1941: Время кровавых псов

Нет, для инопланетной техники слишком заметно. И они, кажется, вставляют чипы через нос. Нет, вроде и в затылок, если верить «Икс-файлам». А верить им нет никаких оснований.

И при любом раскладе нужно идти к рощице, прячется там пейзанская молодежь или нет. Кстати, если бы версия с нападением деревенских парней была правильной, то одной шишкой на затылке Севка не отделался бы. Когда заезжий наглец падает на землю под молодецким ударом родной штакетины, как тут удержаться и не попинать беднягу ногами? Никак не удержаться.

И обнаженное тело Севки обязательно носило бы следы побоев. Или хотя бы болело, если парни чтут традиции. Старшина роты почти без намека рассказывал как-то, что была в деревнях раньше традиция – накрывать воспитуемого мокрой дерюгой и обрабатывать оглоблей. «Эффект, – сказал старшина, – был, а синяков – нет».

Но Севкино тело не болело. То есть – абсолютно.

Ныл затылок, зудели костяшки указательного и среднего пальца на правой руке. Севка посмотрел на них – кожа на костяшке указательного была счесана, а костяшка среднего пальца явственно припухла и болела.

И версия со штакетиной рушилась в тартарары. Севка ударил. Успел ударить. Что возвращало его, так или иначе, в морозный январь.

Солнце, еще даже не поднявшись особенно высоко, припекало тем не менее вполне категорично. И это значило, что спрятаться нужно не только от любопытных глаз, но и от солнечных лучей. Куда смешнее просто голого студента выглядит голый и обгоревший на солнце студент.

Севка пошел к березкам, глядя под ноги и пытаясь выбрать наименее болезненный маршрут. Он так сосредоточился на этом, что не сразу сообразил, что слышит звук мотора.

Оглянувшись, Севка обнаружил, что от горизонта к нему приближается серое облако. А перед ним, словно убегая от пыли, подпрыгивает на ухабах грузовик.

Нет, Севка помнил, что собирался сидеть под деревьями и ждать милицейскую патрульную машину, помнил, что очень не хотел выглядеть идиотом или извращенцем в глазах водителей и пассажиров, но тут, увидев машину, бросился наперерез, не обращая внимания на траву и комья земли, размахивая руками и выкрикивая срывающимся голосом что-то нечленораздельное.

Голый парень должен успеть подбежать к дороге до того, как машина проедет мимо. Голый парень должен выскочить на дорогу, встать на пути и просить-просить-просить, униженно прикрывая свое достоинство.

До дороги оставалось метров сто, когда Севка понял, что не успевает, что машина проскочит мимо, если водитель не заметит его и не остановится, из любопытства или жалости.

А потом… Потом Севка услышал, как к звуку мотора грузовика прибавился звук еще одного двигателя, вначале тихий, а потом все громче и громче. Промелькнуло что-то громадное, тень на мгновение закрыла солнце, было похоже, будто самолет проскочил над самой головой у Севки. Тот бросился в сторону, зачем-то прикрывая голову руками.

Это действительно был самолет. Севка замер и, отгородившись ладонью от солнца, попытался рассмотреть аппарат. На легкомоторного уродца летательный аппарат был не похож. И двигатель у него не жужжал, а ревел, и крылья с хвостом были вполне себе хвостом и крыльями, а не ажурной ерундой моторных дельтапланов и прочих мелкотравчатых стрекоз.

Самолет, проскочив сквозь облако пыли в трех-четырех метрах над дорогой, резко пошел вверх, потом перевалился через крыло и как-то боком скользнул обратно к дороге.

Грузовик несся дальше, только теперь выходило, что убегает он не от облака пыли, а от самолета.

– Черт… – выдохнул Севка.

До него вдруг дошло, почему грузовик на дороге сразу произвел такое странное впечатление. Теперь, в комплекте с самолетом, все происходящее на дороге полностью соответствовало кадру из старого фильма о войне. Множеству кадров из множества фильмов – советский грузовичок удирает по дороге, а немецкий истребитель настигает его, настигает… а дальше, по сценарию, либо промахивается, либо попадает.

По сегодняшнему сценарию самолет промазал.

Вернее, не так. Самолет выстрелил, дымные струи потянулись от него к машине, ударили по кузову – Севка даже рассмотрел, как полетели вверх какие-то ошметки и щепа с бортов, – но грузовик вильнул, и пулеметная очередь побежала дальше по дороге двумя рядами пылевых гейзеров.

