Эпитафия Пего
- -
- 100%
- +
Но гдето в глубине его гнилой души эта выходка не понравилась. Пего никто не перечит. Никто.
— Светик! Светулик! Светуся! — с прищуром и издёвкой шипел он, кривляясь над её именем. А потом облизнулся, заметив сверкающий прозрачный блеск на её пухлых губах.
И казалось ему, что всё! Дело выиграно. Девчонка вот так быстро прижата к плинтусу, сломлена, запугана, готова сдаться. Но ошибаться Пего не любил — а потому улыбка с его лица сползла в ту же секунду, когда Света закатила глаза и отвернулась. А потом выдала, чётко и твёрдо, хоть голос и дрожал:
— Как-к-как скаж-жешь, ДМ-МИТРИЙ!
Пего злобно сморщил лицо, услышав свое имя, которое ему не нравилось. Хотел бы он уже начать свое представление, на которое сейчас Света его явно подбадривала, да вот только мозгами он понимал, что для этого еще рано. А потому резко навис над ухом Светланы и выдал:
— Какая ты плохая девчонка! — прошипел ей в висок Пего, и в этом шёпоте было столько угрозы, что любой другой уже бы рухнул на колени.
Но Света уже смотрела только на регистратора — ту самую женщину, которая бледнела всё сильнее, едва сдерживая дрожь.
Света стойко, на удивление даже для себя самой, вынесла присутствие Пего рядом с собой, хотя чувствовала, как он продолжает обжигать её сторону лица своим тяжёлым, хищным взглядом.
Так они и стояли перед алтарём, пока регистратор с дрожанием в голосе произносила свою выученную речь. Пего смотрел на профиль Светы и часто дышал через нос — не от волнения, нет, а от нарастающего раздражения, смешанного с какимто диким, почти животным возбуждением.
Света же хоть и дрожала — пальцы на краю платья побелели от напряжения, — всё равно пыталась держаться стойко: плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, взгляд устремлён вперёд.
Она нахмурилась, когда у женщины, вещавшей перед стойкой, глаза ещё больше округлились, а речь запнулась на полуслове. В эту же секунду Света почуяла запах едкого дыма рядом с собой. И когда она покосилась на «клоуна», что стоял рядом, то никак не ожидала увидеть, что он — здесь, сейчас, при таких обстоятельствах — осмелится закурить.
— Здесь нельзя курить! — попыталась повысить женщина голос, но вышло с визгом, почти писком, как у загнанного зверька.
Пего выпустил дым, медленно, нарочито, наслаждаясь моментом. Он чувствовал, как ярость внутри перестаёт бурлить и уступает место холодному, расчётливому азарту. Резко взглянул на ту, что поросячье провизжала глупость:
— Продолжай, — сказал он тихо, почти ласково, но в этом голосе звенела сталь. — Иначе я бычок потушу об твой язык! — и улыбнулся. Широко. Жутко. Так, что у регистратора подкосились ноги.
А потом довольно покосился на Гробова и своего отца — те стояли в стороне и часто дышали, смотря на Пего так, словно гадали, как бы ему в сердечко кинжал вонзить незаметно. Их страх был осязаем, почти вкусен.
Ему на приличия было плевать, как и на то, что здесь происходило. Но девчонка, что стояла рядом с ним, его так сильно выбесила своей неожиданной стойкостью, что он уже был на грани — вотвот заставит её слёзы лить, заставит умолять, сломает, как сухую ветку.
Но нельзя было! Брак ещё не был зарегистрирован! Потому пришлось себя както стопорить. И другого способа Пего не нашёл, как просто закурить. Он затянулся, выпустил дым в сторону регистратора — та едва не закашлялась — и прищурился, изучая Свету.
Он курил с прищуром, пока женщина продолжала ломаным, дрожащим голосом вещать дальше слова, которые всё больше и больше раздражали его, никак ему не подходили, резали слух, будто ржавое железо по стеклу. Его от каждого звука выворачивало наизнанку — эти клятвы, эти формальности, эта фальшь.
