В объятиях Нави «научи меня чувствовать»
- -
- 100%
- +
– Мне нужно идти в Навь, – сказала она.
Толпа ахнула. Кто-то закрестился, кто-то запричитал, кто-то просто замер с открытым ртом.
– Ты с ума сошла, дочка, – староста побледнел так, что стал белее своей седой бороды. – Туда живые не ходят. Оттуда не возвращаются.
– Я вернусь, – Леля подошла к нему, взяла за руки. – Тятя, я вернусь. Я сильная. Меня Лада хранит. Я должна узнать, что там случилось, и остановить это. Иначе все умрут. Не сразу, но умрут. Заснут и не проснутся.
– Я с тобой пойду, – Лешка шагнул вперед. – Я не боюсь.
– А я боюсь, – Леля улыбнулась ему сквозь слезы. – И тебя с собой не возьму. Ты живой, теплый, в Нави сразу замерзнешь и не проснешься. Мне одной надо.
– Почему одной? – раздался голос сзади. – А я?
Все обернулись. На заборе сидел феникс. Огненные перья его тускло мерцали в сумерках, глаза горели золотом.
– Ты? – удивилась Леля. – Ты же…
– Я птица вечная, – феникс склонил голову набок. – Я много раз горел и много раз возрождался. Я видел Навь. Я могу провести тебя через Грань. Если ты, конечно, не боишься лететь с огненной птицей.
– Не боюсь, – Леля улыбнулась уже искренне. – С тобой не страшно.
– А я? – Серый вылез из-под крыльца, где прятался от шумной толпы. – Я тоже пойду. Я в Нави еще не был. Интересно.
– Волки в Нави не живут, – заметил феникс.
– А я не жить, я посмотреть, – огрызнулся Серый. – И охранять. Леля одна не пойдет. Я с ней.
Леля посмотрела на своих необычных друзей – и вдруг почувствовала, как отпускает страх. Она не одна. У нее есть те, кто пойдет за ней хоть в Навь, хоть куда.
– Значит, решено, – сказала она, поворачиваясь к людям. – Я иду за Грань. А вы здесь… вы здесь держитесь. Пейте мои отвары, они хоть немного помогут. Не спите. Боритесь со сном. Ждите меня. Я вернусь.
– Леля… – староста обнял ее, прижал к себе крепко-крепко. – Дочка… береги себя.
– Сберегу, тятя, – шепнула она в ответ. – Обязательно сберегу.
Часть четвертая: Прощание
Ночь опустилась на деревню быстро, как всегда бывает в конце лета. Леля сидела на крыльце своего дома, глядя на звезды. Серый лежал у ее ног, феникс устроился на перилах, сложив крылья.
– Когда пойдем? – спросил волк.
– На рассвете, – ответила Леля. – Грань тоньше всего на рассвете и на закате. Когда день встречается с ночью.
– Ты готова? – феникс повернул голову, сверкнув глазом.
– Нет, – честно сказала Леля. – Но другого выхода нет.
Она смотрела на звезды и думала о деде Захаре. О том, как он учил ее различать травы, как рассказывал про Навь, про мир мертвых, про то, что живым туда хода нет. И вот теперь она идет именно туда.
– Леля, – Серый ткнулся носом ей в ладонь. – Ты чего боишься? Того, что там увидишь?
– Я боюсь не увидеть, – Леля погладила его по голове. – Я боюсь увидеть то, от чего нельзя будет отвернуться. Деда Захар говорил, что в Нави все правда. Вся правда о нас, о наших душах, о том, что мы есть на самом деле. Без прикрас. Без вранья. Я боюсь, что там увижу себя настоящую.
– А кто ты настоящая? – спросил феникс.
Леля задумалась. Кто она? Дочь Лады, как говорят люди? Просто травница, как знает сама? Подкидыш, найденный в лесу, как помнит с детства?
– Не знаю, – ответила она тихо. – Надеюсь, там узнаю.
Она еще долго сидела на крыльце, слушая ночные звуки. Где-то плакал ребенок – проснулся и звал мать. Где-то выла собака – та, что еще не заснула. Где-то скрипел колодезный журавль, хотя ветра не было. Жизнь продолжалась. Та, что осталась.