Это было неправильно. Этого не могло быть, кричало что-то внутри Севки, но он продолжал стоять неподвижно, приставив обе руки козырьком к лицу, и смотрел, прикусив губу, как самолет с крестами на крыльях делает крутой разворот и выходит на грузовик спереди.

Севке показалось, что летит самолет низко, над самой землей, что прозрачный круг вращающегося винта в любой момент может зацепиться за землю, но истребитель – а это был истребитель, сообразил Севка – ударил коротко и ушел вверх, проскочив над грузовиком.

Пыль за самолетом завилась в спираль.

Пули попали в двигатель грузовика. Вдребезги разлетелось лобовое стекло, грузовик занесло в сторону, передние колеса влетели в кювет, задняя часть грузовика подпрыгнула, вперед полетел какой-то ящик, ворох белых листов взлетел и, подхваченный ветром, облаком завис над дорогой.

Истребитель сделал еще заход, но стрелять не стал – от грузовика поднимался пар, на капоте лежало тело, выброшенное ударом из кабины, ноги оставались внутри, а голова свешивалась вперед.

Севка закричал, по-детски прижимая кулаки к щекам, согнувшись, но не сводя взгляда с машины и человеческого тела на капоте. До грузовика было метров тридцать, на почти белой одежде убитого ясно были видны ярко-красные пятна.

Истребитель сделал еще один вираж, и Севка, краем глаза заметив это, понял, что на этот раз самолет заходит на него, что пилот заметил странную фигуру в поле и решил заодно перечеркнуть жизнь и этого голого человечка. Его, Севкину, жизнь.

Наверное, нужно было бежать. Или хотя бы упасть на землю, вжаться в нее, чтобы пилот промазал, но тело было парализовано, превратилось в соляной столб, и только одна мысль лихорадочно пульсировала в мозгу, одно слово: «Все-все-все-все-все-все-все-все…»

Самолет прошел почти над самой головой Севки, оглушил ревом, хлестнул по лицу ветром, но выстрелы не прозвучали.

Севкины руки бессильно упали вдоль туловища, он с какой-то неестественной отстраненностью смотрел на то, как истребитель по широкой дуге облетает его, как пилот смотрит, потом показывает большой палец руки, смеется, и…

Самолет улетел, исчез в солнечном свете. Затих звук его двигателя. Снова стал слышен стрекот кузнечиков и пение какой-то птицы.

– Ничего… себе… за хлебушком… – прошептал одеревеневшими губами Севка. – Ничего себе…

Спазмы желудка судорогой согнули Севку. Желудок был пустым, рвало желчью, и не было никаких сил, чтобы остановиться, взять себя в руки. Стоя на коленях и опершись руками о землю, Севка хрипел, пытаясь отогнать темноту, медленно заливавшую все вокруг.

«Это все неправда, – попытался успокоить себя Севка. – Это снимают кино. Кино снимают… Сейчас появится кто-то… У них камера здесь неподалеку… Сейчас…»

– Сейчас… – прошептал Севка и вытер подбородок грязной рукой. – Сейчас…

Он поднялся на ноги, колени дрожали, он все еще продолжал бормотать, что сейчас, через секунду, появятся эти уроды, будут кричать на него, что он испортил кадр… Севка продолжал бормотать эту чушь, хотя уже прекрасно понимал, что это не так, что все происходящее, все: и самолет с крестами, и расстрелянный грузовик, и тело, лежащее на капоте машины, – все это произошло на самом деле. На самом деле только что погиб человек, на самом деле чуть не погиб и сам Всеволод Залесский. Только жалкий нелепый вид спас ему жизнь.

Севка медленно, будто на деревянных ногах, подошел к машине.

Деревянные борта кузова были пробиты в нескольких местах. Шипел пар, вырываясь из дыр в капоте. Севка замер, глядя на руку убитого. Пальцы касались переднего колеса, из рукава по пальцам текла кровь. Часто-часто капала на землю, в лужицу, скопившуюся у колеса.

Листок бумаги опустился сверху и лег в кровь.

«Смерть немецким оккупантам!» – было крупно напечатано на нем, дальше шел густой текст из мелких букв, которые Севка даже не попытался прочитать.

«Смерть немецким оккупантам!»

Севка засмеялся.

Захохотал, согнулся, держась за живот, по лицу текли слезы, но он не плакал – смеялся.

Это же так смешно! Невероятно смешно! Он – в прошлом! Как в кино. Или в одной из тех книг, о которых любил позлословить Богдан – большой знаток военной истории.