Пего решил не слушать то, что ему не нравится, а занять себя тем, что нравилось куда больше. Сейчас, пока он выпускал дым и затягивался снова, он смотрел на Свету — в белом шёлковом платье, таком нелепом в этой обстановке, полной напряжения и скрытого ужаса.
Изыск! От неё фонило этим так сильно, что даже нос Пего невольно морщился. Белое платье с рукавами, длинное, прямое — до щиколоток. Прямые чёрные волосы с блестящим эффектом, жемчужный ободок в волосах. А ещё в бледных тонких пальцах — маленький нежнобежевый букет, будто кукольный, будто из какойто сказки, которую Пего ненавидел всей душой.
Всё это хотелось изодрать прямо сейчас — разорвать шёлк, обнажить кожу, увидеть, как меняется её лицо, когда она понимает, что её ждёт. И смотреть на Свету обнажённой. А ещё он хотел эти губы с блестящим прозрачным блеском — почувствовать их на своём члене, ощутить, как она задыхается, как пытается отстраниться, но не может.
Пего прикрыл глаза, представляя эту картину во всех деталях. Но пришлось открыть их в ту же секунду, потому что регистратор провизжал, едва сдерживая дрожь:
— Прошу обменяться кольцами!
Пего расхохотался в голос, громко, раскатисто — так, что несколько гостей вздрогнули, а ктото даже перекрестился. Он вдруг понял, что о кольцах совсем позабыл. Света же вздрогнула и отшатнулась в сторону, хватаясь за горло, будто он уже схватил её за шею.
— Нет колец! — смеялся Пего, запрокидывая голову.
— Есть, — раздался позади голос Лика, и Пего резко отвернулся.
Он посмотрел на друга непонимающе, когда тот протягивал ему коробочку с двумя кольцами — простую, чёрную, без всяких украшений.
— Тю Когда успел? — сморщился Пего, держа губами сигарету. Дым шёл изо рта, смешиваясь с воздухом, будто ядовитый туман.
— Бери, — закатил глаза Лик, явно уставший от этой клоунады.
Пего ответил тем же — закатил глаза в ответ, принял коробочку и повернулся к Свете. Достал её кольцо — маленькое, изящное, слишком невинное для всего этого безумия. Скривился, увидев, как оно мало, но всё же замер, рассматривая: лаконичное, обычное, без вычурности. Ему простота нравилось — куда больше чем какаянибудь вульгарная безвкусица, инкрустированная камнями размером с кулак. Хотя сам он ярчил.
Света сглотнула, собрав всю оставшуюся смелость, повернулась лицом к Пегасину и протянула руку. Пальцы дрожали — едва заметно, но достаточно, чтобы Пего это заметил. Он ухмыльнулся про себя.
А потом она вздрогнула, когда невероятно горячая рука обхватила её пальцы — обожгла, будто раскалённым металлом. Пего, держа в зубах бычок и выпуская губами дым прямо в лицо Светы, надевал кольцо на её безымянный палец. Она видела, как в этих ужасно разных глазах — один зелёный, другой голубой — плясали черти, весёлые, кровожадные, предвкушающие.
Пего продолжал наслаждаться зрелищем, пока Светлана надевала кольцо на его палец. Дрожали её пальчики так приятно — холодили кожу незабываемо, будто специально, будто знали, как ему это нравится. Как нужно!
Он был доволен тем, что девчонка всё же его боится. Даже гдето в глубине души выдохнул с облегчением, посчитав, что «зубки», которые она показала раньше, были лишь случайностью. Теперь она снова на месте — запуганная, дрожащая, покорная.
— Прошу поставить ваши подписи, молодожёны!
