнка.

Все три истории имели недостаток: учитель мог начать задавать вопросы.

— Ну?

Фома решил сказать правду.

— Емельку Брусничкина встретил.

По классу прошёл смешок.

Учитель нахмурился.

Имя Емельки было известно и здесь. Сам Емелька почти никогда не появлялся в учебных заведениях, но слава его проникала туда свободно.

— И что же Брусничкин?

— Кошку нёс.

Класс оживился.

— Какую ещё кошку?

— Дохлую.

Учитель снял очки.

— Пильняков, я пока ещё надеюсь услышать объяснение твоего опоздания, а не историю жизни Брусничкина.

— Мы потом в университет пошли.

Теперь засмеялся весь класс.

Учитель подождал, пока станет тихо.

— В университет?

— Да.

— Тебя уже приняли?

Фома почувствовал, что вопрос содержит подвох.

— Нет.

— Это радует. Значит, хотя бы там ещё есть порядок. Что ты делал в университете?

— Смотрел.

— На что?

— Как его строят.

Учитель посмотрел на грязное колено Фомы.

— Судя по твоему виду, ты наблюдал строительство снизу.

Фома решил не отвечать.

— Значит, — продолжал учитель, — вместо того чтобы идти в реальное училище, ты отправился с Брусничкиным лазить по строительству университета.

Класс снова засмеялся.

— После занятий останешься.

Фома вздохнул.

Обычно такое наказание было неприятно, но терпимо.

Сегодня оно было ужасно.

Он сразу вспомнил Варю.

Фома ещё утром выяснил у одного мальчика, когда заканчиваются занятия в Мариинской гимназии. Если его задержат надолго, Варя уйдёт домой.

Урок продолжался.

С математикой у него были отношения гораздо лучше, чем с дисциплиной. Фома быстро понял, что объясняет учитель, решил задачу и даже один раз правильно ответил у доски. Это несколько улучшило настроение учителя, но наказание не отменило.

Фома считал это несправедливым. Если человек знает урок, какая разница, когда именно он пришёл?

Училище придерживалось другого мнения.

До конца занятий Фома несколько раз смотрел в окно и пытался определить время по солнцу. Солнце не помогало.

Когда последний урок закончился, мальчики начали собираться.

— Пильняков остаётся, — напомнил учитель.

Фома остался.

Ему дали переписывать страницу из учебника.

Он писал быстро.

— Аккуратнее.

Фома стал писать медленнее.

Это было жестоко.

За окном ученики расходились по домам. Кто-то уже бежал по улице. Фома представлял, как в это самое время заканчиваются занятия у Вари.

Он дописал страницу.

Учитель посмотрел.

— Перепиши.

Фома начал сначала.

Теперь каждая буква казалась ему личным врагом.

Наконец учитель взял второй лист, внимательно прочитал и отпустил его.

Фома схватил фуражку.

— Пильняков.

Он остановился.

— Завтра без Брусничкина.

— Хорошо.

— И приходи вовремя.

— Хорошо.

Фома выбежал из класса.

Он промчался по коридору, выскочил из училища и побежал к Ушайке.

До дома было далеко.

Но домой он совершенно не торопился.

Фома прибежал к мосту и остановился. Девочки ещё выходили из гимназии. Он сразу увидел Варю.

Фома перевёл дух, поправил одежду и постарался пригладить волосы. Потом заметил грязь на колене, потёр её ладонью и сделал только хуже.

Варя шла вместе с двумя гимназистками.

Фома прошёл по мосту навстречу, стараясь показать, что оказался здесь совершенно случайно. Для этого он смотрел на реку, дома и прохожих, но только не на Варю.

— Фома!

Он обернулся с таким видом, будто удивлён этой встречей.

— А, Варя.

— Ты чего здесь?

— Гуляю.

Варя посмотрела на его грязное колено.

— Ты всегда так гуляешь?

— Это я в университете.

— В каком университете?

— Который строят.

Варя заинтересовалась.

— Тебя туда пустили?

— Не совсем.

Подруги Вари засмеялись. Фоме они сразу не понравились.

Он подождал, пока девочки разойдутся. Варя собиралась идти дальше, но Фома сказал:

— Хочешь, покажу кое-что?

— Что?

Фома ещё не знал.

— Покажу — увидишь.

Это был старый и надёжный способ.

Они перешли мост. Фома нашёл тропинку, спускавшуюся к Ушайке. По берегам росли кусты, деревья закрывали улицу, через несколько шагов город как будто исчез, и они остались одни.