– У меня началась истерика, – говорил Богдан в самом начале рассказа, прежде чем переходил к перечислению ошибок и несуразностей, описанных в книгах. – Просто истерика.

– Просто истерика, – со всхлипом выдохнул Севка. – Истерика. Нужно успокоиться. Успокоиться.

Но не получалось. Хохот не отпускал Севку, и тому пришлось крикнуть на себя, заорать, назвать себя уродом, придурком, козлом… Севка вспоминал все самые обидные слова, слышанные им в жизни, ударил себя по лицу, потом размахнулся и ударил рукой по дверце машины. От удара дверца распахнулась, и Севка увидел еще одного убитого.

Хохот замер.

Ударом из кабины был выброшен шофер. Человек, сидевший на месте пассажира, остался внутри. Наверное, телом ударился плечом о стойку кабины. Мертвец сидел, наклонившись к пустому водительскому месту.

Пули пришлись ему в грудь, две дырки сочились красно-черным между нагрудными карманами гимнастерки справа и слева от портупеи. И был он на вид никак не старше Севки. Из уголка рта текла струйка крови, а выражение лица было спокойным, открытые глаза смотрели в потолок немного удивленно, а в изгибе губ Севке померещилась какая-то обида.

«Наверное, это обидно – умирать таким молодым. Вообще – умирать», – поправил себя Севка.

На рукаве застиранной гимнастерки была матерчатая звезда с вышитыми серпом и молотом, в петлицах – по два красных квадратика. Севка знал, что называются они «кубари», что носили их офицеры, но, хоть убей, не мог вспомнить, что эти кубари означают. Не очень большой начальник. Не сержант, но… По возрасту – летеха. Лейтенант. Может, кубик равен звездочке? Тогда – точно лейтенант. Значит, три кубика – старший лейтенант, а четыре – капитан… А потом… Потом, кажется, «шпалы». Богдан что-то говорил о «шпалах», и в книгах о войне Севка читал о них… Только ничего не помнил. И его опыт службы в армии ничем ему не поможет, если придется разговаривать с кем-то из военных. Лучше прикинуться гражданским… Бывают же на свете гражданские, которые ни хрена не понимают в знаках различия и всем таком.

«Я – студент. Филолог. К парням-филологам всегда относились как к немножко идиотам, которые зачем-то читают книги в компании с барышнями, вместо того чтобы заняться чем-то серьезным и денежным. Тот же Богдан всегда говорил, что…

Но одежда все равно нужна, – оборвал свои размышления Севка. – Все это правильно, но одежда все равно нужна. И если нет гражданской, придется надеть форму».

Севка посмотрел на убитого лейтенанта и содрогнулся. Эту форму надеть нельзя. Дыры на груди, кровь – он не сможет заставить себя это надеть. И не сможет заставить себя стащить одежду с мертвеца. Даже обувь.

Сапоги, наверное, можно снять, мышцы покойника еще не застыли. Схватиться за носок и каблук, упереться ногой… Севка сплюнул, понимая, что ничего такого сделать не сможет. Вот хоть убей – не сможет. Лучше уж голым.

«Думай, быстрее думай», – сказал себе Севка, оглядываясь по сторонам. Дорога была пустая. Небо было пустым. Пела птица, трещали сверчки… Или кузнечики, сверчки в избах сидят, за печкой. Послышалось негромкое рокотание, как далекий гром.

«Банальное сравнение», – подумал Севка, но действительно – больше всего похоже на раскаты далекого грома. Гремело на западе. Значит, нужно идти на восток. К своим. А там его примет заградотряд, какой-нибудь гэбист допросит, усечет, что паренек несет всякую ерунду… Паренек, кстати, не сможет даже сказать, где находится.

Черт. Черт. Триста тысяч раз черт-черт-черт…

Сдаться немцам?

Отойти в сторонку и подождать, пока не появятся танковые колонны немцев. В кино они всегда едут на танках, с закатанными рукавами, гогочущие и играющие на губных гармошках «Ах мой милый Августин»…

Летчик же не тронул голого парня. Побрезговал, посмеялся, решил не тратить зря патроны… Но ведь не тронул. Может, и пехотинцы, увидев голого русского, не станут стрелять, а заберут… Сдадут в лагерь, там на допросе какой-нибудь немецкий офицер с моноклем в глазу – обязательно с моноклем – станет задавать вопросы, выяснит, что этот советский несет полную ерунду, явно врет… «Ахтунг, фойер!» – так, кажется, подавали команду на расстрел в кино.