Пего нахмурился, понимая, что поцелуй женщина намеренно отсекла. А когда взглянул на Гробова и своего отца, причину такого поступка осознал мгновенно. Гробов жаждет только фиктивного брака — бумажки, формальности, прикрытия. А Пего Пего любит делать назло. Всегда. Особенно когда ктото пытается его ограничить.
Да и ему уж больно хотелось цапнуть губы Светы.
Натянув улыбку — широкую, жутковатую, — и подмигнув Максиму Юрьевичу, он выдал:
— Вы пропустили целый фрагмент незабываемого представления!
— Что? — охнула женщина, побледнев ещё сильнее.
— Как же скрепить союз поцелуем? — усмехнулся Пего.
— Это не к чему, — вмешался Гробов, чем только укрепил Пего в догадке.
Потому Пего оскалился безумно. Откинул бычок потухшей сигареты в сторону — тот упал на ковёр, оставив тёмное пятно, — и схватил Светлану одной рукой за скулы. Хватка была жёсткой, пальцы впились в кожу, оставляя следы.
Света почувствовала боль, острую, неожиданную. Но она поддалась, ведь понимала: с таким рослым, пугающим, опасным мужчиной ей не потягаться. Он мог сломать её одним движением — и знал это. И наслаждался этим знанием.
Они схлестнулись взглядами. Пего замер с улыбкой на лице, когда её глаза точно прицелились в его. И нахмурился, заметив, что в них страха не было. А он ждал его! Ждал, как охотник ждёт, когда добыча дрогнет перед прыжком.
И никак не ожидал увидеть в них отвращение. Не предполагал! Ведь с отвращением на него ни одна девушка до полового акта не смотрела никогда. Всегда был интерес, любопытство, даже страх — но смешанный с вожделением. Их манило к его страшной харизме, к этой асимметрии черт, к глазам разного цвета, к улыбке, которая могла быть и обольстительной, и смертельной.
А здесь было иначе. Даже не попробовав, она уже презирала. Это было Пего непривычно. Но он дальше рассуждать не стал, заметив, как Гробов сорвался с места, шагнул к ним, сжимая кулаки.
А потому впился в эти пухлые губы и всосал их в себя так сильно и пошло, что не удержался и прикусил сильно нижнюю губу Светланы. Кровь выступила мгновенно — алая капля на бледной коже.
Света взвизгнула и, не сдержав порыв постоять за себя, огрела его пощёчиной. Звук удара разнёсся по залу, как выстрел. А после она отшатнулась, смотря на то, как Пего прикрыл глаза от наслаждения. Как он показательно смаковал её вкус и языком сгрёб со своих губ капли крови. А ещё движением руки показал, как этот вкус он считает тонким и блаженным — будто дегустировал редкое вино.
— Вкусная какая! — резко открыл глаза он и улыбнулся ужасно мерзко, почти блаженно.
Света вздрогнула и отшатнулась ещё на шаг назад. А там уж врезалась в грудь отца и задышала часто, вытирая кровь с губы — та щипала изза блеска, который проник в рану.
— Ты что себе позволяешь?! — зарычал Гробов и обнял крепко свою дочь, заслоняя её собой.
Пего состряпал гримасу жалости, смотря на эту абсурдную картину — отец, пытающийся защитить дочь после того, как отдал её этому чудовищу. Но потом снова улыбнулся и выдал:
— Это ещё куда ни шло! Светик сейчас идёт со мной! Я забираю свою жену!
Пего резко дёрнул Свету за руку на себя. Когда она врезалась в его грудь, он, подарив ей своё маленькое безумие в окраске улыбки — холодной, хищной, — потащил на выход.
Света пыталась вырваться, дёргалась, как бабочка в паутине, и постоянно оборачивалась на отца. Тот просто стоял и смотрел, как её тащит на выход этот ужасный человек. В её глазах стояли слёзы, она молила его взглядом помочь — ведь так они не договаривались. Он ей обещал другое! Клялся в её безопасности! Уверял, что брак будет фиктивным, только на бумаге.