А на рассвете Леля встала, поцеловала спящего отца в лоб, погладила по голове, зашла в избу к деду Захару – он все так же сидел за столом, не просыпаясь – и пошла к лесу.
Феникс взлетел над головой, рассыпая искры. Серый бежал рядом, принюхиваясь.
– Туда? – спросил он, кивая на темную стену леса.
– Туда, – ответила Леля. – Где Грань.
И они вошли в лес, который уже начал засыпать.
Часть пятая: Грань
Они шли долго. Лес молчал – ни птиц, ни зверей, ни даже ветра в листве. Тишина была такой плотной, что Леля слышала, как бьется ее сердце, как кровь шумит в ушах, как Серый дышит, высунув язык.
– Близко, – сказал феникс, кружа над головой. – Я чую. Холодом тянет.
И действительно, Леля почувствовала. Воздух стал другим – плотнее, тяжелее. Дышать стало труднее, будто грудь сдавило невидимыми обручами. А потом деревья кончились.
Они стояли на краю поляны, но поляна эта была необычная. Трава на ней была серая, будто выцветшая. Деревья по краям стояли голые, хотя лето еще не кончилось. А в центре поляны висела… дымка. Прозрачная, чуть светящаяся, похожая на утренний туман, только плотнее.
– Грань, – выдохнула Леля.
Она подошла ближе. Туман колыхался, переливался, и сквозь него виднелось… что-то. Не лес, не поле, не небо. Что-то другое. Серое. Бескрайнее. Пустое.
– Там Навь? – спросила она.
– Там, – подтвердил феникс. – Ты готова?
Леля обернулась. Позади был лес – ее лес, родной, живой. Впереди – туман, за которым начиналось неизвестное.
– Готова, – сказала она, хотя голос дрогнул. – Идем.
Она шагнула в туман.
И мир исчез.
Часть шестая: В Нави
Первое, что почувствовала Леля, – холод. Не тот, что бывает зимой, когда щиплет щеки, и хочется закутаться в шубу. Другой холод – внутренний, проникающий в самую душу. Холод, от которого останавливается сердце и застывает кровь.
Она открыла глаза.
Вокруг было серо. Небо – серое, без солнца, без облаков, просто бесконечная серая муть. Земля под ногами – серая, похожая на пепел. Деревья – серые, без листьев, без коры, просто голые скелеты, тянущие ветки-кости к небу.
– Где мы? – прошептала Леля, и голос ее прозвучал глухо, будто из-под воды.
– В Нави, – ответил феникс. Огонь его перьев здесь, в этом сером мире, горел ярче, отбрасывая причудливые тени. – В мире мертвых.
– А где Серый?
Волк стоял рядом, но выглядел странно. Сквозь его шерсть просвечивали ребра, глаза горели зеленым, а из пасти шел пар.
– Я тут, – сказал он, и голос его тоже изменился – стал глубже, древнее. – Чую… много чего чую. Души. Память. Боль.
– Нам туда, – феникс махнул крылом в сторону горизонта, где виднелись какие-то очертания. – Там Закатные пределы. Там живет тот, кто вам нужен.
– Кто? – спросила Леля.
– Хранитель. Сын Кощея. Тот, кто держит ключи от снов и смерти. Если кто и может остановить эту хворь, то только он.
– И он просто так согласится помочь? – усомнилась Леля.
Феникс посмотрел на нее долгим, странным взглядом.
– Не просто так, – сказал он. – Никто в Нави ничего не делает просто так. За все надо платить. Готова ли ты заплатить?
Леля посмотрела на серое небо, на мертвые деревья, на свои руки, которые здесь казались почти прозрачными. Вспомнила деда Захара, спящих людей, отца, который остался один.
– Готова, – сказала она твердо. – За любую цену.
– Тогда идем, – феникс взлетел. – И да хранит тебя Лада. Потому что здесь, в Нави, ее власть кончается.
И они пошли через серую пустоту туда, где на горизонте уже угадывались очертания дворца – черного, высокого, сложенного из полированной кости и застывшего времени.