– Ми пудьем тебя ньемножко убивайт и немножко вешайт…

Севка зажмурился и помотал головой. Он может им сказать, что из будущего. И тогда… тогда его не убьют сразу, тогда его отправят в Берлин, и он будет говорить… Он будет говорить, потому что даже представить себе не может, как нормальный человек способен выдержать пытки, от одной мысли о которых у Севки к горлу подкатывается тошнота.

Он расскажет… А что он может, собственно, рассказать? Такое, что повлияет на ход истории. Высадка в Нормандии по фильму «Спасти рядового Райана»? Он даже запомнил дату… Помнил дату… ведь помнил же… В сорок четвертом. В Нормандии. Летом. А Сталинград… Сталинград зимой сорок третьего… или сорок второго? Какая разница, он скажет, что там немцам врезали по флангам, окружили и целую армию во главе с Паулюсом… с Паулюсом, точно… Севка не так много помнил немецких фамилий из Великой Отечественной, но эта крепко засела в мозгах.

Ему поверят? Если не поверят – убьют. Ахтунг, фойер! Если поверят, то история изменится, Гитлер победит, Севка не родится, его бабушка не вернется из лагеря, а дед – с фронта. И Севка не сможет попасть в прошлое и все изменить, и это значит, что его бабушка сможет бежать из рабочего лагеря в Любеке и после войны встретиться с его дедом, уже отвоевавшим и успевшим отсидеть в сталинском лагере… И Севка родится в результате, и попадет в прошлое, и все расскажет…

– Придурок! – громко сказал Севка себе.

Он запутался и попал в петлю покрепче временной, описанной в фантастике. А так можно сойти с ума.

Одно понятно – нужно что-то делать, чтобы не засветиться. Чтобы не пришлось… Можно прикинуться сумасшедшим. Это будет правильно – прикинуться сумасшедшим. Голый на дороге – псих. Наши особо вникать не будут, нужно просто говорить правду, рассказать, что попал в прошлое, и стоять на своем. Его отправят в дурдом. Там он отсидится, вникнет в обстановку, что-то выучит, получит справку годика через три-четыре. Придется потерпеть, но ничего не поделаешь.

Значит…

Севка еще раз огляделся, надеясь, что вот сейчас появится машина… Или колонна машин, или красноармейцы, идущие на фронт. Или отступающие. И все, можно будет не ломать голову…

Но дорога оставалась пустой.

А ведь и наши ему не поверят. Не поверят. Куча народу наверняка пыталась прикинуться безумцами, чтобы не воевать. И его быстро расколют. А если у него еще вдруг проскочит «господин» какой-нибудь… Или, там, гривна вместо рублей. Или…

А немцы убивали сумасшедших, между прочим. В старом фильме был эпизод – пациентов сумасшедшего дома вывозят за город, вежливо предлагают даме-врачу остаться в городе, но та едет… И всех убивают. Ахтунг, фойер!

Дался ему этот ахтунг!

Нужно прятаться в лесу. Партизанить, если придется. Там люди особо не расспрашивали, наверное, сослаться на контузию, а потом, к возвращению Красной армии уже все выучить и стать ветераном.

Вопрос, есть ли тут лес и появились ли партизаны. Лес возле горизонта маячит. Непонятно – большой или нет. И где именно сейчас находится Севка – на Украине или в России? Или в Белоруссии? Пойдет партизанить где-нибудь под Ровно и наскочит как раз на украинских националистов… И придется вешать комсомольцев, убивать сельсоветчиков, а после войны стать не партизаном-героем, а буржуазным националистом. И либо подохнуть где-то в схроне, либо загнуться на Колыме, либо прятаться и прикидываться до самого девяносто первого года…

– Так, – громко сказал Севка. – Ищем одежду. Ищем какую-нибудь одежду.

В кабине ничего такого не было. Под сиденьем был ворох тряпья, обрывки полотенец, подштанники, разодранные до полного неприличия и невозможности к использованию по прямому назначению.

Севка запрыгнул в кузов.

Деревянные ящики громоздились кучей у кабины. Один разбился, и из него на доски кузова высыпались мелкие свинцовые буквы. Шрифты, понял Севка. Такими раньше набирали газеты и книги. Несколько крепко стянутых шпагатом пачек бумаг лежали в углу. Пачка газет с заголовком «За Родину» и призывом «Смерть немецким оккупантам» внизу.