— Папа! — прокричала Света, всё же пустив одну горькую слезу. Голос сорвался, заикание вернулось: — П-п-папа, помоги!..
Но Гробов стоял как истукан и даже не шевельнулся, смотря дочери вслед. А Света больше кричать не пыталась. Девушке стало понятно: родной отец её обманул. И она сама виновата в том, что поверила тому, кто ещё с малых лет дал ей понять: любит он только деньги.
Она сжала кулаки, проглотила слёзы и пошла за Пего — не потому, что подчинилась, а потому, что поняла: теперь она одна. И если хочет выжить в этом кошмаре, ей придётся найти в себе силы.
Свете придется спасать себя.
Глава 7
АзартПего был удивлён — неприятно, почти раздражённо — тому, что Света только поначалу отбиваться пыталась.
Когда они покинули зал регистрации и спускались по лестнице, она шла за ним покорно, будто кукла с перерезанными ниточками. И он мог бы уже отпустить её руку, но всё же продолжал держать её. Пальцы всё ещё сжимали её запястье, оставляя бледные следы, и он до последнего думал, что это некая уловка. Ловушка. Игра.
Но Пего и в этом ошибся, когда видел,как она спокойно, почти механически, садится в его машину. Без слёз, без криков, без сопротивления.
Пего хотел хардкора! А его не было совсем.
Он жаждал ярости и слёз, шипения сквозь зубы, мольбы, истерики — чего угодно, лишь бы увидеть, как ломается её воля. Но ничего из этого уже не было. И это его озадачило, а ещё выбило из колеи, будто кто-то выдёрнул опору из-под ног. Он ведь привык, что жертвы борются до последнего. А эта
Гробова просто сдалась. И от этого внутри закипало раздражение.
Светлана так сильно разочаровалась в отце, что ей было вовсе не до клоунов — даже до этого жуткого, харизматичного, смертельно опасного клоуна, что был рядом.
Пока Дмитрий гнал на бешеной скорости в неизвестном ей направлении, Света то и дело вспоминала взгляд отца. Тот самый — холодный, расчётливый и уже отстранённый. Ей было больно. Тяжело. В груди будто разверзлась пустота, заполненная осколками разбитых иллюзий. Но Света его не винила. Не совсем. Потому что виновата была только она сама, что ему поверила.
Сглотнула, ощущая, как ком в горле царапает, и осознала: даже если бы не согласилась на этот брак, отец бы всё равно бы заставил. Очевидно! Он всегда так делал. Всегда выбирал деньги.
Всегда!
Сейчас Свету тревожило другое: Пегасин Дмитрий ехал по какомуто лесу. Тёмные деревья смыкались над дорогой, будто своды тюрьмы. Она вспомнила, что с собой у неё даже телефона нет — ни связи, ни помощи, ни шанса позвать на помощь. Полная изоляция. И рядом совсем этим — он.
— Кккуда ты ммменя везёшь? — задышала Света часто, и голос её дрожал. Заикание вернулось, выдавая страх.
Она сжала кулаки, пытаясь взять себя в руки, но паника уже поднималась изнутри, как тёмная вода во время наводнения.
— Оостановись ппожалуйста
Пего скосил взгляд на Светлану и задумался, услышав очередное невнятное, повторяющееся произношение. Его уже раздражало, что она заикается — это действовало на нервы, до скрежета зубов, до желания схватить её за плечи и встряхнуть, чтобы выбить эту дрожь из голоса.
— Ты заика, что ли? — театрально сморщился он, не отрывая взгляда от дороги.
— Тттолько при страххе. Это лллогоневроз, — прохрипела Света, сжимая пальцами край платья.
А Пего в улыбке расплылся от услышанного — широкая, хищная ухмылка растянулась на его губах. Он был сейчас рад узнать, что девчонка его всё же боится. Ему так и надо было! Этот страх был для него как воздух — он им и дышал.