Глава 3. Хозяин Закатных пределов
Часть первая: Дорога через пустоту
Они шли долго. Сколько именно – Леля не могла определить. В этом мире не было солнца, которое отмечало бы ход времени, не было теней, которые удлинялись бы к вечеру. Было только серое небо, серая земля и бесконечная тишина, которую нарушали лишь их собственные шаги.
Серый бежал рядом, но Леля видела, как тяжело ему дается этот путь. Сквозь его шерсть все явственнее проступали очертания скелета – ребра, позвоночник, кости лап. Глаза горели зеленым огнем, а дыхание вырывалось из пасти облаками пара, хотя здесь, в Нави, было не холодно в привычном понимании – был просто холод, проникающий в самую суть, замораживающий не тело, а душу.
– Ты как? – спросила Леля, касаясь его загривка.
Шерсть под пальцами была жесткой и какой-то… мертвой. Неживой.
– Держусь, – ответил волк, но голос его звучал глуше обычного. – Здесь плохо, Леля. Здесь не место живому. Я чувствую, как что-то тянет из меня силу. Как будто я таю.
– Терпи, – Леля сжала его шерсть в кулаке. – Мы скоро. Феникс сказал, уже близко.
Феникс летел впереди, и его огненные перья разгоняли серую мглу, оставляя за собой светящийся след. Здесь, в Нави, он выглядел иначе – больше, величественнее, и пламя его горело не оранжево-золотым, а холодным голубоватым светом, похожим на свет далеких звезд.
– Смотрите, – сказал он, останавливаясь и делая круг в воздухе. – Закатные пределы.
Леля подняла голову и замерла.
Впереди, насколько хватало глаз, простиралась равнина, усеянная чем-то, что издалека казалось камнями. Но когда они подошли ближе, Леля поняла: это не камни. Это были сны.
Они лежали повсюду – застывшие, прозрачные, как куски льда неправильной формы. В каждом из них что-то двигалось, мерцало, жило своей жизнью. В одном Леля увидела поле цветущих васильков и девушку, бегущую по нему босиком. В другом – битву, воинов, сталкивающихся мечами в вечном, никогда не завершающемся сражении. В третьем – любовников, замерших в объятиях, их губы почти соприкасались, но поцелуй никогда не завершался.
– Это сны людей? – спросила Леля шепотом, боясь нарушить эту застывшую красоту.
– Бывших людей, – поправил феникс. – Тех, кто умер. Их сны остаются здесь, в Закатных пределах. Они хранятся вечно. Иногда Хозяин смотрит их, пытаясь понять, что такое чувствовать.
– Хозяин?
– Костомор. Сын Кощея. Хранитель этого места.
Леля шла между застывшими снами, и сердце ее сжималось от странной, незнакомой тоски. Столько жизней, столько чувств, столько боли и радости – все застыло здесь, в этой серой пустоте, и никогда уже не станет живым.
– А есть среди них сны из моей деревни? – спросила она вдруг.
Феникс помолчал, потом ответил:
– Наверное. Те, кто уже умер. Но новые… новые сны сюда не попадают. Они застревают на Грани. Та болезнь, что пришла в вашу деревню – она не дает людям ни жить, ни умирать. Они спят, но сны их не уходят в Навь. Они так и остаются в телах, запертые, как в клетке. Это нарушает равновесие.
– Поэтому мы здесь, – кивнула Леля. – Чтобы восстановить равновесие.
Она посмотрела вперед. Там, где поле снов заканчивалось, начиналось нечто иное. Черное, высокое, устремленное в серое небо. Дворец из кости.
Часть вторая: Врата из полированной кости
Дворец Костомора был сложен из костей. Леля поняла это не сразу – сначала ей показалось, что это просто белый камень, отполированный до блеска. Но чем ближе она подходила, тем яснее видела: каждая колонна, каждая балка, каждый завиток резьбы были сделаны из костей. Разных. Человеческих и не очень, огромных и крошечных, гладких и шершавых.
У входа стояли стражи.
Они были безликими – вообще без лиц. Гладкие костяные пластины вместо лиц, пустота вместо глаз. В руках они держали мечи – тоже из кости, длинные, чуть светящиеся в полумраке.