Какая-то редакция. Или типография. В кино…

Севка сплюнул за борт – выходило, что вся его информация о войне почерпнута из фильмов. И если вспомнить, как Богдан помимо книг о войне материл фильмы, что современные, что советские, то получалось, что особо надеяться на свои знания не стоит.

Быстрее, быстрее…

Севка отодвинул в сторону пачки бумаг. На полу валялась замызганная шинель. Ее водитель тоже явно собирался употребить как ветошь, одна пола была отрезана почти по пояс. С одной стороны – лучше, чем ничего, с другой – если представить, как именно будет выглядеть Севка в таком суконном фраке…

А под шинелью оказался чемодан. Фанерный, покрашенный в коричневый цвет, с петлями под навесной замок, но, на счастье Севки, закрытый только на нечто вроде щеколды.

Севка вытащил чемодан, открыл и застыл, испытав одновременно и радость, и разочарование. Имущество принадлежало офицеру. Темно-зеленая гимнастерка лежала поверх синих галифе. «Какого беса этот лейтенант не мог везти полный комплект, – подумал раздраженно Севка. – Зеленая шерстяная гимнастерка от одного, синие галифе от другого… Авиационные штаны, что ли?»

Еще в чемодане были начищенные хромовые сапоги, завернутые в парусину, грязное белье в старой газете и две пары чистых сатиновых трусов плюс чистая майка. И носки.

Думать было некогда да и незачем.

Севка быстро надел трусы, майку и носки. Надел галифе, посмотрел на куцые штанины и с ужасом подумал, что лейтенант покойный мог носить другой размер. И тогда форма мало того что сборная из двух разных комплектов и даже двух разных родов войск, но еще и явно с чужого плеча…

Но гимнастерка подошла, села на плечи как влитая. И сапоги были почти точно по ноге, разве что на полразмера больше. Севка оделся и почувствовал, как что-то меняется в нем, как уходит неуверенность, сидевшая в мозгу с самого пробуждения, как осознание того, что он больше не голый, что он теперь отгорожен от окружающего мира одеждой, как броней, и не просто одеждой, а формой, пусть не его, пусть даже неправильной, делает его взрослее, что ли…

Он никогда не понимал любителей стиля «милитари», не мог понять мальчишек и девчонок, которые называли всех военных идиотами, но упорно носили хаки и камуфляж, «берцы» и кепи с краповыми беретами. А вот теперь…

Теперь бы ремень. Гимнастерка, длинная, почти до колен, болталась, как платье, и с этим нужно было что-то делать.

Севка снова заглянул в чемодан, взял фуражку с малиновым околышем и под ней обнаружил пачку патронов. К «нагану», понял Севка, разобравшись в надписи на плотной бумаге. И еще он нашел полевую сумку. Не заглядывая вовнутрь, сунул туда патроны, повесил сумку на шею и спрыгнул с кузова.

Хочет он или нет, но придется прикасаться к трупу.

Севку снова передернуло. Холодок пробежал по спине. Но ему нужен ремень. И револьвер, который висит в кобуре на нем. Без оружия он вызовет подозрение, это точно. И без ремня.

Севка протянул руку – пальцы дрожали, сердце колотилось, – дотронулся до пряжки портупеи на груди убитого. Осторожно, чтобы не запачкаться, расстегнул. Замер, ему показалось, что лейтенант подмигнул, Севка вздрогнул и отшатнулся, но это была всего лишь муха, севшая на глаз убитому.

Севка торопливо взмахнул рукой. Муха взлетела, но через секунду села обратно. Потом вторая села на лоб мертвецу.

Пряжка на ремне сразу не поддалась… Или это Севкины пальцы отказывались слушаться. Ремень был почти такой же, как те, что Севка видел у офицеров в армии, когда служил срочную, – широкий, с простой пряжкой на два зубца.

Севка повесил ремень с кобурой на шею, замешкался на пару секунд, глубоко вздохнул, чтобы перебороть тошноту, и расстегнул пуговицу на кармане гимнастерки. В левом кармане обнаружил документы, командирскую книжку и партбилет.

Фотографии были так себе, и если не присматриваться, то Севка вполне мог сойти за Тимофея Артемьевича Зеленых тысяча девятьсот семнадцатого года рождения, младшего политрука.

Младшего политрука, а не лейтенанта, между прочим.

Здорово бы выглядел Севка, сгоряча представившись лейтенантом! Расстреляли бы с ходу, даже чокнутым прикинуться бы не успел.