— Ааа! — рассмеялся Пего, запрокинув голову. Звук его смеха заполнил салон, отдаваясь эхом в ушах Светланы.
А потом, решив проверить границы её выдержки, Пего резко повернулся к ней и выкрикнул:
— Бу!
Света испугалась — вжалась в дверь, схватившись за сердце, которое заколотилось так быстро, будто хотело вырваться из груди.
Пего же расхохотался. Он смеялся так, что на глазах выступили слёзы, а живот свело от удовольствия.
— Зззнаешь, у ммменя ддаже сил ннет дделать вид, что тты мне приятен! — шипит Света, сама не ожидая от себя такого. Слова вырвались сами, будто ктото другой управлял её языком.
Пего смеяться остановился — резко, как по щелчку. Улыбка сползла с лица, взгляд стал холодным и колючим. Он прищурился и цокнул:
— Да мне похер!
Света глаза округлила. Она дрожала и смотреть больше на Пегасина Дмитрия не хотела. Он её продолжал очень сильно раздражать и пугать — этот резкий переход от смеха к ледяной жестокости говорил о неадекватности этого человека.
Пего же видел, как дрожит Света, — видел, как подрагивают её пальцы, как часто вздымается грудь, как расширились зрачки. И он очень хотел продолжить этот забавный диалог, но ему по ушам теперь резало её заикание. Оно ему действовало на нервы.
Потому, когда он уже подъезжал к дому — тёмному силуэту среди деревьев, окружённому тишиной и одиночеством, — всё же спросил спокойно, почти буднично:
— Это лечится?
Света не ожидала услышать этот вопрос, потому и не дала ответ сразу. Она растерялась, замерла, пытаясь понять, что скрывается за этим внезапным интересом. В голове метались мысли: «Что ответить? Как сказать так, чтобы он не разозлился? Чтобы не сделал ещё хуже?»
— Я кого спрашиваю?! — выкрикнул он, и Света вздрогнула, будто от удара.
Пего улыбнулся, увидев, как подпрыгнула Гробова и посмотрела на него ошалело — глаза широко раскрыты, губы дрожат, дыхание сбилось. Он почуял этот страх, видел его — и сейчас впитывал с блаженством, как гурман смакует редкое вино.
— Ну не дёргайся, а то тебе ведь ещё год со мной жить и не тужить, — рассмеялся он и подмигнул, сверкнув глазами — один зелёный, другой голубой. И оба холодные и насмешливые. — Отвечай, Светик!
— У мменя я клоунов боюсь! — выдавила Света, и слова повисли в воздухе, как её приговор.
Пего устрашающе покосился на неё — медленно, почти театрально. В этом взгляде было столько угрозы, что Света прямо-таки ощутила, как все волосы на теле встали дыбом и устремились вверх от ужаса. Ведь вид сейчас у этого «клоуна» был не менее кровожадным, чем у тех, что ей снились после того инцидента в четыре года — с кривыми улыбками, выпученными глазами и ножами вместо пальцев.
Он ещё так по-киношному, страшно медленно и ужасно скосил взгляд на неё, будто растягивал её страх, смаковал его, как редкое вино. Света была готова закричать от ужаса — горло сжалось, лёгкие будто опустели, но чудом держала рот на замке и только глазами на него испуганно хлопала, как загнанный зверёк.
— Ты сейчас клоуном меня назвала? — прошипел Пего.
Внутри у него всё вскипело — ярость, горячая и ядовитая, ударила в голову. Он хотел пустить шальную пулю прямо сейчас в висок этой особе. Именно это слово — «клоун» — он ненавидел. Нет, именно от этого прозвища он зверел, будто ктото дёргал за скрытый рычаг в его больной душе.