– Кто идет? – спросил один из них. Голос у него был такой, будто ветер дует в пустую пещеру – никаких эмоций, никакой жизни.
– Я Леля, травница из деревни Ключи, – сказала Леля, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Я пришла к Хозяину Закатных пределов. Мне нужно говорить с ним.
– Хозяин не принимает живых, – ответил страж.
– Сегодня примет, – Леля сделала шаг вперед.
Страж вскинул меч, преграждая путь. Движение было быстрым, почти неуловимым – и абсолютно безжизненным, как у хорошо сработанной машины.
– Хозяин не принимает живых, – повторил он тем же ровным голосом.
– Слышь, костяная башка, – Серый вышел вперед, оскалившись, – ты может, не понял? Мы по делу. По важному. У нас люди мрут. А точнее, не мрут, а спят. И нам нужно…
– Хозяин не принимает живых, – в третий раз повторил страж, и в голосе его не появилось ни капли раздражения или гнева. Просто констатация факта, как у камня, который падает вниз, потому что так велит закон тяготения.
– Да что ж ты… – начал Серый, но Леля положила руку ему на загривок, останавливая.
– Подожди, – сказала она тихо. – Здесь по-другому. Здесь сила не работает.
Она посмотрела на стража, на его пустое костяное лицо, на меч, замерший в воздухе, и вдруг поняла. Эти существа не чувствуют. Они просто выполняют приказ. Их нельзя уговорить, разжалобить, обмануть. Они как сама смерть – беспристрастны и неумолимы.
– Феникс, – позвала она. – Ты можешь…?
– Могу, – птица спланировала вниз и села прямо перед стражем, расправив крылья. Голубое пламя взметнулось вверх, осветив костяное лицо. – Я Огненная птица. Я была здесь раньше. Я знаю Хозяина. Проводи нас.
Страж замер, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом опустил меч.
– Хозяин ждет, – сказал он.
– Ждет? – удивилась Леля. – Откуда он знал?
– Хозяин знает многое, – ответил страж и отступил в сторону, открывая проход.
Врата бесшумно распахнулись внутрь, и Леля шагнула во дворец.
Часть третья: Трон из застывших снов
Внутри дворец оказался еще огромнее, чем снаружи. Высокие своды уходили в бесконечность, теряясь в серой мгле. Стены были покрыты резьбой – сложными узорами из костей, сплетающихся в причудливые картины. Леля различала сцены охоты, битв, любви, смерти – все застывшее, вечное, прекрасное и ужасное одновременно.
Они шли по бесконечному коридору, и шаги их гулко отдавались в тишине. Серый прижимался к Лелиной ноге, феникс летел низко над головой, рассыпая искры.
– Я чувствую его, – прошептал волк. – Он близко. Он холодный, Леля. Холоднее всего, что я когда-либо чуял.
– Я тоже чувствую, – ответила Леля. – У меня мурашки по коже.
Коридор кончился, и они вышли в огромный зал.
Зал был круглым, с куполообразным потолком, в центре которого зияла пустота – не дыра, а именно пустота, отсутствие чего бы то ни было, даже серого цвета. Стены зала были сложены из прозрачных блоков, в которых застыли сны – тысячи, десятки тысяч снов. Они мерцали, переливались, жили своей тайной жизнью, освещая зал мягким, призрачным светом.
А в центре зала, на возвышении из полированной кости, стоял трон.
Трон был сделан из снов. Леля не понимала, как это возможно, но видела: он переливался, менял очертания, тек, как вода, и в то же время оставался твердым, нерушимым. В нем мелькали лица, пейзажи, события – все сны, которые когда-либо видели люди, все в одном троне.
И на этом троне сидел Он.
Костомор.
Леля смотрела на него и забывала дышать.
Он был прекрасен той особенной красотой, которая не принадлежит миру живых. Бледный, как первый снег, с кожей, напоминающей фарфор – тонкий, почти прозрачный, с синеватыми прожилками вен на висках. Волосы его были белы – не седые, а именно белые, как свежевыпавший снег или как береста, длинные, прямые, падающие на плечи и спину тяжелой волной.
Но главное были глаза.
Он поднял голову, и Леля встретилась с ним взглядом.