В правом кармане гимнастерки младшего политрука было несколько купюр – пять по три рубля и две – три червонца. Севка слегка ошарашенно покрутил в руках громадные купюры, прикидывая, а настоящие ли это деньги. Нет, выглядели они вполне серьезно, но номинал в три червонца… Севка о таком никогда не слышал. Но деньги не помешают.

Возникла мысль обыскать еще и водителя, но, взглянув на залитое кровью тело, Севка эту мысль решительно отогнал. Подпоясался ремнем, перекинул через плечо портупею, застегнул. Передвинул кобуру назад. Повесил полевую сумку через правое плечо. Гимнастерка сбилась, Севка, сунув большие пальцы рук под ремень, сдвинул складки за спину. Комок ткани был похож на кринолин в дамском платье, но разбираться в таких мелочах Севка не собирался.

Так, одежда и обувь плюс оружие – все это хорошо. Даже немного денег… знать бы еще цены, но ладно, с этим можно и потерпеть. Как-то выяснится. Узнать бы дату… А вдруг сейчас не сорок первый, а сорок второй? И там, на востоке, не Москва, а какой-нибудь Кавказ? Или здесь Крым, в Крыму ведь тоже воевали, оборона Севастополя и все такое… Севка бывал в Севастополе, посещал диораму и даже запомнил дату освобождения города – девятое мая тысяча девятьсот сорок четвертого.

Но сейчас вроде не сорок четвертый. Он точно помнил, что в сорок четвертом уже были погоны. И в кино…

Севка выругался.

К чертовой матери все кино на свете. Молчать и молчать. Прав был учитель математики, который говорил балбесам-старшеклассникам, что молчание делает человека умнее в глазах окружающих.

А кино…

И, как нарочно, перед глазами всплыло – немецкий офицер идет вдоль строя советских военнопленных, похлопывая стеком по голенищу. И на одной ноте, речитативом тянет: «Командир, комиссар, еврей… Командир, комиссар, еврей…» Тех, кто признавался, отводили в сторону и расстреливали. Офицеров, кажется, все-таки в плен брали, а вот комиссаров и евреев…

Нет, Севка не еврей и на еврея, слава богу, не похож. Светло-русые волосы и голубые глаза делают его скорее похожим на арийца. А вот звание… Политрук – это ведь комиссар? В смысле – звание комиссарское, подрасстрельное?

И что в этих знаках различия указывает на то, что Севка не младший лейтенант, а младший политрук? Кубики в петлицах? Нет, вряд ли. Звезды на рукавах? Может быть… содрать?

Севка даже успел нащупать ногтем край звезды на левом рукаве, когда услышал звук мотора. Далекий, высокий, какой-то тарахтящий.

Не самолет, уже хорошо.

Севка оглянулся через плечо и увидел, что к нему несется мотоцикл с коляской.

Внутри у Севки все оборвалось, по спине потек пот, ноги ослабли.

Немцы. Это они носились по дорогам и расстреливали из пулеметов отступающих. Они даже в плен не брали, просто расстреливали с гоготом из пулеметов.

Кобура не расстегивалась. Пальцы царапали гладкую кожу кобуры и все никак не могли нащупать застежку. Севка с ужасом смотрел на приближающийся мотоцикл, понимал, что нужно хотя бы бежать, надеясь, что немцу не до того, чтобы стрелять в отдельного бегущего офицера Красной армии… Или он просто не попадет. Все это Севка понимал, но ничего не мог с собой поделать – ноги отказались служить.

Мотоцикл резко затормозил возле Севки.

– Товарищ младший политрук! – Мотоциклист в коляске, одетый в запыленный комбинезон, стащил с головы танковый шлем. – Немцы прорвались!

Севка кашлянул, переступил с ноги на ногу.

Что-то нужно было делать, но что? Попроситься на мотоцикл третьим? Но на заднем сиденье лежали два мешка, Севка рассмотрел сургучные печати на них и смог понять, что в мешках этих что-то важное.

– Вы поторопитесь, товарищ младший политрук! – сказал мотоциклист.

– Да, – кивнул Севка. – Я… да… Тут мой батальон.

Мотоциклист глянул в ту сторону, куда ткнул пальцем через плечо Севка, и надел шлем.

– Тогда готовьтесь, они скоро будут здесь. – Мотоциклист толкнул водителя в плечо, и мотоцикл умчался вперед.

Нужно уходить с дороги. Если с минуты на минуту немцы будут здесь, если мотоциклист не соврал или не напутал с перепугу, то нужно уйти с дороги. И где-нибудь спрятаться. Все в той же рощице.