Варя остановилась.

— Здесь воняет.

— Это река, — объяснил Фома.

Варя некоторое время смотрела на воду.

— А почему она воняет?

Фома пожал плечами.

— Всегда воняет.

Так как объяснение было исчерпывающим, они пошли дальше.

Под мостом нашлось место, скрытое кустами от прохожих. Фома считал его превосходным. Здесь можно было разговаривать, не опасаясь взрослых, учителей и особенно гимназисток.

— Ну? — спросила Варя. — Что ты хотел показать?

Фома снова оказался в затруднении.

Он полез в карманы.

После вчерашней покупки Библии и сегодняшнего посещения университета имущество его заметно уменьшилось. Нашёлся кусочек мела, верёвочка и яблоко, которое тётка Марья дала ему с собой.

— Яблоко хочешь?

— Нет.

— Оно хорошее.

— Тогда давай.

Варя взяла яблоко. Положение улучшилось.

Фома нашёл плоскую доску, лежавшую возле берега, и мелом нарисовал на ней дом.

— Это что?

— Дом.

— Кривой.

— Тут доска кривая.

Он пририсовал трубу, окно и человека.

— А это кто?

— Не скажу.

— Я?

Варя улыбнулась.

— На меня не похоже.

— Я ещё не кончил.

Фома добавил человеку косы. Теперь сходство стало несомненным.

— А меня научишь?

Фома передал ей мел. Варя попробовала нарисовать дом. Получилось хуже. Фома был доволен.

Он показал, как рисовать крышу, потом дерево, потом человека. Для некоторых объяснений требовалось держать Варину руку. Фома старался объяснять как можно подробнее.

Через некоторое время рисование было забыто. Они сидели рядом на доске. Варя ела яблоко.

— Ты вчера правда Библию заслужил? — спросила она.

Фома немного подумал.

— Я её получил.

— А почему ты сказал про Давида и Голиафа?

Фома не ответил.

Варя засмеялась.

— Ты ничего не знаешь.

— Зато я университет видел изнутри.

— Он ещё не построен.

— Поэтому сейчас туда труднее попасть.

Это Варя признала. Фома почувствовал, что настал подходящий момент.

— Варя.

— Что?

— Ты когда-нибудь была невестой?

Она перестала жевать яблоко.

— Нет.

— А хочешь?

— Чьей?

Фома удивился.

— Моей.

Варя покраснела.

— Ты глупый.

— Почему глупый?

— Потому что.

Она отвернулась.

Фома придвинулся ближе.

— Это совсем просто.

— Что просто?

— Быть женихом и невестой.

— А что надо делать?

— Сначала сказать, что никого другого никогда любить не будешь.

Варя подумала.

— Никогда?

— Никогда.

В двенадцать лет это слово не казалось особенно долгим.

— А потом?

— Потом надо поцеловаться.

Варя вскочила.

— Нет!

— Тогда не считается.

Варя отошла к кустам.

Фома ждал.

— А ты скажешь первый? — спросила она.

— Скажу.

Он подошёл к ней и очень серьёзно произнёс:

— Я никого, кроме тебя, никогда любить не буду.

Варя молчала.

— Теперь ты.

— Отвернись.

Фома отвернулся.

— Я никого, кроме тебя, никогда любить не буду, — очень тихо сказала Варя.

Фома немедленно повернулся.

— Теперь поцеловаться.

— Я домой пойду.

— Тогда не считается.

Варя долго спорила. Фома ссылался на правила, происхождение которых оставалось неизвестным. Наконец Варя позволила быстро поцеловать себя в щёку и сразу оттолкнула его.

Оба замолчали.

Фома был счастлив.

Ушайка продолжала пахнуть совершенно так же, как прежде, но теперь это уже не имело никакого значения.

— Вот и всё, — сказал он. — Теперь мы жених и невеста.

Варя посмотрела на него с недоверием.

— Правда?

— Конечно.

Фома чувствовал себя человеком опытным и решил объяснить ей всё окончательно.

— Сначала всегда так. Вот когда мы с Анютой Лаврентьевой...

Он замолчал.

Варя медленно повернула голову.

— С какой Анютой?

Фома понял, что положение серьёзное.

— Ни с какой.

— Ты сказал: с Анютой Лаврентьевой.

— Это давно было.

— Когда?

Фома подсчитал.

— Недели три назад.

Варя смотрела на него.