Глаза Костомора были светлыми – такими светлыми, что почти бесцветными, с едва уловимым серо-голубым оттенком, как лед на глубоком озере. В них не было тепла, не было жизни, не было даже холода в привычном понимании – в них было отсутствие всего. Пустота. Бесконечная, древняя, мудрая пустота, которая видела рождение и смерть тысяч поколений и осталась равнодушной.
Но когда этот взгляд остановился на Лели, в пустоте мелькнуло что-то. Что-то быстрое, неуловимое – может быть, удивление? Или любопытство? Или просто игра света в ледяных глазах?
– Живая, – сказал Костомор.
Голос его был таким же, как глаза – холодным, глубоким, лишенным эмоций. Но в нем слышалось что-то еще – древняя усталость, бесконечная скука и… удивление? Да, определенно удивление.
– Живая, – повторил он, чуть склонив голову. – Как давно сюда не заходили живые. Я думал, люди забыли дорогу.
– Я не забыла, – Леля сделала шаг вперед, потом еще один. Сердце ее колотилось где-то в горле, но она заставила себя идти ровно, не показывая страха. – Я пришла требовать ответа.
– Требовать? – В бесцветных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. – Требовать ответа от Хозяина Закатных пределов? Ты смелая, живая. Или глупая. Я еще не решил.
– Я не глупая, – Леля остановилась в нескольких шагах от трона, задрав голову, чтобы видеть его лицо. – И не смелая. Просто мне терять нечего. Люди в моей деревне умирают. Не умирают даже – спят. Спят мертвым сном и не просыпаются. А ты… ты сидишь здесь, в своей костяной красивой тюрьме, и даже не знаешь, что твоя магия убивает невинных!
Часть четвертая: Ледяное спокойствие
Костомор слушал ее молча. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одна ресница не шелохнулась. Он сидел неподвижно, как статуя, и только глаза его слегка сузились, когда Леля закончила свою гневную речь.
– Твоя деревня, – повторил он задумчиво. – Люди спят. Ты думаешь, это я?
– А кто же? – Леля сжала кулаки. – Я чувствую твою магию. Холодную, липкую, чужую. Она везде – в лесу, в полях, в домах. Она тянет жизнь из людей. Она…
– Осечка, – перебил ее Костомор.
– Что?
– Осечка, – повторил он, и в голосе его впервые прозвучало что-то похожее на… досаду? Нет, слишком сильное чувство. Скорее легкое неудовольствие, как у человека, который обнаружил пятно на любимой одежде. – Я собирал угасающие души. Те, что готовы перейти Грань. Это моя работа. Я собираю их, чтобы они не застревали между мирами, не становились призраками. Обычно это происходит тихо, незаметно. Но в этот раз… – Он сделал паузу. – В этот раз Грань оказалась тоньше, чем я думал. Слишком много смертей за последнее время. Слишком много горя. Грань истончилась, и часть моей магии выплеснулась в Явь.
– Выплеснулась? – Леля не верила своим ушам. – Ты хочешь сказать, что это просто… случайность?
– Именно, – Костомор чуть наклонил голову. – Мне нет дела до твоей деревни, живая. Мне нет дела до живых вообще. Вы приходите и уходите, как листья на ветру. Зачем мне тратить на вас время?
– Но люди спят! – Леля шагнула к трону, и Серый предостерегающе зарычал, но она не обратила внимания. – Они не просыпаются! Дед Захар, мой учитель, сидит за столом уже вторые сутки и не двигается! Дети на улицах засыпают! Животные! Все! А ты говоришь – случайность?!
– Говорю, – спокойно ответил Костомор. – И это правда. Мне нет резона врать тебе, живая. Я не человек, чтобы лгать. Я говорю то, что есть. То, что случилось – ошибка. Непреднамеренная. Но это ничего не меняет.
– Как ничего не меняет? – Леля растерялась. – Ты можешь это исправить!
– Могу, – согласился Костомор.
– Так исправь!
Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Потом медленно поднялся с трона.
И вот тут Леля поняла, насколько он огромен.