Он смотрел на Свету и выжимал из движка всю мощь — педаль газа в пол, мотор ревел, как раненый зверь. Руль держал так, что казалось, вырвет его с мозгами прямо на скорости! Пальцы побелели от напряжения, вены на руках вздулись.
Пего и сам удивился тому, что смог себя сдержать. Но и на это у него нашлось объяснение: когда они подъехали к его дому, он отчётливо увидел круглые, полные ещё большего ужаса глаза Гробовой.
Пего прекрасно знал, что его дом вызовет у Светланы не меньший ужас, чем он сам. Ведь его дом так делал со всеми, кто сюда осмеливался наведаться. Для других — мрачное, странное место, пугающее своей открытостью и одиночеством. А для Пего этот дом с панорамными окнами вместо стен был обителью тишины. Спокойствия!
Он сюда приезжал только для того, чтобы отдаться своему безумию окончательно или же просто обрушиться душевно — без масок, без ролей и без притворства. Такое место необходимо каждому. И у него этим местом был дом в глуши хвойного леса, на зелёной поляне, вдали от людей, от правил, от всего, что могло бы его безумие сдерживать.
Света дышать перестала, увидев среди леса маленький одноэтажный, словно стеклянный дом. Одинокий, прозрачный, будто выставленный напоказ — и в то же время полностью отрезанный от мира. Один среди тёмного леса, на отшибе города, в сорока минутах от него.
В этот момент Света осознала, что хуже быть уже не может. Она была без связи, без телефона, без запасной одежды. Была одна в глухом лесу с самым что ни на есть своим кошмаром. И он её привёз в клетку. Теперь, кажется, в заточение.
И Пего вслух это подтвердил, когда заглушил свой автомобиль — мотор смолк, и наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом хвои и стуком сердца Светы...
— Добро пожаловать! — произнёс он, растягивая губы в улыбке — широкой, жуткой, почти блаженной. — Здесь ты весь год будешь существовать, Светик. Ну ты не кисни! Уж поверь, нам с тобой будет весело!
Он открыл дверь и вышел из машины, глубоко вдохнув холодный лесной воздух. Потом обернулся к Свете — та всё ещё сидела, вцепившись в сиденье, бледная, дрожащая, с глазами, полными ужаса.
— Выходи, — бросил он. — Или тебя за шкирку внутрь тащить?
Света сглотнула, чувствуя, как страх сковывает тело. Но выбора не было. Медленно, будто во сне, она открыла дверь и ступила на землю — туда, где начиналась её новая жизнь. Жизнь в плену у человека, который пугал её больше, чем все клоуны из детских кошмаров вместе взятые.
Света и так была сломлена из-за предательства отца, а сейчас понимала, что Пегасин решил добить её окончательно. Она не сдержала слезу — та вырвалась из глаз сама собой, скатилась по щеке ледяной дорожкой.
Ноги Светы подкашивались, пока она шагала по пути к своему аду, следом за самим дьяволом, что её туда сопровождал. Было больно — да так, что дышать трудно было, будто ктото сдавил грудь железными тисками. Горло сдавливал ком страха, горький и колючий, мешающий вдохнуть. Особенно тяжело было смотреть, как Дмитрий наслаждается её отчаянием и страхом — его глаза блестели, губы растягивались в довольной улыбке. И от всего этого становилось ещё ужаснее.
Из них двоих радость испытывал только он. Ведь Пего шёл впереди, широко шагая, словно хозяин мира, а Света плелась следом, едва переставляя ноги.
Они вошли в дом, когда Пего открыл металлическую настенную коробку — раздался щелчок, техника загудела, и свет наконец вспыхнул, рассекая тьму. Но даже электричество не улучшило ситуацию. Света часто дышала, как будто задыхалась. Она держалась за сердце, будто оно вот-вот выскочит из груди. Потому что пока она осматривалась, ей становилось всё хуже и хуже...
Взгляд цеплялся за детали, каждая из которых кричала: «Беги!»
