Ночь между июлем и августом

Может быть, было и что-то ещё, что заставляло её оставаться.

Марк вернулся, кажется, очень быстро – она не успела бы добежать – и нёс рыжеватый куцый хлеб, ощетинившийся семечками, на большом белом блюде. Тут же на блюде был и нож – тот самый нож, только чисто отмытый, блестящий не от крови уже, а от собственной серой гладкости. Рита старалась смотреть на что-нибудь другое, но смотрела всё равно на нож, на странные мелкие зазубринки, тянущиеся по его нижней части, как оборки по подолу платьица.

– Какой интересный, – сказала она, чтобы хоть как-то оправдать свой повышенный интерес к ножу. – Я такого раньше не видела.

– Это специальный хлебный нож, – пояснил Марк, ставя блюдо прямо на диван. – Лиличка любит всё специальное. Я не стал уж сам нарезать, отрежь себе сколько хочешь.

Специальный нож вошёл в специальный хлеб легко и хрустко. У меня в руках нож, у меня ведь в руках нож, думала Рита всё то время, что у неё в руках был нож, и поскорее поспешила отложить его в сторону, к самому краю блюда. Марк мог бы в два счёта дотянуться до него, если бы захотел, – но пока что он никуда не тянулся. Из телевизора тянулась медленная, длинная музыка.

– Знаешь, Рит, я очень устал, – говорил Марк, пока Рита перемалывала на зубах хлебную мякоть, скрытую за кожей корки. – Не от работы, на неё-то наплевать. Эта квартира на меня давит, я как грязное пятно в ней. Как будто если станешь по ней в семейниках ходить, сами стены тебя осудят. Умный дом, умный домофон, умный чайник – один я тупой. Пылесос этот тоже вот умный – забавная штука, конечно… И пылесосит, и моет, и сам себя в угол ставит, когда всё сделал. Я сам себя тут иногда чувствую таким пылесосом.

Его речь казалась бессвязной то ли от вина, то ли от подавленных эмоций: они будто кипятились где-то глубоко в нём, а до Риты долетал лишь пар. И тем не менее именно сейчас она яснее всего понимала, что он имеет в виду. Она не обращала больше внимания на телевизор. Она смотрела только на Марка.

– И соответствуй, всё время соответствуй, иначе найдётся пылесос поновей, более умный. Саморазвивайся давай, духовно совершенствуйся – как с работы приползёшь, руки болят, спина затёкшая, так давай и совершенствуйся. А то окажется, не дай бог, что ты не смотрел Годара, не читал Бодрийяра – как ты потом этими глазами, не смотревшими, не читавшими, ей в глаза взглянешь? Что первично, сознание, бля, или бытие? Боль моя в жопе первична, а уж чем она там порождена – бытием, сознанием, – это уж не мне разбирать, а тем, у кого есть деньги на то, чтобы у него было время на то, чтобы философствовать о такой херне… И господи, будь они хоть реально богатые, как вот ты говоришь! Такие-то редко встречаются, места знать надо, а вот эти – духовно богатые, физически небедные – повсюду, куда ни плюнь.

Рита подумала о Лиле, о том, как она кидала в личку файлы с книгами, которые обязательно нужно прочитать, и Рита открывала их и не понимала каждое третье слово, и не было времени на то, чтобы вникать, потому что нужно было готовиться к экзаменам или отвечать по подработке матерящимся мужикам добрым техподдерживающим голосом. И как Лиля спросила, в каких странах она хотела бы побывать, и Рита сказала – в Турции, в отеле, и Лиля стала смеяться, открывая большие белые зубы. И как Лиля никогда не рассказывала родителям, что Риту зовут Рита: отвечала на их звонки и говорила с вялым равнодушием – ну, я тут с девочкой. Она думала всё это и ощущала в своём теле крепкую, давно родившуюся злость.