На троне он казался просто высоким, стройным, изящным. Но когда встал в полный рост, Леля увидела, что он возвышается над ней почти на две головы. Плечи его были широки, но худ – та особенная худоба, которая бывает у людей, долго болевших, только Костомор не болел, он просто не был живым в привычном смысле. Одежда – длинный черный кафтан, расшитый серебряными нитями, с узорами из засушенных трав и костей птиц – делала его похожим на древнего царя из забытых легенд.
Он сделал шаг к Лели, и она почувствовала холод. Не физический – холод проникал внутрь, замораживал чувства, мысли, саму душу.
– Ты пахнешь жизнью, – сказал Костомор, останавливаясь в шаге от нее. – Так пахнут цветы весной, так пахнет молоко, так пахнут новорожденные. Я забыл этот запах. Тысячи лет я не чувствовал его так близко.
Он поднял руку и медленно, очень медленно протянул ее к Лелиному лицу. Леля замерла, не в силах пошевелиться – не от страха, а от какого-то странного оцепенения, которое навевал его взгляд.
Холодные пальцы коснулись ее щеки.
И мир взорвался.
Часть пятая: Прикосновение
Леля закричала.
Не от боли – от неожиданности. Там, где его пальцы касались ее кожи, она чувствовала… всё. Сразу. Свою жизнь, свои чувства, свои воспоминания – все это вдруг стало ярче, острее, реальнее. Она видела себя как будто со стороны – каждую клеточку своего тела, каждую мысль, каждое желание. И одновременно она чувствовала его – пустоту, холод, бесконечную тоску по тому, чего никогда не было.
– Что ты делаешь? – выдохнула она, пытаясь отстраниться, но не могла.
– Изучаю, – ответил Костомор. Голос его звучал отстраненно, как у ученого, рассматривающего бабочку под стеклом. – Ты так ярко чувствуешь. Тепло. Страх. Гнев. Любовь к тем спящим. Отчаяние. Это… интересно. Я не чувствую этого. Никогда не чувствовал.
Он убрал руку, и Леля покачнулась, едва не упав. Серый подхватил ее, подставив бок.
– Ты… – начала она, но слова застревали в горле.
– Я не чувствую, – повторил Костомор, глядя на свою руку так, будто видел ее впервые. – Я знаю, что такое тепло, теоретически. Знаю, что такое боль. Знаю, что такое радость. Но не чувствую. Для меня это просто слова. Пустые звуки. Ты для меня – как книга, написанная на языке, которого я не понимаю. Я вижу буквы, но не слышу музыки.
– Это ужасно, – прошептала Леля.
– Возможно, – согласился Костомор. – Я не знаю. Я не могу сравнить. Я всегда был таким. Мой отец – такой же. Мы хранители Нави. Нам не нужны чувства. Они мешают. Они заставляют ошибаться. Они делают слабым.
– И поэтому ты не хочешь помочь моей деревне?
– Я не сказал, что не хочу, – Костомор вернулся к трону, но не сел, а встал рядом, опершись рукой о подлокотник. – Я сказал, что могу. Но зачем мне это?
– Затем, что люди страдают!
– Люди всегда страдают. Это их природа. Страдать, радоваться, любить, ненавидеть – и умирать. Я видел это миллионы раз. Почему твоя деревня должна быть исключением?
– Потому что… – Леля запнулась, не зная, что ответить. Потому что это мои люди? Потому что я их люблю? Потому что не могу смотреть, как они угасают? – Потому что это неправильно. Они не должны страдать из-за твоей ошибки.
– Ошибка, – задумчиво повторил Костомор. – Ты права. Это моя ошибка. Но ошибка – не преступление. Я не обязан ее исправлять. В Нави другие законы.
– А какие у вас законы? – зло спросила Леля. – Ничего не чувствовать, никому не помогать, сидеть в своем костяном дворце и смотреть на чужие сны?
– Примерно так, – Костомор чуть наклонил голову, и в бесцветных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. – Ты быстро учишься, живая.
– Леля, – сказала она. – Меня зовут Леля.
– Леля, – повторил он, и в том, как он произнес ее имя – медленно, смакуя каждый звук – было что-то странное, почти интимное. – Красивое имя. Весеннее. Подходит тебе.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.