Чёрные плотные шторы в пол на каждом панорамном окне — будто занавес перед спектаклем ужасов. Чёрная кожаная мебель с глянцевой поверхностью, отражающая тусклый свет, словно ловящая тени. Стол, вырезанный из дерева и перекрашенный в чёрный, — массивный, угловатый, будто надгробие. Под ногами — деревянный пол из тёмного дерева, почти чёрный. Вместо белого освещения весь дом горел красным неоном.
Вся атмосфера этого дома давила, душила и кричала бежать. Пугала каждая деталь: и резкие углы, и отсутствие ярких цветов, и сама тишина, нарушаемая лишь их дыханием.
Потому Света как стояла на пороге, так и осталась там стоять. В этом доме она была единственным белым пятном — платье, кожа — всё выделялось на фоне мрачных тонов, делая её ещё более уязвимой. И она сейчас очень сильно хотела в мамины тёплые объятия, а не стоять здесь, трястись от страха и смотреть, как с победной, ужасной, ничему хорошему не сулящей улыбкой надвигается на неё Дмитрий.
Дмитрий шагнул вперёд. Света же сделала шаг назад. Он прищурился и шагнул ещё. А Света, отступив снова, врезалась в закрытую дверь.
Пего продолжал на неё идти, медленно, нарочито, смакуя каждый момент. Он вкушал её страх, впитывал его, как упырь — кровь. Ему нравилось смотреть, как по её щеке течёт слеза, оставляя влажный след. Нравилось наблюдать, как трепещут её реснички, как дрожат губы и как снова расширились зрачки.
А ещё Пего безумно её сейчас хотел — не просто тело, а всю целиком: её страх, её сопротивление, её отчаяние.
— Зубы скалила в машине, хоть и заикалась, — наклонился он к её лицу, почти касаясь губами её щеки. — Что же сейчас изменилось, Светик? — прошептал он, и в этом шёпоте было столько яда, что Света почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот.
Его дыхание обжигало кожу, запах сигарет и чего-то металлического и чужого, заполнял лёгкие.
Света сжала кулаки, ногти впились в ладони — она пыталась найти хоть каплю силы, хоть искру сопротивления. Но страх парализовал её, сковал мышцы и лишил голоса.
— Ннничего не изменилось, — выдавила она, и голос прозвучал так тихо, что она сама едва его услышала. — Я тттебя все еще б-боюсь, Пегасин.
Пего замер на мгновение, а потом рассмеялся — громко и раскатисто, запрокинув голову. Звук его смеха эхом разнёсся по мрачному дому, будто сам воздух содрогнулся от этого хохота.
Света смотрела в эти разные глаза — один зелёный, как ядовитая трава, другой голубой, словно лёд на краю пропасти, — и не дышала. Она сейчас боялась даже сделать вдох: всё нутро кричало ей, что Пегасин так смотрит на неё не просто так. Так хищно бегает этими дьявольскими глазами по её лицу, будто выбирает, с какой части начать свою страшную игру.
И когда Дмитрий опёрся рукой о дверь над её головой — резко, властно, отрезая последние крохи иллюзии свободы, — Света не удержала и вторую слезу. Та скатилась по щеке, оставив мокрую дорожку. Вот такую холодную, как приговор.
— Ттолько тронь меня, и ты пожалеешь, — выдохнула Света, морщась от того, как близко были губы Пегасина к её губам. Расстояние между ними было меньше пальца — и это расстояние жгло, как раскалённое железо.
Пего приподнял уголок рта — не улыбка, а оскал, звериный и опасный. А потом, словно хищник, втянул воздух у её шеи — глубоко, медленно, смакуя аромат, который был так похож на апельсины и мяту.
Пего любил цитрус. Особенно мандарины — их яркий, дерзкий запах будил в нём азарт, желание ломать и владеть.
— Ну и что ты мне сделаешь, Сссветик? — тихо посмеялся он рядом с её ухом.