Фома почувствовал, что слово «давно» было выбрано неудачно.

— Ты её любил?

— Нет.

— Любил.

— Немножко.

— А мне сказал, что никогда никого не любил!

— Я такого не говорил.

— Говорил!

— Я сказал, что больше никого не буду любить. Это другое.

С точки зрения Фомы различие было совершенно очевидным. Варя почему-то его не увидела.

— И она тоже была твоей невестой?

Варя отвернулась.

— Варя.

Она молчала.

— Это всё кончилось.

— Когда?

Фома опять оказался перед опасным вопросом.

— В субботу.

— А сегодня понедельник!

Фома никогда раньше не замечал, что дни недели могут быть использованы против человека.

— Но я же тебя тогда ещё не знал.

Это было сильное оправдание. Фома ожидал, что Варя сразу поймёт его невиновность.

Вместо этого она заплакала.

Фома испугался. Он умел драться, лазить через заборы, торговаться, убегать от взрослых и даже довольно хорошо решал задачи. Но плачущая девочка представляла собой явление, против которого все его способности были бесполезны.

— Ну чего ты?

Варя не отвечала.

— Я же теперь её не люблю.

Это только ухудшило положение.

— Совсем не люблю.

Варя заплакала сильнее.

Фома начал искать средство примирения.

— Хочешь мел?

Она посмотрела на него так, что он сразу убрал мел обратно.

— Верёвку?

Предлагать верёвку после мела было ошибкой.

Фома полез глубже в карман и нащупал предмет, который действительно имел ценность. Это был небольшой медный шарик с дырочкой, найденный несколько месяцев назад возле кузницы. Фома не знал, для чего он предназначался, и именно поэтому особенно им дорожил. В зависимости от обстоятельств шарик мог быть пулей, частью машины, древней монетой или военным снарядом.

Фома достал его.

— Вот. Бери.

Варя посмотрела.

— Не надо.

— Он медный.

— Не надо!

— Я тебе совсем отдаю.

— Ничего мне от тебя не надо!

Она бросила недоеденное яблоко на землю. Это уже было серьёзно. Яблоко ни в чём не было виновато.

— Ну и пожалуйста, — сказал Фома.

Варя вытерла глаза.

— Иди к своей Анюте.

— Не пойду.

— Иди!

— Не хочу я к ней!

— Тогда вообще уходи!

Фома взял медный шарик и сунул его обратно в карман.

— Ладно.

Он сделал несколько шагов. Варя не остановила его. Фома пошёл дальше. Он ожидал, что сейчас услышит своё имя. Не услышал. Тогда он замедлил шаг. Это тоже не помогло.

Фома обернулся. Варя сидела на доске и плакала.

На секунду ему захотелось вернуться. Но человек, которому только что велели уходить, не может немедленно вернуться, не потеряв достоинства.

Фома полез вверх по склону. У моста он снова остановился. Варя за ним не бежала.

Теперь Фома был оскорблён по-настоящему.

Ещё несколько минут назад он был женихом, имел невесту и собирался любить её всю жизнь. Теперь у него снова не было ничего, кроме новой Библии, медного шарика и необходимости идти домой через весь город.

Жизнь оказалась устроена плохо.

Фома решил, что больше никогда не будет иметь дела с девочками.

Это решение продержалось довольно долго — почти до того места, откуда уже не было видно моста.

Домой идти не хотелось.

Тётка Марья спросит, почему он опоздал. Сидор будет смеяться. Завтра снова надо вставать и тащиться в училище. Учитель математики наверняка помнит университет. Варя его больше не любит. Анюта Лаврентьева, вероятно, тоже, хотя об этом Фома до сих пор не задумывался.

Обычная человеческая жизнь не предлагала ничего привлекательного.

Фома свернул с дороги.

Он знал человека, который не ходил в училище, не боялся опоздать домой, не зависел от девочек и вообще почти не имел тех неприятностей, которыми взрослые окружали приличных детей.

Емельку Брусничкина он нашёл возле Томи.

Емелька сидел на перевёрнутой лодке и ел хлеб.

Мешок с дохлой кошкой лежал рядом.

— Ты чего? — спросил он.

Фома сел на лодку.

— Ничего.

Емелька отломил кусок хлеба и протянул ему.

Фома взял.

Некоторое время они ели молча.

Потом Фома сказал:

— Емелька.

— Чего?

— Давай разбойниками станем.

Емелька подумал.

— Давай.

Это был первый разумный ответ, который Фома услышал за весь день.